Распространение мифов о вездесущем дьяволе, увлечение черной магией, колдовством и ведовством в сочетании с массовыми сожжениями еретиков и ведьм доминировали в жизни европейского общества позднего Средневековья и эпохи Возрождения. Это свидетельствует о явно нездоровой эмоциональной атмосфере того времени. Сложная не только социальная, но и эмоционально-психологическая обстановка Европы XV–XVII веков обусловлена сочетанием четырех факторов: постоянными войнами, эпидемиями чумы, массовым голодом и нагнетаемым церковью страхом перед дьяволом и скорым Страшным судом.
Для Средних веков и эпохи Возрождения с их феодальным укладом вообще были характерны постоянные локальные войны между королями, князьями и баронами за передел земельных владений. В этих войнах больше всего страдали простолюдины, чьи поля вытаптывала конница — не только вражеская, но и местных владетелей. Крестьян и небогатых горожан и грабили в первую очередь, так как они не могли защититься, а если жертвы грабежа все-таки оказывали сопротивление, их просто убивали.
Множество жизней и материальных средств отбирали Крестовые походы, которые к тому же отличались фанатизмом и бессмысленной жестокостью. Когда эпоха Крестовых походов завершилась, мирных лет тоже выдалось немного, а в конце XVI века начались еще более жестокие религиозные войны, где католики убивали гугенотов, а протестанты — католиков, уже по идейным соображениям. Но и те и другие во всех бедах обвиняли дьявола и его приспешников.
Войны сопровождались эпидемиями чумы, которую завозили мореплаватели, покорявшие другие земли, и распространяли гниющие трупы на полях сражений и улицах городов. Во время эпидемии их не торопились убирать: желающих подцепить заразу не было. И если в деревне еще был шанс спрятаться от чумы, то в тесных, перенаселенных средневековых городах люди были обречены. Так, Боккаччо при описании чумы во Флоренции 1348 года пишет:
…Такие происшествия и многие другие, подобные им и более ужасные, порождали разные страхи и фантазии в тех, которые, оставшись в живых, почти все стремились к одной, жестокой цели: избегать больных и удаляться от общения с ними и их вещами; так поступая, воображали сохранить себе здоровье. …На кладбищах при церквах, где все было переполнено, вырывали громадные ямы, куда сотнями клали приносимые трупы, нагромождая их рядами, как товар на корабле, и слегка засыпая землей, пока не доходили до краев могилы[95].
Чума была не единственной заразой, шествовавшей по улицам средневековых городов. Много жизней уносила английская потная лихорадка (на Британских островах и в Германии в XV и XVI веках), тиф в армии во время Тридцатилетней войны, оспа, легочный грипп и дизентерия (последние три были особенно распространены в XVIII веке). Но чума, конечно, была самой распространенной среди смертельно опасных болезней. Так, по мнению исследователей, пандемия чумы в конце XIV века унесла 24 миллиона жизней жителей Европы — почти третью часть населения[96].
Во время эпидемии люди, предчувствуя скорый конец, видя, как умирают их близкие, часто в отчаянии пускались в безудержные кутежи, тратя немногочисленные накопления, которые, как они были уверены, им не пригодятся. Кабаки были переполнены, там нередко вповалку лежали здоровые и больные, а случалось, уже и мертвые, что способствовало распространению болезни. Люди состоятельные запирались в своих домах и предавались пьяным безумствам за их стенами. Пир во время чумы — именно тогда появилось это известное и поныне выражение, которое означает последний отчаянный акт безумного веселья.
Пир во время чумы. Веселая семья
Ян Хавикш Стен. 1668. The Rijksmuseum
Одной из причин распространения чумы был голод — пожалуй, главная беда позднего Средневековья. И дело тут не только в разорительных войнах и грабежах, но и в изменении климата. И если наемники соседского барона, грабившие амбары, были привычным злом, то затяжные дожди, неожиданные холода и обильные снегопады даже на юге Европы стали для людей настоящим бедствием, притом необъяснимым естественными причинами. И в таких бедах в первую очередь винили ведьм.
