71-й был поражен изумлением и замешательством. Многие солдаты подчинились командиру и уходили прочь от врага. Некоторые даже бежали, в то время как сэр Натаниэль придержал коня и привстал на стременах.

— Семьдесят первый!! — Это походило на визг. — Кругом! И отступать!

Пронзительные команды заставляли послушных торопиться, но по меньшей мере половина батальона осталась в строю, хотя мало кто теперь смотрел на врага. Вместо этого они неуверенно поглядывали на товарищей или на своих растерянных офицеров.

— Быстрее! — кричал сэр Натаниэль.

Шарп сделал шаг вперед.

— Семьдесят первый! Стой! Лицом к фронту!

Майор Маккензи, пожалуй, самый толковый из офицеров 71-го, вскинул руки и повторил приказ Шарпа:

— Стой! Лицом к фронту!

Французская мушкетная пуля ударила Джона Маккензи в голову, сбив кивер в облаке кровавых брызг.

— Отступать! — еще громче взвизгнул Пикок.

В этот момент Шарп увидел, как невысокий шотландский солдат пробежал четыре или пять шагов в сторону Пикока, опустился на одно колено и прицелился из мушкета. Кивер либо упал с него, либо был сбит, открывая копну спутанных рыжих волос. Он нажал на спусковой крючок, и пуля, должно быть, прошла совсем рядом с Пикоком, который едва не свалился с лошади, прежде чем выкрикнуть последнюю неистовую команду: «Отступать!» — и пустить коня в галоп так быстро, как только могло нести животное.

— Семьдесят первый! — снова взревел Шарп. — Стоять твердо! Лицом к фронту! — Он когда-то был сержантом и обладал голосом, способным перекрыть шум битвы. Услышав его, десятки беглецов остановились и со страхом повернулись обратно к французам.

Французская колонна, видя замешательство и страх в батальоне, прибавила шагу. Около половины шотландцев не сдвинулись с места, и эти люди дали нестройный залп, выкосивший значительную часть передней шеренги колонны. Офицеры и сержанты орали на солдат, заставляя их вернуться в строй и стрелять.

— Шотландцы не бегут! — кричал сержант. — Сражайтесь, ублюдки, сражайтесь!

Шарп обернулся и увидел, что вторая французская колонна, противостоящая его людям, очевидно, сочла хаос, охвативший 71-й, доказательством победы и перешла на бег, спотыкаясь о тела, но уверенная, что ненавистные красные мундиры теперь станут легкой добычей. А эти красные мундиры, люди Шарпа, видели, как дрогнул 71-й, и боялись того, что должно было случиться. Если французам удастся прорваться сквозь дрожащую линию 71-го, сотни вражеских пехотинцев хлынут в тыл батальона Шарпа. За ними последуют другие французы. Конная артиллерия и кавалерия расширят брешь в британской обороне и прорубят путь к пунктам снабжения. Бойня будет ужасающей, а потери столь сокрушительными, что Веллингтон, вероятно, будет вынужден отступить в высокие Пиренеи просто ради того, чтобы спасти остатки армии от уничтожения.

Шарп сделал несколько шагов, чтобы присоединиться к сэру Джоэлу.

— Вы сказали, что Носатый ведет подкрепления через мост?

— Они переправлялись, когда мы уезжали.

— Слава Богу. Возможно, им придется останавливать этих ублюдков. И, прошу вас, сэр, отойдите за мои центральные роты. В своей треуголке вы — отличная мишень для этих мерзавцев. — Он взял сэра Джоэла за руку и довольно бесцеремонно отвел его за строй.

Теперь он слышал крики французов, радостные не потому, что те уже победили, а потому, что поверили в возможность победы. В то же время он слышал ритмичные залпы своих людей, а слева вёл огонь 71-й полк, хотя и более беспорядочный. Во всяком случае та его часть, что сохранила рассудок и продолжала держать строй. Потери за батальоном Шарпа росли. Убитые лежали на мокрой траве, большинство раненых оставались рядом с ними, лишь немногим оркестранты помогали добраться до хирургов в амбаре фермы. Он окинул взглядом линию и увидел внезапный фонтан крови, когда ядро прорезало голову колонны. Затем шквал картечи хлестнул по левому флангу врага, и французские крики стихли, хотя барабанщики все еще гнали их вперед. Пятьдесят ярдов, может, меньше.

— Сержант-майор! — крикнул Шарп.

Он не был уверен, что должен делать, знал лишь, что видит британскую линию на грани поражения от французской колонны — ближе к краху, чем когда-либо на его памяти, — и он обязан это остановить.

— Сержант-майор!

Пэт Харпер подбежал из строя.

— Сэр?

— Ты ранен, Пэт? — Правая сторона зеленой куртки Харпера была густо залита кровью.

— Это кровь Пирса. Бедняге попали в шею.

— Мы примыкаем клинки и идем на этих ублюдков.

— Клинки? — спросил сэр Джоэл.

— На языке стрелков это штыки, сэр, — коротко пояснил Шарп, затем глубоко вздохнул. — Южный Эссекс! Примкнуть клинки!

— Примкнуть штыки! — проревел Харпер.

С примкнутыми штыками темп залпового огня замедлится, но Шарп считал, что эту цену придется заплатить.

Он посмотрел на сэра Джоэла.

— Ради Бога, сэр, держитесь позади. Если нас сомнут, садитесь на коня и скачите во весь опор.

Он не стал ждать ответа, а протиснулся между четвертой и пятой ротами, чтобы встать прямо перед батальоном. Он слышал щелчки надеваемых на стволы трехгранных штыков и примыкаемых к винтовкам длинных штык-ножей, затем обнажил свой палаш. В огромных руках Харпера было семиствольное залповое ружье.

— Эта штука заряжена?

— Двойной заряд, сэр. Как советовал тот черный парень.

— Тогда сбросим их с этого гребаного холма.

