Гоэция, хотя и осуждалась церковью, но на протяжении всех Средних веков благополучно процветала даже в стенах монастырей. Терпимость официальных церковных властей к демонологам можно объяснить тем, что в той или иной степени священнослужители и сами этим занимались, проводя разные обряды экзорцизма — изгнания бесов и нечистых духов. Это касалось не только католических клириков, но и протестантских священников, которые не менее яростно преследовали инакомыслящих и ведьм. Реальность дьявола и возможность контактов с ним не отрицал даже сам Мартин Лютер (1483–1546).
Лютер, лидер Реформации, утверждал, что лично встречал врага рода человеческого в самых разных обличьях, даже в своей постели. Существует легенда о том, как в замке Вартбург в Тюрингии нечистый дух искушал Лютера, отвлекая его от перевода Библии на немецкий язык, и разгневанный реформатор бросил его в чернильницу. Пятно на шкатулке в Лютеровой келье долгое время показывали посетителям, рассказывая легенду, но набожные экскурсанты выскоблили это место, собирая остатки чернил на память.
Истории разных святых тоже содержат примеры общения с демонами и побед над слугами дьявола. Это рассматривалось как духовный подвиг, достойный подражания. Но обстановка в Европе в XV–XVII веках сложилась такая, что находилось мало желающих совершать духовные подвиги. Люди хотели просто выжить и хоть ненадолго избавиться от гнетущего чувства страха и безнадежности. Целый комплекс факторов приводил не только к повышению экзальтированности, но и к настоящим массовым психозам: и эпидемии чумы, и процессы над еретиками и ведьмами, и ожидание Страшного суда, и постоянные войны, в том числе религиозные, которые буквально раскалывали общество всепоглощающей ненавистью. Многие слышали о Варфоломеевской ночи, когда во Франции в канун Дня святого Варфоломея в 1572 году вырезали, по разным данным, от пяти до тридцати тысяч протестантов-гугенотов.
Мы привыкли считать, что черная магия — это когда колдун с помощью сверхъестественных сил и ритуалов творит зло. Однако люди в ту противоречивую эпоху ощущали зло рядом с собой ежедневно и ежечасно, оно было неотъемлемой частью их реальности и представало перед ними в извращенном даже для зла виде. Они видели на стенах святых храмов необычайно талантливые, реалистичные картины, изображавшие всю мерзость грехов и ужас Страшного суда. Они слушали вдохновенные проповеди и песни менестрелей на площадях, где полыхали костры из живых людей. Они с равным удовольствием смотрели театральные постановки и массовые казни. Даже описание средневековых казней вызывает у современного человека ужас: осужденных публично сжигали живьем, варили в кипящем масле, сажали на кол, колесовали, ломая руки и ноги молотом, четвертовали и так далее. А люди XIV–XVII веков ходили на эти массовые зрелища ради удовольствия и даже возмущались, если преступник раскаивался и жестокие пытки заменяли более гуманной казнью через повешение.
Зло было повсюду и казалось привычным и обыденным. Даже святые и сам Бог не всегда были олицетворением добра. Хотя святые почитались прежде всего как защитники и помощники в деле исцеления, но они же могли наслать и тяжелые неизлечимые болезни: святой Антоний — «антониев огонь» (гангрену), святой Жан — эпилепсию, святой Себастьян — чуму, святой Мор — подагру. Канонизированные праведники, коим надлежало быть кроткими и смиренными, нередко в средневековых текстах изображались обидчивыми и злопамятными, наказывая верующих за святотатство и непочтительное отношение к себе. Григорий Турский рассказывает, что некий человек, с пренебрежением отозвавшийся о святом Мартине и святом Марциале, оглох, ослеп и умер в безумии[39].
Бог тоже не воспринимался добрым, раз в его славу жгли и убивали людей, а сам он мог покарать за любую провинность и не обещал спасения на Страшном суде, который предрекали священники. Несмотря на то что учение церкви обещало спасение и вечную жизнь праведникам, а заслуженную погибель — грешникам, многие верующие Средневековья видели в Боге не любящего Отца, а лишь грозного Судию. А значит, нигде не было спасения ни от естественных, ни от сверхъестественных ужасов. Так стоит ли удивляться тому, что люди искали защиты в магии, в том числе в черной, которая позволяла человеку превратиться из жертвы в злодея и почувствовать свою силу и власть?
Достаточно погрузиться в историю этого времени, чтобы понять, почему многие люди испытывали потребность в черном колдовстве и даже получали какое-то извращенное наслаждение от вызывающих у нас ужас кровавых пыток, обрядов на кладбищах и отвратительных ритуалов. Постоянная атмосфера страха требовала эмоциональной разрядки, отсюда и бесшабашное веселье, и безудержная кровожадность. Тот самый пир во время чумы и пляски на костях.