На самом деле время XIV–XVIII веков называют малым ледниковым периодом. Резкое и длительное похолодание было связано отчасти с изменением течения Гольфстрим, отчасти со снижением солнечной активности, отчасти с извержением вулкана Уайнапутина в 1600 году, сильнейшим за всю историю Южной Америки. Так или иначе, период XV–XVII веков был самым холодным в Европе за текущие две тысячи лет. Достаточно сказать, что до начала малого ледникового периода виноградарством и виноделием занимались даже в Германии и в Англии, а в эпоху похолодания погибли не только виноградники, но и фруктовые сады. В иной год посевы зерновых вымерзали не только на севере Европы, но и в Италии, где зимой стал выпадать снег.
Естественное следствие этих процессов — массовый голод. Несколько урожайных лет не решали проблемы страха, который не покидал людей ни на минуту. Более того, как отмечают современники, в редкий урожайный год крестьяне устраивали пышные празднества и проедали то, что собирали с полей, словно надеясь наесться впрок. А за голодом к ослабленным людям приходила чума и другие болезни, связанные с отравлением некачественной пищей.
В «Трактате о чуме», написанном в 1610 году в Париже, есть глава под названием «Как после большого голода приходит чума». Некоторые детали эпидемии 1629 года можно также найти в описании болезни, сделанном неизвестным ломбардским каноником: «Продуктов было так мало, что их нельзя было даже купить за деньги. Бедняки ели хлеб из шелухи, корней и прочих трав, его продавали по 16 су, и, когда кто-нибудь его привозил на продажу, бедняки сбегались и, расталкивая друг друга, пытались сделать покупку и очень походили при этом на стадо оголодавших коз… Затем появились болезни страшные, неизлечимые, неизвестные лекарям и хирургам и вообще никому, косившие людей шесть, восемь, десять и двенадцать месяцев. Так что несть числа умершим в 1629 году»[97]. Постоянное чувство голода породило не только множество суеверий, но и целое направление в изобразительном искусстве, когда объектом вожделения становились продукты питания, изображенные на картинах признанных мастеров. Недаром же натюрморты того времени и современных людей поражают реалистичностью и изобилием.
Панический страх перед голодом, который иногда приводил даже к людоедству; чума, от которой было не скрыться; вспышки агрессивности, жестокость массовых казней и войн, ужас грядущего Страшного суда и постоянная неуверенность в завтрашнем дне — все это было причиной эмоциональных срывов и психозов, принимавших массовый характер. «Средневековый мир находился на грани вечного голода, недоедающий и употребляющий скверную пищу, — пишет Ле Гофф. — Стоит поразмыслить над этой физической хрупкостью, над этой психологической почвой, пригодной для того, чтобы на ней внезапно расцветали коллективные кризисы, произрастали телесные и душевные болезни, религиозные сумасбродства… Даже на уровне повседневной жизни полуголодные, дурно питающиеся люди были предрасположены ко всем блужданиям разума: снам, галлюцинациям, видениям»[98].
Массовым психозам позднего Средневековья было посвящено много разных исследований, особенно на рубеже XIX–XX веков. В первую очередь следует назвать труды французского естествоиспытателя Луи Фигье (1819–1894), врача-психиатра Поля-Мари-Леона Реньяра (1850–1927) и русского психофизиолога Владимира Михайловича Бехтерева (1857–1927).
По общему убеждению исследователей, количество психически нездоровых людей в эпоху Возрождения было огромным, что было спровоцировано, наряду с экономическими и социальными проблемами, религиозной установкой на восприятие сверхъестественного. Происки дьявола и козни ведьм виделись во всем. Люди каждую минуту ожидали встречи с демонами и, естественно, видели их везде. Гнетущий страх выплескивался в виде настоящих психических эпидемий, которые и распространялись так же, как эпидемии чумы или оспы.