Шарп гадал, не сошел ли он с ума, решившись на штыковую атаку, прежде чем мушкеты перебили достаточно врагов, но тут увидел, что у большинства французов в первой шеренге колонны в руках были шомполы. Должно быть, они только что выстрелили, а значит, не смогут выстрелить снова, пока не зарядят оружие и не подсыплют порох на полку — дело трудное на ходу.

— Южный Эссекс! — крикнул он. — В атаку!

— Убить ублюдков! — взревел Харпер, и, побежав на врага, Шарп услышал, как его люди выкрикивают свое новое прозвище:

— Убийцы! Убийцы!

Французы остановились. Некоторые хотели перезарядить ружья, но большинство просто увидели надвигающиеся на них клинки и поспешили выхватить свои штыки. Пусть они превосходили батальон Шарпа втрое или вчетверо, вид штыка внушал ужас, не говоря уж о целой линии стали. Еще одно ядро прорезало колонну, перепахав три ряда людей, швырнув их мушкеты и кровь в непрекращающийся дождь.

Шарпу было страшно. Да и только дурак не испугался бы, ведя штыковую атаку на превосходящую массу вражеских войск, но он также ощущал и ликование. Это был его мир, единственное дело, в котором он был действительно хорош. Он понимал, что в нем кипит опасная ярость, ярость от мысли, что он противостоит всему проклятому миру. И он умел драться, видит Бог, он умел драться, и ни один чертов француз не мог устоять перед ним. Сердце колотилось, он знал, что кричит, но что именно сам не ведал и не особо по этому поводу заботился. Его работой теперь было убивать, и он знал свое дело.

Проклятые французы сочли, что побеждают, но Шарп, черт возьми, докажет ублюдкам, как они ошибаются.

Шарп пытался вспомнить, когда в последний раз обнажал палаш в гневе. У большого клинка была деревянная рукоять, становившаяся скользкой от крови, поэтому он купил полоску рыбьей кожи, обклеил ею рукоять и обмотал проволокой. Ладонь была мокрой от дождя, но палаш лежал в руке надежно. Он бежал на шаг впереди своих кричащих людей, высматривая врага, и увидел офицера, сжимающего тонкую пехотную шпагу, а позади офицера французы застыли, не зная, то ли заканчивать зарядку мушкетов, то ли доставать штыки.

— Они покойники! — крикнул Шарп.

— Убивайте их! — отозвался Харпер и нажал на спуск залпового ружья.

Семь стволов абордажного ружья изрыгнули дым и смерть. Французского офицера отбросило назад, и вместе с ним рухнули трое или четверо солдат, открыв брешь в первой шеренге. Шарп прыгнул в нее, выбросив палаш вперед, так что тот вонзился в живот врага. Он вырвал клинок, отбил в сторону мушкет и рубанул снизу вверх, рассекая руку другого солдата. Харпер швырнул разряженное абордажное ружье назад, где оно могло пролежать до исхода битвы, и выхватил штык-нож. Клинок был всего двадцать три дюйма в длину, но орудовал им огромный ирландец, обладавший силой по меньшей мере двух мужчин. Харпер вогнал сталь в живот противника, приподнял его, затем, используя штык-нож, чтобы нести свою жертву, с размаху швырнул умирающего на соседний ряд, сбив с ног двоих, прежде чем высвободить лезвие и полоснуть им по шее еще одного. Он кричал на родном гэльском. Шарп однажды спросил его, что означает этот боевой клич, и Харпер лишь отмахнулся: «Как обычно, сэр, я говорю им, что их мамашам следовало бы выходить замуж за их папаш».

— Ублюдок! — рявкнул Харпер, переходя на английский. Молодой француз ткнул мушкетом ему в живот, к счастью, без примкнутого штыка, и Харпер схватил его за длинные волосы, дернул вперед и перерезал горло штык-ножом, заливая зеленую куртку еще большим количеством крови.

Шарп теперь ступал по телам своих жертв, но каким-то образом сохранял равновесие. Он использовал палаш как копье, нанося сильные и злобные колющие удары, ибо давка была слишком плотной для размашистых рубящих взмахов длинного клинка. Палаш лязгал о мушкетные стволы или состругивал длинные щепки с их лож, но снова и снова пронзал животы или груди, так что длинное лезвие сочилось кровью. В основном он молчал, выбирая следующего врага в тот момент, когда умирал предыдущий. Он чувствовал, как его окутывает странное боевое спокойствие, тишина вопреки выстрелам и крикам, и ощущение замедлившегося времени. Он знал, что шансы на его собственную смерть или тяжелое увечье высоки, но чувствовал себя неуязвимым, вдвое быстрее своих врагов. Он был смертью в зеленой куртке, стрелком. Какая-то малая часть его сознания беспокоилась, что его людей могут смять и что ему следовало бы быть позади них, готовым поддержать любой угрожаемый участок своей линии, но он не мог позволить своим людям сойтись в тесном объятии штыковой атаки и не возглавить их.

Слева от Шарпа мелькнул штык. Он зацепил рукав куртки, прорвал ткань, и Шарп почувствовал, как сталь скользнула по ребрам. Он ударил стоящего впереди гардой палаша, затем повернулся влево и увидел, как сержант Хендерсон уничтожает человека, нанесшего удар штыком. Хендерсон каким-то образом раздобыл топор пионера[10] и теперь превращал череп француза в крошево из костей, крови и размозженного мозга.

— Ублюдок! — прохрипел Хендерсон. — Виноват, сэр, надо было достать его раньше.

— Спасибо, Джо!

Два ядра прошили плотные французские ряды, а два заряда картечи превратили крайние восточные шеренги в кровавое месиво. Сэм Андерсон, понял Шарп, должно быть, развернул еще одну девятифунтовку себе на помощь. Шарп отбил выпад штыка и выбросил палаш вперед, заставив француза рухнуть на колени. За этим человеком стояла шеренга барабанщиков, сплошь мальчишки, никому не больше двенадцати лет. Большинство из них все еще пытались бить в свои барабаны в том же ритме, что и барабанщики в глубине колонны, но некоторые просто в ужасе глазели на Шарпа и Харпера, возникших перед ними, залитых кровью.