Черная магия никогда не была самостоятельным направлением колдовского искусства, это лишь определенные магические техники — с одной стороны, связанные с, мягко говоря, негуманными методами, с другой стороны, направленные на причинение зла. Причем зло это могло быть лишь следствием подобных методов, а черный маг просто хотел разбогатеть. И заключать договор с дьяволом в черной магии было необязательно: некоторые колдовские рецепты работали и без его участия. Такие формы магии, которые применялись с намерением причинить вред, в Средние века стали объединять латинским понятием maleficium — «колдовство», хотя изначально это слово означало просто «злодеяние» или даже «злую шутку».
Известные нам описания ритуалов черной магии предполагали принесение человеческих жертв, причем предпочтительнее детей, особенно безгрешных новорожденных. Использовалась также кровь девственниц и полуразложившаяся плоть мертвецов. Это не обязательно были адресные жертвы дьяволу и демонам, чаще кровь, мясо, кости являлись составной частью колдовских зелий или требовались для создания магических артефактов. Ритуалы черной магии нередко проводили на кладбищах: считалось, что эманации смерти и особая мрачная атмосфера повышали эффективность колдовства. По этой же причине в зельях использовались кладбищенская земля, прах и кости из старых могил.
В качестве примера подобного черного колдовства можно привести ритуалы, проводившиеся в замке скандально известного Жиля де Ре (1405–1440), ставшего прообразом сказочного персонажа — Синей Бороды, колдуна и садиста, убивавшего своих жен. Хотя реальный Жиль де Ре жен не убивал (она у него была всего одна), но слухи об этой одиозной личности ходили самые жуткие, причем некоторые из них подтвердились при обыске его поместья.
Жиль де Монморанси-Лаваль, барон де Ре, граф де Бриен, сеньор д’Ингран и де Шанту — французский барон из рода Монморанси-Лавалей. Первая половина его жизни была довольно бурной, но вполне добропорядочной, по крайней мере в духе того времени. Жиль де Ре участвовал в Столетней войне[40], был сторонником Жанны д’Арк и оказал серьезную военную помощь восшествию на престол короля Карла VII, за что был возведен в звание маршала Франции. Но дальнейшая карьера барона не сложилась: ей помешали два события, оказавшие на психику маршала очень сильное воздействие.
Во-первых, казнили Жанну д’Арк, которой он, видимо, искренне симпатизировал и преданно служил. Барон пытался ее спасти, но не успел и после этого оставил службу и удалился в свое поместье.
Второй фактор, повлиявший на дальнейшую судьбу Жиля де Ре, — его встреча с монахом Прелати, францисканцем из Ареццо. Барон, оставив службу, увлекся алхимией (поисками философского камня) и демонологией, чему немало способствовали финансовые проблемы. Как и многие оккультисты того времени, де Ре мечтал разбогатеть, получив от демонов секрет превращения любого металла в золото. И Франческо Прелати оказался весьма кстати: этот монах, слывший магом и алхимиком, предложил свои услуги барону. Причем Прелати утверждал, что у него есть ручной демон Баррон, чем весьма заинтересовал де Ре.
Судя по материалам допросов, которые позднее проводила инквизиция, этот демон оказался очень кровожадным и постоянно требовал жертв даже для того, чтобы только на миг показаться хозяину поместья. Золота он барону не предоставлял, а Прелати утверждал, что для опытов по изготовлению драгоценного металла не хватает невинной крови.
Об увлечении Жиля де Ре черной магией стало известно церковным властям, тем более в окрестностях поместья барона стали пропадать дети. Крестьяне обвиняли в этом барона и требовали от церковников разобраться с заигравшимся колдуном.
С одной стороны, барон был состоятельным аристократом, владельцем большого поместья, и церковные власти смотрели сквозь пальцы на занятия алхимией таких богатых бездельников. Тем более бесчинства барона не выходили за пределы его поместья, а жестокость и педофилия среди феодалов не были редкостью. Но, с другой стороны, происходившее в поместье де Ре действительно уж очень напоминало черное колдовство. Поэтому реакция церкви все же последовала, когда появились новые заявления о пропавших детях.
Барон де Ре, вызванный на предварительную беседу с представителями пока еще светского суда, вел себя нагло и дерзко, считая, что на своей земле он имеет право делать что хочет. Судьи обиделись, привлекли к делу церковные власти, и за барона взялись серьезно. А далее слухи дополнились показаниями свидетелей — правда, не слишком достоверными: полученными под угрозой пыток. Но если верить этим показаниям, картина складывалась ужасающая.