В. М. Бехтерев со ссылкой на источники описывает «танцевальную чуму», или пляску святого Витта, которая проявлялась в неконтролируемых безудержных движениях, напоминавших кривляния и судорожные подергивания. В пляску вовлекалось большое количество людей, которые не могли остановиться и танцевали до полного изнеможения, а то и до смерти.
Началась эта странная эпидемия в 1518 году в Страсбурге. Судя по всему, одна женщина, известная как фрау Троффеа, где-то прослышала, что танец перед статуей святого Витта в его праздник излечивает от болезни. Женщина начала танцевать и не смогла остановиться. Она теряла сознание от усталости, а потом снова начинала танцевать. Постепенно к ней стали присоединяться другие люди, в итоге в безумную пляску, названную потом по имени святого, было вовлечено более четырехсот человек, которые танцевали целый месяц[99].
Слух о странных танцах быстро распространился по Европе, и везде, где в католических соборах стояла статуя святого Витта, начинали танцевать люди. Вспышки эпидемии обычно происходили в день этого святого — 15 июня. Еще ранее, в XIV веке, мания массовых плясок распространилась в Италии и получила название тарантизма, так как люди думали, что безумную тягу к танцу вызывает укус тарантула. От этих же безумных плясок произошло название известного итальянского танца — тарантелла.
Подобные массовые психические феномены известны с древнейших времен. Они происходят на фоне религиозной экзальтации и экстатического состояния, напоминающего шаманский транс. Эмоционально возбужденные люди, вовлеченные в коллективные ритмичные движения, оказываются под влиянием эффекта психического заражения или взаимовнушения. В древнегреческом культе Диониса был обряд «орейбасия», сопровождающийся экстатическими танцами, вводящими людей в состояние транса. Танцы с элементами вращения использовали исламские суфии для достижения религиозного просветления. Подобные коллективные ритмичные движения, называющиеся радениями, сопровождают молитвы в некоторых православных христианских сектах.
Но нигде подобные экстатические пляски не достигали такого размаха, как в Европе позднего Средневековья. В этом состоянии людей часто посещали видения, обычно ада и Страшного суда. Люди могли выкрикивать пророчества, но чаще кричали что-то бессвязное. Согласно средневековым убеждениям, подкрепленным религиозными проповедями, до такого безумного состояния людей доводят бесы, вселившиеся в них.
Странные психические эпидемии, связанные с религиозной экзальтацией, докатились даже до XVIII века. Один из таких массовых психозов начался в 1732 году в Париже на кладбище Сен-Медар. Эпидемия тоже началась с женщины, и вовлечены в безумства были также в основном представительницы слабого пола — как более внушаемые, экзальтированные и эмоциональные. С француженкой по имени Жанна случился припадок рядом с могилой дьякона Пари, который прославился своим аскетизмом при жизни и способностью исцелять нервные болезни после смерти. Женщина начала биться в конвульсиях, кататься по земле, а потом заявила, что она излечилась от какой-то болезни. Тут же к ней присоединились другие женщины, и началось нечто невообразимое, отдаленно напоминавшее пляску святого Витта, но дополненную конвульсиями и чуть ли не акробатическими номерами.
Вот так описывает происходившее Луи Фигье:
Вся площадь Сен-Медарского кладбища и соседних улиц была занята массой девушек, женщин, больных всех возрастов, конвульсионирующих как бы вперегонки друг с другом. Здесь мужчины бьются об землю, как настоящие эпилептики, в то время как другие немного дальше глотают камешки, кусочки стекла и даже горящие угли; там женщины ходят на голове с той степенью странности или цинизма, которая вообще совместима с такого рода упражнениями. В другом месте женщины, растянувшись во весь рост, приглашают зрителей ударять их по животу и бывают довольны только тогда, когда 10 или 12 мужчин обрушиваются на них зараз всей своей тяжестью.
Люди корчатся, кривляются и двигаются на тысячу различных ладов. Есть, впрочем, и более заученные конвульсии, напоминающие пантомимы и позы, в которых изображаются какие-нибудь религиозные мистерии, особенно же часто сцены из страданий Спасителя[100].