— Не убивать мальчишек! — проревел Шарп.

— Мелкие ублюдки, — прорычал Харпер, схватил ребенка за куртку и швырнул его, вместе с барабаном, через плечо. Один из мальчиков, храбрее или глупее остальных, вытащил свою саблю-брикет, короткий тесак не длиннее винтовочного штыка, выдаваемый барабанщикам в качестве символического оружия. Мальчишка визжал от ужаса: «C’est l’enfer, Maman![11]», но все же нашел мужество ткнуть своим жалким клинком в сторону Харпера. Тот же просто ударил его по голове латунной рукоятью штык-ножа. Этот удар должен был проломить парню череп, а затем наступил мальчику на живот, выпуская кишки солдату в следующей шеренге.

— Не так быстро, Пэт! — крикнул Шарп. Он беспокоился, что их продвижение превращает атаку в клин, с ним и Харпером на острие. — Дай остальным подтянуться.

Харпер был во власти своей личной ярости. Шарп видел огромного ирландца во многих драках, будь то на полях сражений или в тавернах, и знал, какое наслаждение тот черпает в бою. Каждая схватка, догадывался Шарп, была местью судьбе, загнавшей гордого ирландца в британскую армию, и теперь французская пехота расплачивалась за это.

И все же Харпер рвался вперед, истребляя людей перед собой и заставляя Шарпа не отставать, чтобы прикрывать левый бок ирландца. Джо Хендерсон исчез, но Шарп внезапно заметил слева двух португальских пехотинцев. Свидетельство того, что кто-то вливает в бой подкрепления.

— Я хочу эту чертову кукушку! — вдруг крикнул Харпер, и Шарп увидел впереди блеск золотого металла и узнал Орла, находившегося, может быть, в десяти рядах в глубине французской колонны. Орел венчал древко, с которого свисал трехцветный флаг с золотой бахромой, поникший, тяжелый от дождя.

— Знамя! — взревел Шарп и обеими руками вонзил свой тяжелый палаш в грудь французского сержанта. Он почувствовал, как ломаются ребра, когда клинок прошел насквозь, затем повернул палаш и выдернул его. Рядом выстрелил мушкет, и пуля ударила в ложу винтовки Шарпа, вогнав деревянную щепку в его правое бедро. Он пошатнулся влево, столкнувшись с одним из португальцев, но этот внезапный толчок спас его от штыкового удара, и он снова нанес колющий удар палашом, вонзая его в шею вражеского солдата.

— Знамя! — снова крикнул он. — Оно наше!

— Оно мое! — проревел Харпер. Его штык-нож гротескно изогнулся, и теперь он использовал французский мушкет как дубину, забивая врагов. Шарп пожалел, что не может найти топор пионера, которым орудовал Джо Хендерсон, но заподозрил, что тот остался где-то в нескольких шагах позади, затерянный в груде трупов и умирающих, как вдруг топор появился снова в самой гуще боя. Человек, яростно осыпая проклятиями французов и расталкивая низкорослых португальцев, врезался во французские ряды, нанося опасные удары топором, один из которых едва не задел Шарпа.

Это был Клаутер, который визжал на языке, незнакомом Шарпу, и прорубал кровавую просеку к Орлу, когда тот внезапно исчез в месиве крови, сломанных мушкетов и криков. Это еще одно ядро девятифунтовки пронеслось сквозь колонну, и когда грохот стих, Шарп услышал крики своих людей:

— Знамя! Знамя!

Орел поднялся над строем снова. Промокший под дождем флаг выглядел рваным и потрепанным. Ходили слухи, что Наполеон лично вручал знамена своим батальонам, и защита стяга была священным долгом каждого французского солдата. Барабанщики в глубине колонны, казалось, забили быстрее, и когда они сделали паузу, враги хором выкрикнули свой боевой клич: «Vive l’Empereur!», но Шарп почувствовал, что крик был уже не столь полон энтузиазма, как прежде. Дождь, необходимость карабкаться на вершину холма, смертоносный пушечный огонь и смерть, несомая штыками, подтачивали решимость французов.

Тот, кто держал Орла теперь, раскачивал его влево и вправо, пытаясь расправить мокрый триколор, и это зрелище, казалось, придало сил людям Шарпа и их португальским помощникам. Харпер забивал людей насмерть, Клаутер рубил их топором, и, по мере того как двое огромных мужчин пробивались вперед, они расчищали путь для солдат в красных мундирах, которые теснились за их спинами. Еще одно ядро прорезало французские ряды, и Шарп понадеялся, что Сэм Андерсон видит, как глубоко внутри колонны теперь находятся его люди. Иной звук привлек внимание Шарпа, и он бросил взгляд налево. Над французами, атакующими 71-й полк, взорвалась шрапнель. Шотландский батальон каким-то образом сумел перегруппироваться и, как и люди Шарпа, теснил французов обратно вниз по длинному склону при поддержке тех же португальских подкреплений, что сражались с людьми Шарпа. Сэм Андерсон, да благословит его Господь, использовал гаубицу и как минимум две длинные девятифунтовки, чтобы сеять смерть в атакующих колоннах французов.

Вожделенный Орел был уже совсем близко, всего в пяти шеренгах, и Клаутер с Харпером дрались как одержимые. Харпер подобрал брошенный штык-нож и использовал французский труп как щит, тараня им врагов, пока Клаутер выпускал людям кишки мощными взмахами топора. Оба были пропитаны кровью, которую медленно разбавлял дождь, и оба кричали на своих родных языках, прорубая путь к сверкающему Орлу.