В результате судебного разбирательства выяснилось, что Жиль де Ре с подельниками замучил 46 детей обоего пола, а потом это количество и вовсе выросло до 800 юношей и девушек[41]. Во время обыска в подвале замка обнаружили алхимическую лабораторию и помещения, оборудованные для вызова демонов, — с магическими кругами, символами и сигнатурами, черными свечами и полом, залитым кровью. Однако ни трупов, ни человеческих костей в замке не оказалось. Впрочем, найденного было достаточно для обвинения Жиля де Ре не только в сексуальных извращениях и чернокнижии, но и в человеческих жертвоприношениях.
Это стало основанием для привлечения к допросам с использованием пыток и самого барона. Напуганный такой перспективой, де Ре сознался, что использовал человеческую кровь для привлечения на свою сторону демона, служившего Франческо Прелати. А устрашенный пытками монах быстро переложил всю вину на барона и попутно оговорил еще несколько слуг. В ходе процесса из показаний обвиняемого и свидетелей сложилась жуткая картина с сотнями жертв и демонами, потому что именно так представляли себе современники деяния черного колдуна.
В итоге Жиля де Ре приговорили к казни на костре, но, учитывая чистосердечное признание и раскаяние, сожжение живым было заменено на предварительное удушение. А черный маг Франческо Прелати, отсидев несколько месяцев в монастырской тюрьме, был освобожден[42].
Разумеется, барон де Ре не был колдуном, но очень хотел им стать, используя для этого самые отвратительные методы, которые, впрочем, были вполне в духе того времени. Это подтверждает еще один пример.
Если у вдохновителя барона де Ре имелся хотя бы воображаемый демон, то венгерская графиня Елизавета Батори (1560–1614) в своих занятиях черной магией обходилась без помощи потусторонних сил. Эта богатейшая аристократка Венгрии, владеющая замком Чахтице, известна как Кровавая графиня. Она прославилась тем, что проводила колдовские ритуалы, используя человеческую кровь. Графиня была уверена, что кровь молодых девушек позволит ей сохранить молодость и красоту, поэтому принимала кровавые ванны. А донорами были юные селянки, которых Елизавета держала в подвале. Но крови для ванн требовалось много, поэтому девушки быстро кончались и графиня приказывала приводить новых.
Простым выкачиванием крови Батори не ограничивалась. Ей доставлял удовольствие процесс пыток, который, как она утверждала, наполнял ее жизненной силой жертв. Когда в 1610 году графиню все же арестовали, в ее подвале обнаружили около пятидесяти тел девушек. К тому же Батори практиковала и другие ритуалы черной магии. Известно письмо графини к своему мужу Ференцу Надашди: «Торко научил меня прекрасному новому средству. Надо поймать черную курицу и забить ее до смерти белой тростью. Кровь сцедить и брызнуть ею на своего врага. Если нет возможности брызнуть ему на тело, нужно помазать кровью какую-нибудь его одежду»[43]. Симпатическая магия этих действий, видимо, такова: мучительная смерть, постигшая курицу, вместе с ее кровью передается человеку, которого обрекают на такую же жестокую погибель.
По итогам судебного расследования выяснили, что графиня с четырьмя слугами замучила и убила более 500 человек. Ей были предъявлены обвинения не только в массовых убийствах. Лютеранский служитель Иштван Мадьяро обвинил Елизавету Батори в том, что она занимается оккультными науками и проводит дьявольские обряды. Эти показания, впрочем, суд проигнорировал, учитывая знатность рода графини и ее связи при королевском дворе. В результате женщине удалось избежать смертного приговора. В качестве наказания остаток жизни она провела запертой, буквально замурованной в комнате своего замка. Пищу ей передавали через специально проделанное небольшое отверстие[44].
Позднее, уже в XIX веке, Елизавету Батори стали обвинять в вампиризме, однако в XVI веке вампиры еще не были популярны. Обычные упыри не в счет, хотя истории об этих мертвецах, поднятых черным колдовством, были широко распространены в эпоху позднего Средневековья и Нового времени. А в XX веке графиня Батори попала в Книгу рекордов Гиннесса как самая «результативная» серийная убийца-женщина[45].
Елизавета Батори, хоть и считалась излишне жестокой, тоже вела себя вполне в стиле своей эпохи. По всеобщему убеждению, кровь обладала огромной магической силой, так как была средоточием жизни, поэтому ее использовали в лечебных целях. А кровь молодого, здорового, полного сил человека могла излечить почти от любой болезни, от слабости и даже от старости. По этой причине в черной магии особенно ценилась кровь мужественных и сильных преступников, которым отрубали голову на эшафоте. Их кровь, наполненная жизненной силой, буквально бурлила энергией ярости и негодования. И это не было каким-то тайным знанием черных колдунов. Согласно историческим документам, зрители, присутствовавшие при казнях английского короля Карла I и французского Людовика XVI, толпами бросались на эшафот, чтобы намочить тряпки и носовые платки в крови казненных[46].