Все это происходило не один день. Когда к беснующимся присоединились священнослужители во главе с аббатом Бешероном, король Людовик XV приказал закрыть кладбище. Но это привело только к распространению заразы по городу, и лишь массовые аресты конвульсирующих помогли справиться с эпидемией[101].
В эпоху Средневековья массовым явлением была одержимость бесами, и любое отклонение в поведении объясняли тем, что в человека вселился демон. Да и сами люди верили в возможность подобного. Вот что об этом писал еще Цезарий Гейстербахский:
Входит диавол в человека, наполняет его и вторгается в него, не иначе как совращая душу на злые похоти. Се разница между приходом Духа Святого и духа нечистого, поскольку первый нисходит, второй же вторгается. Дух Святой пребывает внутри грешной души по своей сущности, а также по силе и мудрости, и по благодати нисходит в нее, будучи уже рядом с ней. Дух же нечистый, поскольку находится, как сказано, снаружи по сущности своей, вторгается внутрь своею злобой, словно бы стрелой, подсказывая зло и совращая душу пороками[102].
Многообразие демонов в «Искушении св. Антония»
Приписывается Питеру Гюйсу. The Metropolitan Museum of Art
И чем чаще и образнее священники рассказывали о бесоодержимости на своих проповедях, тем больше появлялось людей, которые ощущали, как в их тело вошел бес — кому-то в ухо, кому-то попал в рот с пивом из плохо вымытой трактирщиком кружки, кто-то винил в бесоодержимости ведьму.
Фантазия людей, подогретая религиозной экзальтацией и рассказами о дьяволе, становилась совсем безудержной, и одержимые начинали вести себя в соответствии с картинами собственного бреда. Бесы не боялись ни стен храма, ни его святынь, и приступы бесноватости часто охватывали людей прямо на церковной службе и проповеди. Даже церковный сан не был защитой от вселения бесов. В «Молоте ведьм» содержится несколько рассказов об одержимых бесами священниках. Так, один из них чувствовал пробуждение в себе беса, когда соприкасался с христианскими святынями:
…он проходил мимо церкви и преклонял колени для приветствия славнейшей девы. В этот миг дьявол высовывал свой язык изо рта одержимого и на вопрос, поставленный больному, не может ли он от этого воздержаться, он отвечал: «Я никак не могу противиться этому. Бес владеет всеми моими членами и органами — горлом, языком и грудью, чтобы говорить и кричать, когда ему захочется. Я слышу слова, которые он через меня говорит. Но я не могу ему сопротивляться. И чем благоговейнее прислушиваюсь я к проповеди, тем упрямее мучит он меня и при этом высовывает язык»[103].
Бесы могли говорить с экзорцистом и отвечать на его вопросы: демон, одолевший одного священника, сказал, что живет в теле клирика уже семь лет[104]. Но, судя по рассказам современников, более всего дьявол и его подручные любили вселяться не в ведьм, а в чистых и непорочных монахинь и даже сожительствовали с ними. Истории беcоодержимости целого женского монастыря не были редкостью.
Трудно представить более унылое и тягостное существование, чем в средневековом женском монастыре. Если монахи-мужчины могли чем-то заниматься в миру — проповедовать, общаться с прихожанами, преподавать в университетах и даже занимать государственные должности, то монахиням это было недоступно. Их не допускали даже к участию в церковных службах. Служили в монастыре священники-мужчины, они же были и духовниками монахинь. Это, кстати, часто становилось дополнительным возбуждающим фактором. Добавьте к этому постоянные посты и изнурительные ночные молитвы, нередко сопровождавшиеся самоистязаниями и самобичеваниями, которые тогда были в моде.