Шарп двинулся, чтобы прикрыть левый бок Клаутера, где коренастый француз только что убил маленького португальского солдата и уже отводил мушкет для нового удара штыком. У него не было ни единого шанса. Топор Клаутера врезался ему в висок, раздробив череп. Шарп перешагнул через мертвого португальца и рубанул своим палашом, раскалывая еще одну голову. Кивер убитого застрял на клинке, который Шарп тут же вогнал в живот молодого парня. Юнец закричал, зовя мать, и осел на землю, а Клаутер воспользовался моментом для еще одного свирепого удара, но рукоять топора настолько пропиталась кровью, что выскользнула из рук. Шарп опустил палаш, отбивая выпад штыка, и тут Клаутер выхватил тот самый тяжелый кавалерийский палаш, что дал ему Шарп, и рубанул наотмашь с такой силой, что Шарпу показалось, будто врага разрубит пополам.

— Знатный тесак, сэр, — прохрипел Клаутер.

Шарп перешагнул через груду кишок, вываленных ударом Клаутера, пронзил еще одного человека в живот, провернул клинок и выдернул его. Четыре шеренги до Орла!

— Я хочу этого чертова Орла! — заорал он и увидел, как французский офицер схватил знаменосца за локоть и потащил назад. Знаменосец, должно быть, споткнулся, потому что флаг снова упал, и неумолимая барабанная дробь сбилась. Очередное ядро пронеслось сквозь ряды синих мундиров, взметнув веер крови и обломков мушкетов.

— Вперед! — крикнул Шарп, пытаясь прорубиться и проколоть себе путь через четыре шеренги, отделявшие его от трофея.

И вдруг шеренг не стало. Как и Орла. Французы бежали! Ряды колонны рассыпались, и теперь враги неслись вниз по склону, спасаясь от той свирепости, с которой их встретили на вершине.

— Южный Эссекс! — крикнул Шарп. Голос его охрип, в горле пересохло. — Стой! Перезаряжай!

Сержанты повторили его приказы вдоль строя. Слева от него Легкая рота вела огонь по бегущим французам. Стрелки выбивали уцелевших офицеров. Тут же дрогнула и колонна, штурмовавшая 71-й. Они были свидетелями разгрома соседней атакующей колонны, но сами уперлись в батальон ожесточенных шотландцев, которые упрямо отказывались уступать и пяди земли.

— Легкая рота! — крикнул Шарп. — Огонь влево!

Снаряд гаубицы взорвался над головами французов, когда Легкая рота Шарпа открыла огонь по оставшейся колонне. Паника, охватившая первую колонну, перекинулась на вторую, и люди в синих мундирах начали отступать. Их преследовали выстрелы мушкетов и винтовок, а также улюлюканье защитников. Горстка французских офицеров попыталась сплотить своих людей, но стрелки были беспощадны. Офицеры падали один за другим, колонна сломала строй и французы в панике хлынули вниз по склону.

Заиграл волынщик. Пронзительный звук перекрывал улюлюканье и мушкетные выстрелы. «Откуда, черт возьми, тут взялся волынщик?» — удивился Шарп. Пикок поклялся, что не потерпит волынок в своем батальоне, но тем не менее одинокий волынщик играл, и шотландцы ликовали.

— Боже милостивый, — произнес Шарп и начал смеяться. Он вдруг почувствовал слабость и положил руку на плечо Харпера. — Мы сделали это, Пэт, черт подери.

— Тот ублюдок с Орлом ушел, — проворчал Харпер.

— Это было безумие, Пэт.

— Это была славная драка, сэр. Обратно на вершину?

— На вершину. Уведи бойцов за гребень.

Французские двенадцатифунтовки, которым больше не мешала собственная пехота, снова открыли огонь, и ядра застучали по верхнему склону.

— Боже, ну и бой. — Шарп, прихрамывая, побрел в гору, остановившись лишь раз, чтобы вытереть клинок пучком мокрой травы, затем осушил его о куртку мертвого француза и с лязгом вогнал в металлические ножны. — Надо сказать спасибо Сэму Андерсону, — сказал он Харперу.

— Вы ранены, сэр.

Толстая щепка, отколотая от ложи его винтовки, торчала из бедра.

— Вытащи ее, Пэт.

— Лучше бы хирургу это сделать, сэр.

— К черту хирурга, тащи.

Щепка вышла довольно легко, кровь не хлынула, так что Шарп рассудил, что рана пустяковая. Добравшись до вершины, он глянул влево и вправо. Строй красных мундиров и португальцев удержал всю линию холмов. Французы откатились в низину, оставив за собой склоны, усеянные ранеными и умирающими. Шарп шел, пока не скрылся из вида двенадцатифунтовок. Его батальон снова выстроился в линию, но линия эта прискорбно сократилась, и он вздрогнул при мысли о том, какие потери будут в рапорте.

— Будем надеяться, ублюдки не полезут снова, — сказал он Харперу. — Нас теперь и колонна церковных певчих в клочья порвет.

— Они тоже потеряли людей, сэр. Больше нашего.

— Надо переправить раненых на ферму. — Шарп пытался сообразить, что нужно сделать, хотя единственным его желанием было лечь на мокрую траву и уснуть. Он посмотрел на Легкую роту и с облегчением увидел, что Дэн Хэгмен жив. — Дэн!

Хэгмен подошел с встревоженным видом.

— Вы ранены, мистер Шарп?

— Царапина, Дэн.

— Ну и драка была, сэр.

— Была. Займи позицию на гребне, голову не высовывай и приглядывай за ублюдками для нас. Кричи, если покажется, что они вдруг захотели добавки.

— Они не вернутся, мистер Шарп, не после того, что мы с ними сделали.

— Надеюсь, ты прав, Дэн. А теперь ступай.

Хэгмен лег на гребне, укрывшись за парой трупов в красных мундирах, а Шарп, прихрамывая, направился к группе офицеров позади батальона.

— Сегодня вечером будем копать могилы, Пэт.