Впрочем, далеко не все отъявленные маньяки и черные колдуны того бурного времени были таковыми на самом деле. Люди эпохи Возрождения, жившие в условиях постоянного стресса, отличались необычайно высоким уровнем воображения и склонностью к мифотворчеству в сочетании с подростковой экзальтированностью и жестокостью. Об этом писали известные медиевисты Люсьен Февр, Марк Блок, Жак Ле Гофф, Робер Мюшембле, российский специалист в области исторической психологии Владимир Шкуратов и другие. В сознании людей того времени рождались совершенно невероятные, потрясающие своей жестокой абсурдностью мифы, которые тут же распространялись и признавались за реальность, требовавшую принятия немедленных мер.
Карл I Стюарт, король Англии, казненный в Лондоне в 1649 г.
Даниэль Мийтенс. 1629. The Metropolitan Museum of Art
Вот пример, приведенный британским историком оккультизма Ричардом Кавендишем в книге «Магия Запада». В 1580 году во французском Эксе разразилась очередная эпидемия. Английский доктор по имени Томас Флад заявил, что болезнь вызвали евреи, которые втирали яд в дверные молотки. Яд этот был змеиным, но действие его якобы усиливалось тем, что перед использованием зелье процеживали сквозь рыжие волосы. И Флад приходит к выводу, что евреи похитили рыжеволосого мужчину. Дальше воображение доктора еще больше разыгралось, и он составил подробное описание ритуала, который сам же и выдумал. По рассказам Флада, похищенного привязали к кресту, в рот ему вбили клин в виде воронки, а затем напустили на него гадюк и собрали из его рта ядовитую пену.
Потрясающая своей бредовой жестокостью история, брошенная в народ, быстро обросла еще более жуткими подробностями. К тому же, видимо, люди посчитали, что жертва-мужчина — это не слишком впечатляюще, и появилась другая версия произошедшего. Согласно ей, евреи поймали рыжеволосую женщину, которую по пояс закопали в землю, а гадюк прикладывали к ее обнаженной груди и затем собирали ядовитую слюну несчастной[47].
Несмотря на всю абсурдность и извращенную жестокость этой выдумки, в ее реальности никто не сомневался.
Неотъемлемой частью черной магии считалась некромантия[48], которая к XV веку изменила свою первоначальную сущность и почти утратила связь с мантикой как предсказательной магией. Появившись на Древнем Востоке, некромантия изначально была оккультной практикой получения знаний от духов мертвых. В основе древней некромантии лежит первобытный анимизм — вера в духовные сверхъестественные сущности, в то, что эти сущности могут не только обитать в телах людей и животных, но и существовать вполне самостоятельно.
Для вызова душ умерших и установления контакта с ними еще вавилонские маги разработали сложные ритуалы. Описание подобной некромантии, основанной на беседах с духами мертвых, мы можем найти в Ветхом Завете — например, историю о том, как по просьбе царя Саула Аэндорская волшебница вызвала тень пророка Самуила.
В эпоху Античности тоже практиковались ритуалы некромантии именно в форме общения с духами, подобный обряд описан в «Одиссее» Гомера. Наученный волшебницей Цирцеей Одиссей вызвал тень слепого провидца Тиресия, чтобы спросить у него совета. Для этого герой Гомера выкопал яму в выбранном месте и «приманил» души мертвых жертвенной кровью, смешанной с медом и вином.
Так же понимали некромантию и в Древнем Риме, где этот вид магического искусства считался запретным, и в раннем Средневековье. Существовала методика инвокации (призыва духов мертвых) и у друидов. Но постепенно некромантия в представлении людей утрачивает связь с предсказанием будущего и превращается в нечто ужасающее, но отражающее особенности жизни в позднем Средневековье. Из искусства общения с духами некромантия превращается в систему практик взаимодействия с восставшими из могил мертвецами во плоти (по крайней мере, в том, что от этой плоти еще осталось). К тому же в этой «новой» некромантии мертвецы, судя по разнообразным историям, использовались более широко — не только в целях предсказания будущего, но и для запугивания и наказания врагов, для поиска сокровища и в различных бытовых целях.
Подобная трансформация некромантии не случайна: она связана с особым отношением к смерти, тоже во многом парадоксальным для современного человека. Христианство западноевропейского образца буквально с первых веков своего существования пропагандировало презрение ко всему плотскому, мирскому, утверждало греховность наслаждения естественными радостями. А с другой стороны, в проповедях священнослужителей постоянно присутствовала тема тщеты, бессмысленности всего земного перед лицом смерти, открывавшей дверь в загробный мир, который для большинства людей оказывался адом. То есть человек должен в течение всей жизни готовиться к моменту перехода в мир иной, только тогда он может хоть как-то надеяться на райское блаженство. И важное место в подготовке к смерти занимает отказ от радостей жизни, которая только бессмысленная суета.