Бенедиктинский монастырь Сен-Мишель-де-Кукаса, расположенный у подножия горы Канигу
Каталония. XII век. The Metropolitan Museum of Art
Так монастырь становился замкнутым миром, по сути тюрьмой, часто для совсем еще молодых женщин, которые все дни, а то и ночи должны были проводить в работе, молитвах и чтении богословских книг, если, конечно, знали латынь. Но грамотных, кстати, среди монахинь было немало, а в монастырских библиотеках имелись не только Библия и сочинения религиозных философов, но и поучительные истории о кознях дьявола и о тех опасностях, которые таятся в сатанинских видениях. И естественно, видения эти пересказывались, как и подробности соблазнения дьяволом женщин. Где бы еще почитать об этом молодым монахиням?..
Фантазии авторов этих «книжиц откровений», тоже чаще всего монахов, пробуждали воображение женщин, лишенных не только общества мужчин, но и вообще какого бы то ни было развлечения. В дополнение к поучительным историям существовала и несколько иного рода литература, воспевающая любовь к Богу, в том числе в его земном воплощении. И литература эта тоже часто была буквально наполнена довольно откровенными сценами. Об эротических видениях с участием Иисуса Христа подробно рассказывает в своих «Откровениях» монахиня Адельхайд Лангманн из Фрауенберга[105].
Все это создавало эмоциональную обстановку, в которой не вызывают удивления ночные видения и эротические фантазии молодых женщин. Некоторые монахини пылали любовью ко Христу, а другие попадали под влияние распространенной демономании и видели в ночных грезах дьявольских любовников, которые их соблазняли и входили в них во всех смыслах. От подобных видений до убеждений в собственной одержимости дьяволом совсем недалеко.
Эпидемия начиналась с самой эмоциональной и экзальтированной монахини, которая после ночных видений, конвульсивных припадков и экстатического исступления рассказывала другим насельницам о том, что она пережила и почувствовала. Яркие переживания захватывали ее сестер, и довольно быстро у первой одержимой появлялись последовательницы.
Поль Реньяр рассказывает несколько историй, связанных с эпидемиями бесоодержимости в женских монастырях. Большинство таких эпидемий приходится на XVI–XVII века, то есть на время охоты за ведьмами. Первый случай был описан еще в 80-е годы XV века. Тогда дьявол вселился в монахинь Камбрейского монастыря. Женщины катались по земле, извивались в корчах, лазили по деревьям, лаяли и мяукали. Ни экзорцизм, ни молитва самого папы не помогли. В итоге большинство одержимых были осуждены и приговорены к смерти.
Между 1504 и 1523 годам бесы захватили монахинь в нескольких монастырях Ломбардии. «В Уверте, Бригитте и Кинторне насельницы прыгают, кривляются, мяукают и рычат»[106]. В это время бесоодержимых, как и подозреваемых в колдовстве, тоже начинают сжигать, хотя каждое дело еще расследуют и определяют степень виновности самой одержимой, то есть наличие договора с дьяволом.
Впрочем, когда эпидемии бесоодержимости случались в именитых монастырях, где жили монахини знатного сословия, там с бесноватыми обходились мягче. А возможно, тем монахиням просто повезло со здравомыслящими инквизиторами.
Самыми массовыми и самыми известными были эпидемии XVII века в Мадридском и Луденском монастырях. В Мадридском монастыре бесы вселились даже в настоятельницу — 26-летнюю донну Терезу. Началось все, как обычно, с одной монахини, у которой случился припадок, по описанию напоминающий эпилептический. Придя в себя, монахиня заявила, что в нее вселился демон Перегрино, который заставляет ее делать ужасные, отвратительные вещи.
Пример оказался заразительным, и вскоре во власти демонов оказались и другие обитательницы монастыря во главе с игуменьей. Не помогли ни наложенные епитимьи, ни бичевание, ни сеансы экзорцизма. К счастью, до костра дело не дошло: одержимых просто разослали в разные отдаленные монастыри, и «бесы оставили несчастных»[107].