— Лучше копать, чем в них лежать, сэр.

Питер д`Алембор отделился от собравшихся офицеров и поспешил к Шарпу. Он поморщился, увидев кровь, которой был пропитан Шарп.

— Мы провели быстрый подсчет, сэр.

— Помоги нам Бог, — сказал Шарп. — Говори.

Вместо ответа д`Алембор протянул клочок бумаги, на котором карандашом было нацарапано число 434.

— Это боеспособные, сэр, насколько я могу судить.

— Боже правый, — выдохнул Шарп. Он попытался вспомнить, сколько людей было у него в начале, и прикинул, что они потеряли убитыми и ранеными не меньше сотни.

— Некоторые раненые поправятся, сэр, — сказал д`Алембор.

— Будем надеяться, что все они поправятся, — ответил Шарп, зная, что будет удачей, если хотя бы половина раненых восстановится достаточно, чтобы вернуться в строй. Он сунул бумажку в патронную сумку. — Ты хорошо справился, Питер.

— Я ничего не сделал, сэр.

— Ты ввел подкрепления, верно? Откуда взялись португальцы?

— Папаша Хилл прислал их. Это был его последний резерв.

— Слава Богу за них. Мы потеряли кого-нибудь из командиров рот?

— Карлайн и Питерс, сэр, и Гарри Прайс ранен.

Шарп вздрогнул.

— Тяжело?

— Сломана рука, сэр, но жить будет.

— Тогда тебе лучше снова свести нас в восемь рот.

— Я так и думал, сэр.

— Жаль Карлайна, — сказал Шарп, — он подавал надежды. — Он похлопал д`Алембора по плечу. — Я хочу поблагодарить Сэма Андерсона, а потом проведать раненых, так что ты командуешь, пока я не вернусь. Если ублюдки полезут снова на холм, просто убивай их без разбора.

— Будет сделано, сэр, — ответил д`Алембор.

Шарп заметил в строю Чарли Веллера.

— Чарли!

Веллер подбежал к нему и, как и д`Алембор до этого, с ужасом посмотрел на кровь, пропитавшую Шарпа с головы до ног.

— Сэр?

— Беги на ферму, Чарли, и приведи мою лошадь. Не Сикораксу, а ту, что одолжил мне лорд Веллингтон.

— Есть, сэр! — Веллер, деревенский парень, любил возиться с лошадьми и радовался любой возможности проехаться верхом.

— Одна нога здесь, другая там, Чарли.

Шарп снова повернулся к д`Алембору.

— Сомневаюсь, что ублюдки попробуют снова, Питер, а если даже и наберутся решимости, то к нам уже подходят подкрепления. — Он видел два свежих батальона, марширующих к вершине холма. — Но парни сражались хорошо, чертовски хорошо.

— Так и есть, сэр.

— Мы исполнили свой долг, Питер, все мы, разрази нас Господь.

— Как и адмирал, сэр, — с весельем в голосе заметил д`Алембор.

— Сэр Джоэл? — Шарп на мгновение забыл об адмирале. — А что он сделал?

— Сплотил 71-й полк, сэр. Даже раздобыл им где-то волынщика, а потом прибыл Старина Грог Вилли и принял на себя командование.

— Старина Грог был здесь?

— И метал молнии, — отозвался д`Алембор все так же весело.

Стариной Грогом Вилли называли генерал-лейтенанта сэр Уильям Стюарта, воинственного шотландца, которого Шарп помнил еще с первых дней службы стрелком. Стюарт был одним из основателей новых стрелковых полков и сторонником вербовки ирландцев, подобных Харперу, поскольку утверждал, что они обладают врожденной свирепостью, бесценной в бою. Он также считал, что дух его людей нужно укреплять частыми порциями рома. Он был очень популярен в армии.

— Старина Грог повел их вперед, сэр, — продолжил д`Алембор, — и они дрались как тигры.

— Это всегда был хороший полк, — сказал Шарп, — пока не явился этот дурак Пикок.

Он взглянул на 71-й, который, казалось, пострадал не меньше, чем Южный Эссекс, если не больше, и его взгляд зацепился за рыжеволосого солдата.

— Я вернусь через минуту, — бросил он д`Алембору и зашагал к шотландцам. — Ты! — крикнул он человеку, которого заметил. Дюжина солдат обернулась к нему, но он указал на рыжего. — Ты! Ко мне!

Человек, ростом гораздо ниже Шарпа, неохотно подошел к майору, стоявшему в двадцати шагах позади потрепанного батальона.

— Имя? — резко потребовал Шарп.

Солдату пришлось повторить имя трижды, прежде чем Шарп смог разобрать его сквозь густой шотландский акцент.

— Хэмиш Макналти, верно?

— Сэр, — угрюмо подтвердил Макналти.

Сержант, увидев, что к одному из его людей пристал офицер из другого батальона, подошел, чтобы разобраться. Он лихо отдал честь.

— Что-то не так, сэр? — спросил он.

— Ты кто?

— Сержант Бейли, сэр.

— Тогда скажи мне, сержант, каково наказание за попытку убить офицера своего собственного батальона?

Бейли выглядел смущенным, Макналти просто уставился в землю.

— Полагаю, сэр, — медленно ответил Бейли, — это порка. Но, — он запнулся.

— Но? — потребовал Шарп.

— Хэмиш хороший солдат, сэр, — он снова запнулся, — большую часть времени.

— Я думаю, — жестко сказал Шарп, — что за подобное полагается смертный приговор. — Он выждал мгновение, затем заговорил более рассудительно. — Лорд Веллингтон мог бы смягчить приговор, признавая, как хорошо сражался ваш батальон, но опять же, мог бы и не смягчить.

Макналти вдруг обрел дар речи и взмолился к Шарпу, или, по крайней мере, Шарпу показалось, что это мольба, но разобрать слова в дебрях шотландского акцента было трудно.