Доктрина суетности всего земного более тысячи лет пронизывала мировоззрение европейского человека. Монах Иоанн Феканский в 1078 году писал, перефразируя библейского Екклезиаста:
Суета сует,
Все, что существует под небом, суетно.
Цветам подобна и травам вся слава мирская.
Мир прейдет, и соблазны его…[49]
А к XV веку эта мысль тиражировалась и в церковных проповедях, и в светской литературе, и в исторических хрониках. Ни одна эпоха не навязывала людям мысль о смерти с такой настойчивостью, как эпоха Возрождения, которую многие привыкли считать более яркой и жизнерадостной, нежели раннее Средневековье. Но это не так. Центральной идеей, которой были подчинены и мировоззрение, и все виды искусства XV–XVII веков, стало грозное предупреждение: memento mori — помни о смерти. Богослов и философ Дионисий Картузианец (1402–1471) так писал в «Жизненном наставлении дворянину»: «Когда же он отходит ко сну, то пусть помыслит о том, что, как нынче укладывается он на свое ложе, тело его вскорости уложено будет другими в могилу»[50].
Не было ни одного известного философа или литератора, который не затронул бы тему смерти как вечного и неизменного итога всего сущего. Один из самых известных писателей эпохи Возрождения Мишель Монтень (1533–1592) утверждал, что учить людей умирать — это значит учить их жить. О смерти надлежало думать постоянно, подобно тому, как надлежит всегда быть начеку в ожидании врага, готового к внезапному нападению. Причем доказывалось, что смерть — это естественная и неотъемлемая часть бытия, с чем и поспорить сложно. «Смерть одного есть начало жизни другого… Природа не дает нам зажиться… Ваша смерть есть одно из звеньев управляющего вселенной порядка; она звено мировой жизни… Пребывая в жизни, вы пребываете в смерти, ибо смерть отстанет от вас не раньше, чем вы покинете жизнь»[51].
Три темы соединялись в настоящую симфонию конца всего земного великолепия.
Во-первых, тема ухода, растворения в вечности. Где все те, кто ранее наполнял мир своим великолепием? Тема бренности, тщеты и смертности всего земного звучала своеобразным лейтмотивом, повторяющейся фразой Ubi sunt? («Где они?»).
Второй темой, столь поражающей наших современников в культуре эпохи Возрождения и Нового времени, были картины тления, распада плоти, всего того, что некогда было красотой человека. И эти темы нашли отражение в великолепном по своей реалистичности изобразительном искусстве XVI–XVII веков, в котором сложилось даже целое направление ванитас (от латинского vanitas — «суета, тщеславие, бренность»). Для живописи этого направления характерна особая, даже противоестественная эстетика смерти: изображение черепов, костей, кладбищенских склепов и т. д.
Идеи бессмысленности и конечности жизни выражались в третьей теме — макабре, мотиве пляски смерти, вовлекающей в свой хоровод людей всех возрастов и занятий. Пляшущие скелеты, ведущие за собой представителей всех сословий, красовались на стенах храмов и склепов, на страницах книг и манускриптов. А листы гравюр, изображавших такие шествия, были весьма популярны даже среди небогатых горожан. Самое масштабное изображение плясок смерти украшало крытую галерею Кладбища невинноубиенных младенцев в Париже, за которым в русской традиции закрепилось название Кладбище невинных.
Пляска смерти
Михаэль Вольгемут. 1493. The Metropolitan Museum of Art
Слово «макабр» (macabre или macabrér) имеет неясную этимологию, Й. Хёйзинга предполагает, что изначально, возможно, так звали какого-то художника — основоположника жанра плясок смерти, но с течением времени его имя превратилось в название направления не только в изобразительном искусстве, но и в литературе, в театральных постановках и в мировоззрении в целом[52].
Тема смерти, которая властвует над жизнью, звучит даже в знаменитом студенческом гимне «Гаудеамус», который был сочинен в XIII или XIV веке студентами Гейдельбергского или Парижского университета. Многие студенты и в наше время с гордостью поют этот гимн, чеканная латынь которого кажется такой бодрой и жизнеутверждающей. Но на самом деле это совершенно не так. Студенческий гимн посвящен все тем же темам Ubi sunt? и Vita nostra brevis — «Наша жизнь коротка». Если не считать нескольких последних строк, в которых провозглашается здравица академии и профессорам, в торжественных строках старинного гимна слышна все та же неизбежность и близость смерти.
Латинский текст
Gaudeamus igitur,
Juvenes dum sumus!
Post jucundam juventutem,
Post molestam senectutem
Nos habebit humus!
Ubi sunt, qui ante nos
In mundo fuere?
Transeas ad superos,
Transeas ad inferos,
Hos si vis videre!
Vita nostra brevis est,
Brevi finietur.
Venit mors velociter,
Rapit nos atrociter,
Nemini parcetur!
Русский перевод
Итак, да возрадуемся,
Пока мы молоды!