Монахини за работой
Алессандро Магнаско. Нач. XVIII в. The Metropolitan Museum of Art
В. М. Бехтерев, тоже изучавший массовые психозы Средневековья, описывает другую, еще более масштабную эпидемию в Луденском монастыре урсулинок. Эпидемия началась в 1631 году тоже с припадка монахини. Придя в себя, она рассказала, что уже какое-то время к ней приходит демон Астарот, соблазняет ее и заставляет делать ужасные вещи, а вот теперь вселился в ее тело. Рассказы одержимой произвели на других монахинь сильное впечатление, и демонов стало много. У мадам де Бельсьель их было семь; у мадам де Сазильи — восемь; особенно же часто встречались Асмодей, Астарот, Левиафан, Исаакарум, Уриель, Бегемот, Дагон, Магон и другие. Вероятно, знания об этих демонах монахини почерпнули из популярного трактата Иоганна Вейера «Псевдомонархия демонов».
Вскоре, издавая вопли, в конвульсиях бился весь монастырь.
Одни из них (одержимых) ложились на живот и перегибали голову, так что она соединялась с пятками, другие катались по земле в то время, как священники со Св. Дарами в руках гнались за ними; изо рта у них высовывался язык, совсем черный и распухший. Когда галлюцинации присоединялись к судорогам, то одержимые видели смущавшего их демона[108].
Расследование этой истории, которая получила широкую огласку, выяснило: в своем состоянии монахини винят священника и духовника Гарнье, который отличался элегантностью, привлекательностью и слишком вольным для священнослужителя поведением. Его обвинили в сговоре с дьяволом и арестовали. Несмотря на жестокие пытки, Гарнье свою вину не признал, но его все равно сожгли на костре.
Однако это только ухудшило ситуацию. Прекрасных демонов, вселявшихся в монахинь, стало больше, к тому же видения и припадки начались и у девушек-мирянок, живших неподалеку от монастыря. А одна из луденских монахинь даже написала книгу о своих видениях и общении с демоном. Потребовалось несколько лет, чтобы эпидемия наконец затихла.
Подобных случаев было немало в разных регионах католических стран. Поль Реньяр приводит много примеров одержимых демоном монахинь, которые с готовностью рассказывали о явлении им среди ночи привлекательных и жутких любовников, иногда даже безголовых. Так, одна из несчастных, одержимых галлюцинациями, постоянно видела рядом с собой «демона Бельфегора, а около него распятого Христа, который следовал за ней повсюду и спускался с креста, чтобы поцеловать ее всякий раз, как ей удавалось устоять против искушений дьявола»[109]. Эта благочестивая монахиня, видимо, отличалась особенно богатым воображением, позволившим ей представить себя объектом вожделения двух таких влиятельных особ.
В своей одержимости монахини чаще всего винили приходящих в монастырь священников, бывших, по сути, единственными мужчинами, которых могли видеть благочестивые девы. Так, одна из одержимых пишет, с чего у нее начались припадки: «Священник Матюрен Пикар, проходя мимо меня, коснулся моей груди. После этого меня стали мучить тревожные мысли»[110].
Этот священник послужил причиной того, что демоны овладели обителью святой Елизаветы в Лувье. И неважно, что падре Пикар был мрачным, вечно хмурым и неряшливым аскетом. Главное, он был мужчиной, то есть источником вожделения одержимых бесами монахинь. Даже после внезапной смерти отец Пикар продолжал являться к монахиням в облике привидения и совершать с несчастными одержимыми акты плотской любви, что, естественно, вызывало у них отвращение и еще большее помешательство, которое сопровождалось корчами и конвульсиями.
Поль Реньяр проводит аналогии между случаями психических эпидемий в монастырях XVI–XVII веков и поведением больных в психиатрических клиниках XIX века. «Истерические[111] припадки могут проявляться в виде эпидемии, когда несколько истеричных находятся в одной палате и у одной из них вдруг начинается припадок, он действует подобно взрыву пороха»[112].