— Он говорит, сэр, — Бейли почувствовал затруднение Шарпа и попытался перевести, — что он всего лишь пытался почистить свой мушкет, когда тот сам выстрелил.

— Я видел, что он сделал, — сурово сказал Шарп, — и рядовой Макналти должен понимать, что у поступков есть последствия! Ты понимаешь это, Макналти?

Макналти заколебался, затем пробормотал:

— Так точно.

— Сэр, — запротестовал Бейли, — я доложу на мелкого ублюдка майору Коттеру. Оставьте это нам, сэр.

— Рядовой Макналти, — продолжил Шарп, по-прежнему сурово, — допустил очень серьезную оплошность. Очень серьезную, на самом деле! Ты знаешь, в чем твоя оплошность, Макналти?

Макналти пожал плечами, все так же угрюмо, и пробормотал что-то, что Шарп нашел совершенно неразборчивым, но заподозрил, что это вряд ли было адекватным объяснением попытки убить сэра Натаниэля Пикока.

— Твоя оплошность, Макналти, — перебил Шарп, — в том, что ты промахнулся! Надо было влепить пулю ублюдку прямо в задницу!

Пока он говорил, он порылся в патронной сумке и теперь достал толстую серебряную монету, которую протянул коротышке-шотландцу.

— Убей ты этого гада, я бы дал тебе две таких, но это за саму попытку. Молодец, Макналти.

Сержант Бейли видел размер монеты, которая с магической быстротой исчезла в недрах мундира Макналти.

— Сэр? — спросил он с недоверием, словно потеряв дар речи.

— У поступков есть последствия, сержант, — сказал Шарп, — и рядовой Макналти — гордость своего полка, приглядывай за ним.

Бейли отдал честь Шарпу, затем ткнул Макналти локтем в бок.

— Отдай честь, мелкий ублюдок. Ты легко отделался.

Макналти одарил Шарпа ухмылкой и неопределенным взмахом руки, который должен был изображать воинское приветствие, и Шарп ухмыльнулся в ответ, затем повернулся и увидел Чарли Веллера, ждущего неподалеку с лошадью.

Веллер соскользнул с седла.

— Красавец, сэр!

— Слишком хорош для меня, Чарли. Подсадишь?

Веллер подкинул Шарпа в седло, затем удлинил сбрую под рост Шарпа. Тот кивнул в знак благодарности и направил жеребца к д`Алембору.

— Поеду проведаю Сэма Андерсона, но я вернусь, если чертовы лягушатники снова зашевелятся.

— Они разбиты в пух и прах, сэр, — уверенно сказал д`Алембор.

Шарп поехал на восток, неуклюже правя конем, чтобы объезжать группы раненых. Несколько пушек на гребне все еще стреляли на север, посылая ядра и картечь, чтобы тревожить французов, отступивших в лесистую местность у подножия холма.

Настроение на вершине было ликующим, несмотря на большое количество потерь, потому что британская и португальская пехота знала, что одержала тяжелую и кровавую победу над гораздо более крупными силами французов.

Шарп увидел группу офицеров рядом с батареей Сэма Андерсона. Там был генерал Хилл, был генерал-майор Барнс, и, к удивлению Шарпа, он узнал лорда Веллингтона в длинном синем плаще. Он отвернул коня в сторону, не желая привлекать внимания генералов и спешился рядом с пушками. Капрал артиллеристов принял у него лошадь и привязал поводья к одному из массивных колес лафета.

Три орудия вышли из строя, лишившись колес, и Шарп нашел Сэма Андерсона сидящим рядом с неповрежденной девятифунтовкой. Он привалился спиной к колесу, его правая рука покоилась на пропитанной кровью перевязи. Было видно, что ему очень больно.

— Разве тебе не пора к хирургам, Сэм? — спросил Шарп, присаживаясь рядом на корточки.

— Ублюдки только и знают, что отрезать руку. — Он поморщился, пытаясь пошевелить плечом. — Чертова двенадцатифунтовка вогнала в нее обод. Раздробила.

— Приятеля?[12] — переспросил Шарп.

— Обод, сэр. Часть колеса. Проклятая штуковина еще и ребро сломала. Но сержант Кларк перевязал меня.

Сержант Кларк рычал на людей, которые приподнимали одну из подбитых пушек небольшим краном, чтобы насадить новое колесо на ось. Он старался говорить тише, чтобы не привлекать внимания генералов, собравшихся в нескольких шагах.

— Хороший хирург был бы лучше, Сэм, — сказал Шарп.

— Они все кровавые мясники.

— В Королевском Германском Легионе[13] есть доктор Амман, он настоящий чудотворец. И человек хороший.

— Ему придется сотворить чудо, — с горечью сказал Андерсон. — Я знаю, что должен показаться мяснику, но кость, черт возьми, не просто сломана, она раздроблена.

— Это поможет. — Шарп протянул свою флягу. — Бренди, свежий, от врага. Оставь себе, Сэм. Я пришел поблагодарить тебя. Твои пушки творили чудеса.

— С такой дистанции мы не могли промахнуться, — голос Андерсона звучал горько. — Мне почти стало жаль ублюдков.

— Тогда им не стоило ввязываться в драку, — сказал Шарп. — Но я говорю искренне, Сэм, спасибо тебе.

— Шарп! — позвал властный голос. — На пару слов, пожалуйста!

— Мне пора. — Шарп похлопал Андерсона по здоровой руке и встал.

Лорд Веллингтон вызывал его.

— Это ведь одна из моих, верно? — Веллингтон кивнул на привязанного жеребца.

— Так точно, милорд.

— Вы любите длинные стремена, — неодобрительно заметил Веллингтон.

— Я не кавалерист, милорд.

Веллингтон отъехал на несколько шагов от остальных офицеров и теперь смотрел на Шарпа сверху вниз из седла.

— Надеюсь, это не ваша кровь?

— Вся до капли французская, милорд.