После веселой молодости,
После тягостной старости
Нас примет земля.
Где [же] те, кто прежде нас
В [этом] мире были?
Ступайте к небесным богам,
Перейдите в царство мертвых,
Кто хочет их увидеть.
Наша жизнь коротка,
Вскоре закончится.
Смерть приходит быстро,
Хватает нас безжалостно,
Никому не будет пощады!
Нельзя сказать, что тема смерти и даже любование ею были присущи только искусству и мировоззрению интеллектуальной элиты эпохи позднего Средневековья. Условия Средних веков вообще и позднего Средневековья в частности были таковы, что любой человек, а простолюдин особенно, постоянно чувствовал присутствие смерти. Она была рядом, бродила по улицам городов в маске чумного доктора, кружила стаями воронья над полями сражений, хватала костлявой рукой за лохмотья нищего, плясала в облике скелета на многочисленных кладбищах. Они располагались в центре поселений вокруг храмов, поэтому не только смерть, но и мертвецы постоянно находились рядом с живыми.
Люди даже испытывали какую-то тягу к кладбищам, которые на исходе Средневековья превратились в настоящие культурные центры, где люди прогуливались, общались, смотрели выступления комедиантов, выбирали товары в лавках торговцев. Например, самое известное в Париже Кладбище невинных еще в XVII веке представляло собой открытую торговую галерею, где расположились книготорговцы, галантерейщики и белошвейки. Люди прогуливались, покупали, продавали, пили, зазывали посетителей — прямо за кладбищенской оградой, без удивления взирая не только на погребения, но и на эксгумации и перезахоронения останков, происходившие там ежедневно. Запахи, казалось, не доставляли посетителям никаких неудобств.
Согласно свидетельствам историков, на этом некрополе за время его существования (XII–XVIII века) было захоронено около двух миллионов человек, а слои захоронений уходили на глубину 10 метров. Время от времени кости ранее похороненных сносили в катакомбы рядом с кладбищем и просто складывали в кучи. Во время эпидемий умерших хоронили в общих, наспех вырытых могилах. И никого это не смущало. Со временем кладбище стало рассадником инфекции, оно испускало запах, из-за которого, как говорили, скисало молоко и вино[53].
Сейчас от этого кладбища остались только воспоминания современников. В XVIII веке своды одной из подземных галерей рухнули, останки умерших посыпались в подвалы близлежащих домов. И древний некрополь было решено закрыть, кости перенесли в карьер за городом, а на месте кладбища устроили рынок.
Кладбище невинных самое большое, но не единственное, приводящее в ужас наших современников. Нечто подобное, хоть и менее масштабное, можно найти во многих старых городах Западной Европы. Так, в Чехии в местечке Седлице до сих пор находится часовня, интерьер которой состоит из костей тех, кто был похоронен на кладбище рядом с монастырем. Это место пользовалось особой популярностью для захоронений, так как в 1278 году один из аббатов монастыря, вернувшийся из Святой земли, рассыпал вокруг часовни горсть земли, привезенной с Голгофы. Подобные украшения из костей и черепов, нередко встречающиеся в церквях и часовнях, назывались костницами или по-латыни ossuarium — оссуариями.
Ощущение постоянного соседства с покойниками и мифологизация смерти были благоприятными условиями для распространения некромантии именно в виде магических ритуалов общения с умершими, причем не только с духами, но и с восставшими мертвецами, которых некроманты якобы могли поднимать из могил и использовать в своих целях.
Интересно, что подобной некромантией занимались и священнослужители, которые, по общему убеждению, отвечали за души и покой усопших, а также могли с ними общаться. Мистические, часто ужасающие истории встреч и общения с мертвыми были частью культуры того времени, их с удовольствием пересказывали, записывали, дополняли поучительными подробностями и печатали в сборниках примеров — Exemplum.
Так, в одной из историй в сборнике Цезария Гейстербахского рассказывается о мертвом купце, который не мог упокоиться и каждую ночь, выбравшись из могилы, бродил вокруг своего дома и заглядывал в окна. Вызвавшийся помочь священник узнал, что покойный еще при жизни подозревал свою жену в измене и теперь опасается, как бы его супруга с любовником не прокутили все, что он накопил. Помогли упокоить ревнивого мужа покаянная молитва жены и ее щедрое пожертвование местной церкви[54].
Иллюстрация к трагедии В. Шекспира «Гамлет»
XIX век. The Metropolitan Museum of Art
Примеров встреч с мертвыми было такое количество, что создается впечатление, будто усопшие не торопились отправиться в мир иной, а бродили по улицам средневековых городов, требовали к себе внимания живых и пытались решить оставшиеся в земной жизни проблемы. Стоит ли удивляться, что, наслушавшись подобных рассказов из уст священников, любознательные люди и сами пытались организовать себе встречу с покойником, чтобы узнать, например, где он припрятал деньги.