Монахиня и призрак, играющий на гитаре
Франсиско Гойя. 1812. The Metropolitan Museum of Art
Однако примеры бесоодержимости, массовых припадков и психозов, поражающие своей абсурдностью и многочисленностью, сложно объяснить только тяжелой обстановкой эпохи позднего Средневековья и общей демономанией. Напрашивается предположение о действии каких-то галлюциногенов, без которых танцевальная чума, публичные конвульсии и бесоодержимость не могли принять столь массовый характер. Пытаясь дать подобным явлениям хоть какое-то рациональное объяснение, некоторые современные исследователи вспоминают об одном интересном факторе, который мог провоцировать массовые психические эпидемии.
Галлюциноген действительно был, и он, вероятно, попадал в пищу, а именно в хлеб, который был основой питания людей того времени. Постоянные войны и неурожаи, как уже упоминалось, провоцировали голод, побуждающий людей употреблять некачественную пищу, в том числе хлеб из зерна, зараженного спорыньей. Спорынья — это особый грибок, паразитирующий на зерновых культурах. Он обладает галлюциногенными свойствами, содержащиеся в нем алкалоиды могут вызвать отравление, сопровождающееся судорогами и помутнением рассудка. Заболевание, которое вызывается спорыньей, имеет и медицинское название — эрготизм, симптомы его напоминают описание бесоодержимости[113]. Разумеется, чтобы заболеть, придется съесть большое количество испорченного хлеба. Но из-за резко похолодавшего климата и неурожаев зараженное зерно не выбрасывали, да и не видели в то время в спорынье никакой опасности. Этот грибок чаще всего поражает рожь, поэтому описания массовой бесоодержимости реже встречаются в Италии, где выращивали пшеницу. И когда в XVIII веке в Европе пшеницу стали сеять повсеместно, эпидемии массовых психозов тоже практически сошли на нет.
Хотя в источниках описано множество случаев одержимости, их редко связывали с колдовством и ведовством. Более того, поскольку жертвами бесов часто становились монахини и священнослужители, апологеты церкви старались подчеркнуть, что демон может вселиться в человека не из-за собственных преступлений одержимых, но из-за их больших заслуг или вследствие чужих преступлений или чужих позорных поступков[114].
Жертвам одержимости скорее сочувствовали и пытались их избавить от вселившихся демонов. Для этого существовал особый обряд экзорцизма, то есть изгнания бесов. Проводили его специально обученные священнослужители, допущенные к этому ритуалу, так как считалось, что нечистый дух может подчиниться только праведному и сильному в вере человеку, тому, кто способен заклинать именем Божьим. Например, один старинный бенедикционал[115] гласит:
Кто изгоняет бесов, должен иметь очень чистое сердце и исполнять все это в высшей степени осторожно и умно. Если позволяют обстоятельства, то до этого он должен причаститься Святых Тайн[116].
Несмотря на такие жесткие требования, экзорцистов было не меньше, чем инквизиторов. В условиях распространения разнообразных психических заболеваний изгнание бесов становилось обыденной процедурой. Однако иногда экзорцисты проявляли такую необузданную фантазию, что рассказанные ими случаи приводили в недоумение и ужас даже их современников. Так, в конце XVI века венский епископ Гаспар Нейбек в Церкви святой Варвары «изгнал» из шестнадцатилетней девушки 12 652 бесов. Протокол этой операции сохранился в венских архивах[117].
Сам обряд нельзя назвать гуманным, зачастую он даже предполагал истязания несчастного одержимого, так как считалось, что демон тоже испытывает боль при бичевании тела человека, в которого он вселился, не зря же бес заставляет человека совершать разные непристойные движения, выть, лаять и изрыгать хулу на христианские святыни. Вот как рассказывает об изгнании бесов из девушки епископ из Люксембурга Иоанн Ляурент:
Святой Бенедикт изгоняет демона
1637. The Metropolitan Museum of Art
Взял я в руки дьявольские заклинания и хлестал ее (девушку) освященной плетью тем сильнее, чем больше он (демон) корчился и извивался… Сняв мощи со святого креста, я сказал ему по-латыни, что стану бить его крестом, тогда он притих, но вскоре снова стал выть и безобразничать… Трудился я так с чрезвычайными усилиями два часа. Пять священников возле меня молились… На следующий день девочка начала икать и плевать, причем я ясно видел, как целая туча этих проклятых из нее вылетела[118].