Ответом было ворчание, затем последовало:

— Сэр Эдвард говорит мне, вы отлично справились, очень хорошо. — Он говорил о сэре Эдварде Барнсе, командире бригады Шарпа.

— Мой батальон, — Шарп слегка выделил слово «мой», — сражался как тигры, милорд.

— Как и все они, Шарп! Лучшая пехота в мире, и португальцы ничуть не хуже. Каковы ваши потери?

— Слишком велики, сэр. Нас осталось едва ли половина.

— Пятьсот?

— Чуть больше четырехсот, милорд.

— И у вас все еще та нестандартная легкая рота? Наполовину из стрелков?

— Так точно, милорд. — «То, что от них осталось», — подумал Шарп.

Веллингтон хмыкнул, бросив настороженный взгляд на склон, где, словно полоса прибоя, лежали тела в синих мундирах, отмечая предел французской атаки.

— Адмирал вас нашел?

— Так точно, милорд.

— И он жив?

— Жив.

— Полагаю, мы должны быть благодарны за это. — Он замолчал, отгоняя надоедливую муху. — Тогда я хочу, чтобы вы взяли свою легкую роту и отправились в Сен-Жан-де-Люз, Шарп. Выступайте завтра на рассвете и доложите мне к закату.

— Слушаюсь, милорд.

Пульс Шарпа участился. Его жена, Джейн, находилась в Сен-Жан-де-Люзе. Это был французский морской порт, расположенный почти у самой испанской границы, где поселились жены многих офицеров, пока армия не ушла дальше на север.

Его внезапное волнение было прервано самым суровым тоном Веллингтона.

— И еще один важный момент. Батальон именуется Личные волонтеры Принца Уэльского, а не Убийцы.

Шарп опешил, но сумел вежливо ответить:

— Разумеется, милорд.

— Я не хочу, чтобы парижская пресса заявляла, будто в моей армии служат самопровозглашенные убийцы. Они и так печатают достаточно чуши, так что придерживайтесь своего настоящего названия!

— Слушаюсь, милорд.

Веллингтон наполовину развернул коня.

— Сен-Жан-де-Люз к завтрашнему вечеру, Шарп. У меня есть для вас работа. Городской майор в Сен-Жане подыщет вашим парням жилье. Лошадь вернете мне завтра, и, ради всего святого, укоротите путлища.

Он пришпорил коня, оставив Шарпа в изумлении. Работа? Очевидно, такая, для которой нужна легкая пехота, что подразумевало действия в рассыпном строю.

Сэм Андерсон, должно быть, слышал хотя бы часть разговора, потому что усмехнулся.

— Работа дьявола никогда не заканчивается, сэр!

«Может быть, — подумал Шарп, — мне стоило назвать своих людей „Подручными дьявола“».

— Ступай к хирургу, Сэм, пока рана не загноилась.

Артиллерист подсадил его в седло, и Шарп поехал обратно к своему батальону.

*

Несостоявшиеся «Убийцы» вернулись на постой в окрестности фермы, где Шарп приказал своей легкой роте подготовить суточный паек и отдохнуть перед утренним маршем. Они ворчали, что Шарп воспринял как признак высокого боевого духа, а затем, оставив лошадь на попечение Чарли Веллера, полного энтузиазма, вошел в амбар, где ранеными из его батальона и из 71-го полка уже вовсю занимались хирурги. Там было несколько местных женщин, присматривающих за раненными. Они резали простыни на бинты или вливали воду ложками в рты раненых. Отвратительный скрежет костной пилы, терзающей чью-то ногу, звучал, к счастью, недолго, и Шарп подумал, что бедному Сэму Андерсону скоро придется вытерпеть ту же боль. Тут какой-то человек настойчиво поманил его, и Шарп увидел, что это отец Микель, приходской священник из близлежащей деревни Сен-Пьер.

«Неужели, — гадал Шарп, — эту бойню на гряде холмов так и назовут? Битвой Святого Петра?»

Он прошел между людьми, лежащими на соломенных подстилках, и присел рядом со священником.

— В чем дело, святой отец?

— Ему нужна ваша помощь, майор, — ответил Микель. Это был невысокий полный человек, который, к великой пользе дела, говорил на местном баскском языке, а также на французском, английском и испанском. — Я оказал ему Божью милость, но некоторые вещи Богу не подвластны.

Шарпу потребовалось мгновение, чтобы узнать рядового Гальярдо, одного из многих испанцев, которых поощряли вступать в британскую армию, вечно испытывающую нехватку людей. Испанское правительство, какое уж оно было, неохотно согласилось на это соглашение, и новобранцы оказались полезными солдатами, движимыми ненавистью к французам и жаждой мести. Гальярдо был так бледен, что Шарп поначалу не узнал его, затем взял Гальярдо за руку.

— В чем дело, Луис?

— У меня жена и дети, — хрипло прошептал Гальярдо.

— Я знаю, — сказал Шарп, пытаясь вспомнить бумаги, которые он заполнял, когда испанцы приносили присягу, чтобы вступить в его ряды. — Трое детей, да?

— Sí, señor.

— И ты хочешь знать, что о них позаботятся.

— Sí, señor. Por favor.

Шарп сжал руку Гальярдо.

— Они получат всё твое задержанное жалованье и даже больше, Луис, я обещаю. Всё до гроша. — Он подумал, как ему сдержать это обещание, но решил, что это проблема для другого дня. — Они и тебя получат обратно! Доктор тебя вылечит.

Гальярдо ничего на это не ответил, но отец Микель поймал взгляд Шарпа и едва заметно покачал головой.

— Ранение в живот, — прошептал он, — плохо дело.

— Ты присоединился к нам после Саламанки, верно? — спросил Шарп Гальярдо, который кивнул. — У меня была точно такая же рана, как у тебя, и вот он я, все еще хожу! Ты поправишься, Луис! Ты пройдешь с нами через Париж.