Известный немецкий философ, автор трактатов по оккультизму Генрих Корнелий Агриппа Неттесгеймский (1486–1535) различал два вида некромантии: «Один именуется некиомантией, и это оживление трупов, совершить каковое без крови невозможно; другой же скиомантия[55], и в ней довольствуются вызыванием тени»[56]. Но и в этом, относительно «чистом» виде некромантии использовались трупы убитых — их кости и части тел, потому что они связаны с духом умершего магической связью. Такая магия называется контагиозной, и она практикуется не только в некромантии, но и в самых разных магических искусствах, в том числе вредоносных. Например, верили, что ведьмы могли навредить человеку, накладывая проклятие или порчу на волосы, ногти человека и даже на клочок ткани от его одежды. Считалось, что, имея часть тела умершего, некромант скорее установит контакт с его душой.
Бытовало также мнение, что некроманты могут подпитываться темной силой душ преступников и связанных с ними демонов и в результате становятся сильными колдунами или ведьмами, способными на многое: они «могут разжигать противозаконную похоть, насылать сновидения, болезни, ненависть и тому подобные страсти, влагая в них также и силу тех душ, кои, объятые духом сырым и беспокойным, блуждают вокруг своих покинутых тел и способны творить все то же самое, что и злые духи»[57].
Однако при всем разнообразии жутких историй о поднятых из могил мертвецах бытовало стойкое убеждение, что прочно связать душу с мертвым телом неспособен даже самый сильный некромант. Это доступно только Богу и ветхозаветным пророкам. Поэтому ни о каком оживлении покойника речь не шла. Более того, любые подобные истории объясняли либо балаганными фокусами, либо вселившимися в мертвое тело демонами, что уже было однозначно в ведении инквизиции.
Ванитас. Натюрморт
Эльберт Янц ван дер Шур. Ок. 1660–1665. The Rijksmuseum
Среди многочисленных преданий, связанных с использованием искусства некромантии, бытовали рассказы о том, что некромант может на время придать живому человеку вид мертвеца, и даже опытный врач не отличит это тело от трупа. В «Мюнхенской рукописи» первой половины XV века описывается ритуал по изготовлению и использованию в подобных целях золотого магического перстня. Ритуал этот довольно сложный и долгий. Он требовал от мага не только знания заклинаний и магических фигур, но и немалого мужества: обряд проводится на кладбище, а в облике духов мертвых к некроманту являются шесть демонов, магические имена которых вызывающий вырезает на перстне. Им нужно отдать перстень, а когда демоны исчезнут, выйти из круга и вернуться в него через пять дней. Снова прочитав те же заклинания, призвать демонов, приказать им явиться без промедления и вернуть перстень, уже наделенный колдовской силой, способной сделать живого человека подобным мертвому.
Это, конечно, некромантией в чистом виде назвать нельзя, но в средневековых гримуарах можно найти множество советов по установлению контакта с настоящими мертвецами. Известный оккультист Артур Уэйт, детально изучивший средневековые материалы по магии, описывает подобный ритуал на основании нескольких источников, в том числе приложений к «Великому гримуару», или «Красному дракону».
Если нужно вызвать не знакомых духов или духов преисподней, а призрак мертвеца, то маг, взяв с собой помощника, должен точно в полночь прибыть — поскольку церемония может быть совершена только между двенадцатью и одним часом ночи — на то кладбище и к тому склепу, где захоронено тело выбранного покойника. Прежде всего следует открыть или приоткрыть могилу так, чтобы иметь непосредственный доступ к телу. Маг, пока его компаньон или помощник держит освященный факел, должен очертить круг и, держа в правой руке магический прут, повернуться поочередно ко всем четырем ветрам, затем, трижды коснувшись прутом мертвого тела, повторить следующие слова: Силой Святого Воскрешения и муками проклятых я заклинаю и вызываю тебя, Дух умершего N., ответить на мои, твоего господина, вопросы и подчиниться при помощи этих священных церемоний, под страхом вечных мук и страданий… BERALD, BEROALD, BALBIN, GAB, GABOR, AGABA. Восстань, восстань, я повелеваю и приказываю тебе.
После этих действий призрак станет видимым и ответит на любые вопросы заклинателя. Но если предполагается задавать вопросы духу человека, который повесился, утонул или лишил себя жизни каким-то иным способом, то ритуал надо совершить в том месте, где тело было найдено после самоубийства[58].
Некромантией занимались представители разных слоев населения, в том числе и сельские колдуны и ведьмы. К этой сфере черной магии, в силу ее специфики, они прибегали только по необходимости. Но среди образованных представителей средневекового общества было немало увлекавшихся оккультными науками людей, которые из любопытства изучали темные ритуалы и поддерживали слухи о некромантах. Центром искусства некромантии считался Толедский университет, а за самим Толедо закрепилась репутация города чернокнижников. Такую славу ему принесли не только возмущенные демономанией священники, но и популярные французские рыцарские романы, где фигурировали толедские маги, управлявшие могущественными сверхъестественными силами. По рассказам современников, в XIII веке в университете действительно преподавал некромант, обучавший желающих своему искусству[59].
Несмотря на осуждение церкви и опасность суда инквизиции, владение черной магией и некромантией приписывалось многим известным ученым и философам Средних веков и эпохи Возрождения, которые слыли настоящими магами. Так, по слухам, над проблемой оживления мертвых тел работал знаменитый врач, алхимик и астролог Филипп Теофраст Ауреол Бомбаст фон Гогенгейм, больше известный нам под псевдонимом Парацельс (1493–1541). Считалось, что некромантию практиковал и Корнелий Агриппа Неттесгеймский, хотя достоверно известно только то, что об этом написано в его трактатах, да и то многие исследователи считают его авторство сомнительным.
По убеждению многих современников, в том числе папы Климента и Филиппа IV Красивого[60], занимались демонологией и некромантией члены ордена тамплиеров. Основанием для такого утверждения были не только слухи о ритуалах черной магии, проводимых представителями этого ордена во главе с великим магистром Жаком де Моле, но и некоторые исторические факты, указывавшие на то, что тамплиеры действительно могли привезти какие-то древние магические тексты из Палестины. Полное название ордена — «Рыцари храма Соломона» — появилось во время Крестовых походов, где тамплиеры (или храмовники) получили во владение территорию, на которой ранее располагался древний храм Соломона. По мнению многих современников, из Святой земли члены этого ордена привезли магические книги, содержащие тайные знания, различные артефакты и даже якобы кольцо Соломона с той самой печатью, которой царь-маг запечатал в кувшине 70 демонов.
Слухи эти и стали формальным основанием для начала судебного процесса над рыцарями храма, после которого практически весь орден был уничтожен. Нашли ли какие-то магические артефакты папские судьи, неизвестно.
Но некоторые энтузиасты до сих пор ищут сокровища тамплиеров. И кстати, возможно, слухи не врут, не зря же один из самых известных гримуаров, носивший титул великого, приписывается авторству папы Гонория. На соборе в Труа в 1128 году этот папа подтвердил орденский статус тамплиеров и потом до конца жизни поддерживал орден храма. Возможно, были какие-то древние манускрипты, вывезенные рыцарями из Святой земли.
Среди наиболее известных некромантов, которые действительно пытались заклинать мертвых и практиковали ритуалы на кладбище, можно назвать Эдварда Келли (1555–1597) — ученика и соратника Джона Ди (1527–1609), слывшего не только астрономом и математиком, но и магом. Алхимик Эдвард Келли, объявив себя медиумом, проводил сеансы на кладбищах и, видимо, пытался узнать у мертвых секрет философского камня. Келли рассказывал всем желающим, что ему это удалось, но на самом деле алхимик-некромант был просто авантюристом и шарлатаном. Богаче он не стал, зато приобрел немало врагов и проблемы с инквизицией, что заставляло его переезжать из города в город. Эдвард Келли увлек идеями общения с духами и своего учителя Джона Ди, они даже совместно разработали специальный енохианский язык для общения с потусторонними сущностями. Но некромантам пришлось расстаться из-за чрезмерной болтливости Келли, который вынужден был скрываться от преследований церкви. О совместной работе неудавшихся некромантов мы можем узнать из дневников Джона Ди, которые были переведены на русский язык[61].
Некроманты на кладбище
Агостино деи Муси. Ок. 1514–1536. The Metropolitan Museum of Art
К XV веку некромантия в представлении людей настолько сблизилась с черной магией, что даже обрела второе название — нигромантия (от латинского niger — «черный»). В такой форме название этой разновидности магии использует в своем трактате еще Роджер Бэкон, живший в XIII веке.
И хотя многие образованные люди считали эксперименты с мертвецами и их оживлением мистификацией и обманом, но веривших в силу некромантов было значительно больше, особенно среди простолюдинов. И эта вера тоже была одной из причин того, что простой народ в массе своей поддерживал суды над ведьмами, которые, помимо прочего, обвинялись в некромантии в самой отвратительной ее форме. Например, в том, что для своих зелий, угодных дьяволу, они варили трупы младенцев. Но у ведьм, как уже упоминалось, были совсем иные отношения с дьяволом и демонами: они не использовали темные силы, а были у них в услужении.
То есть в позднем Средневековье люди довольно четко проводили границу между магами, пусть и черными, связанными с демонологией, — и колдунами и ведьмами, сила которых когда-то считалась природной, а к XV веку была признана дьявольским даром, полученным в обмен на бессмертную душу.