— К черту Париж, — сказал Гальярдо. Как и другие два десятка испанцев, вступивших в ряды Шарпа, он быстро освоил низший пласт английской лексики.

— Мы сделаем это вместе, Луис, — сказал Шарп, — и не беспокойся о своей семье. Я присмотрю за ними.

— Я не хочу быть похороненным здесь, во Франции, — прошептал Гальярдо.

— Где бы тебя ни похоронили, сын мой, — ответил отец Микель, — эта земля навеки станет испанской. И Бог будет знать, где тебя найти.

В дальнем конце амбара внезапно вспыхнула перепалка, и Шарп поднял глаза, увидев офицера в красном мундире, отчитывающего хирурга, чей фартук стал ярко-красным от крови.

— Я настаиваю! — кричал офицер.

Хирург покачал головой, что лишь вызвало новый поток брани от офицера, которым, как увидел Шарп, был сэр Натаниэль Пикок.

— Черт его побери, — сказал Шарп, поднимаясь. Он задержался достаточно долго, чтобы взглянуть на умирающего Гальярдо. — Ты очень хороший солдат, Луис. Не хуже любого в батальоне! — Это была правда, и он видел, что слова порадовали Гальярдо. — И я прослежу, чтобы твоя семья знала об этом.

Шарп направился к месту ссоры.

— Вы будете повиноваться мне! — визжал сэр Натаниэль. — Я приказываю вам!

— Не буду, — упрямо ответил хирург, и тут Шарп присоединился к паре.

— Что происходит? — потребовал он ответа.

— Вы здесь не нужны, — прорычал Пикок на Шарпа. — Это не ваше дело!

— Здесь умирают хорошие люди, — тихо сказал Шарп, — и они заслуживают тишины.

— Вы, дерзкий подонок... — крикнул Пикок, но тут же умолк, потому что Шарп сильно ударил его в солнечное сплетение. Пикок согнулся пополам, хватая ртом воздух, в то время как несколько раненых шотландцев через боль одобрительно зашумели.

— В чем проблема? — спросил Шарп хирурга.

— Он хочет, чтобы я внес его имя в список раненых, — ответил доктор с шотландским акцентом, — но он ранен не больше моего.

— В меня попала мушкетная пуля, — сдавленным голосом настаивал сэр Натаниэль.

— Попала в фалду вашего мундира, — презрительно ответил доктор. Это был высокий седовласый мужчина, чей фартук стоял колом от спекшейся крови. — И вам нужен портной, чтобы зашить эту рану, а не хирург.

— Просто внесите меня в список! — Сэр Натаниэль теперь умолял.

Шарп точно понимал, что делает Пикок. Если его имя окажется в списке раненых, у него окажется идеальная причина, объясняющая почему он покинул поле боя, бросив своих солдат, хотя оправдать крики «Отступайте!» во всю глотку будет труднее.

— Внесите меня в список! — на этот раз сэр Натаниэль выкрикнул требование, и Шарп схватил его за руку.

— Вы беспокоите раненых, — сказал Шарп и потащил Пикока к двери.

— Уберите от меня руки!

— Заткнитесь! — Шарп вытащил человека из амбара, затем толкнул его так сильно, что Пикок споткнулся и сел в лужу. — Если я снова увижу вас в этом амбаре, — сказал Шарп, — я вас, черт возьми, сам прибью.

— Вы пойдете под трибунал за это, — прорычал Пикок.

— К этому я готов, — сказал Шарп, и в этот момент через двор фермы раздался голос:

— Вот он! Взять его!

Это был сэр Эдвард Барнс, чья забинтованная левая рука свидетельствовала о том, что он сам побывал у хирургов. Теперь он указывал на Пикока. Двое гусар в высоких коричневых медвежьих шапках пересекли двор и бесцеремонно утащили Пикока прочь.

— Скатертью дорога, — произнес голос, и Шарп обернулся, увидев хирурга, который отказался внести сэра Натаниэля в список. Хирург глубоко вздохнул и широко развел руками. Он оглядел Шарпа.

— Я должен поблагодарить вас, — сказал он. — Вы же майор Шарп, да?

— Да. Благодарить, по сути, не за что.

— Хью Макнил, — представился хирург, кивнув на зеленый мундир Шарпа. — Здесь есть хоть капля вашей крови?

— Царапина на ноге, больше ничего.

Макнил размял пальцы и снова глубоко вздохнул. С нижнего края его фартука капал дождь, и каждая капля была окрашена в красный.

— Снова за бойню, — сказал он и покачал головой. — Помоги нам Бог, майор, и молю его, чтобы вы не попали в мои руки!

Он вернулся в амбар.

Сэр Эдвард направил коня через двор.

— Слышал, я вас теряю, Шарп.

— Боюсь, что так, сэр, — Шарп помолчал. — Вы ранены, сэр?

— Мушкетная пуля сломала руку, — сказал Барнс, похлопывая по перевязи. — Пустяки, и мне жаль насчет этого чертова идиота. Ваши парни сегодня отлично поработали, Шарп, в отличие от этого труса. — Барнс глянул на сэра Натаниэля, которого поспешно уволакивали прочь. — Его нашли в обозе с боеприпасами. Он хлестал португальцев и утверждал, что отправился за патронами.

— Он удрал, сэр.

— Так я и слышал. И пытался утащить с собой чертовски хороший полк! Что ж, с ним покончено. Проклятый, чертов дурак! — Сэр Эдвард наклонился, чтобы похлопать коня по шее. — Вы уже знаете, куда направляетесь?

— Знаю только про Сен-Жан-де-Люз, сэр.

— Несомненно, его светлость найдет вам занятие, но возвращайтесь к нам поскорее, если сможете. — Он наклонился с седла, протягивая Шарпу здоровую руку. — И удачи, майор!

Шарп пожал протянутую руку, но рассудил, что свою долю удачи он и так уже получил. Джейн была в Сен-Жан-де-Люз, и он отправлялся туда.