«Шоковая терапия» экзорцистов нередко имела успех: доведенный до истощения человек либо забывал о своей мании, либо обретал уверенность, что вселившийся в него бес изгнан, поэтому неадекватное поведение одержимого, основанное на самогипнозе и имевшее чисто психологические причины, приходило в норму. Требовалось только убедить бесноватого, что все бесы из него вышли.
В отличие от бесноватых, ведьмы считались преступницами, нарушающими и светские, и религиозные законы. Даже если у колдуньи случались приступы бесоодержимости, окружающие полагали, что это происходит с ее разрешения и, как правило, в результате соития с дьяволом.
Союз с нечистым духом ведьма заключала двумя способами.
Во-первых, просто подписывала кровью договор о взаимовыгодном сотрудничестве. Хотя, как утверждали католические священники, выгоду тут получал только Сатана, а ведьма оставалась обманутой. Так или иначе, заключался вполне официальный договор, в котором указывалось, что женщина, желающая овладеть всеми хитростями колдовства, должна отказаться от почитания Христа и Девы Марии, растоптать крест и Святые Дары и вверить свою душу дьяволу. Дьявол, со своей стороны, указывал те блага, что должна была получить ведьма или колдун. Это могли быть как материальные ценности (например, золото), так и тайные знания. «Первый зловреднейший род сих людей, — писал Иоанн Тритемий, — состоит из ведьм, которые вступают с демонами в соглашение, торжественно объявляя о том, что они добровольно отдаются им в собственность и поступают на постоянную службу»[119].
Как утверждал профессор права Жан Боден, «Сатана, чтобы быть уверенным в этих людях, заставляет их заверять свои обязательства в письменном виде и подписывать их… еще до того, как те осознают, что от них требуется»[120]. То есть авторитетный специалист в области права подчеркивал хитрость нечистого, который мог заговорить, обмануть человека и составить договор так, что согласившийся на его условия всегда оставался в проигрыше. А порой тот, кто заключил сделку с дьяволом, жертвовал жизнью других людей — например, соглашался на излечение от болезни, но с условием, что вместо него умрет кто-то другой. Часто, заключая договор с дьяволом, женщина жертвовала ему еще не родившегося ребенка.
Подписав соглашение с демоном, ведьма получала от него особую печать — метку. Иногда такой меткой считали родинку или какое-то пятно на коже, но в большинстве трактатов и судебных протоколов указывалось, что печать может быть невидима и находиться в укромном месте женского тела. Обнаружить метку можно по тому, что это место совершенно нечувствительно к боли. Поэтому подозреваемым в ведовстве завязывали глаза и кололи их иголками в разных местах до тех пор, пока место печати не будет найдено, о чем судили по отсутствию реакции на укол.
Второй способ предания себя дьяволу сводился к установлению любовной связи между нечистым духом и ведьмой. Во время соития женщина получала ведьмовскую силу, а после бурной ночи дьявольский любовник одаривал ведьму золотом, колдовскими снадобьями и знаниями заклинаний. Для поддержания ведьмовской силы необходимы были постоянные сексуальные контакты с демонами. Чаще всего они происходили во время шабашей. Дьявольскую печать подчинения такие ведьмы тоже получали.
Колдунов-мужчин, среди которых встречались даже священники, соблазняли демоны в женском обличье, однако в Западной Европе эпохи позднего Средневековья такие колдуны встречались очень редко.
Жан Боден рассказывает историю некой Жанны Арвийе, уроженки Вербери, что близ Компьени. Жанна рассказала, что в двенадцать лет ее отдала дьяволу собственная мать. Дьявола Арвийе описала как высокого черного мужчину в сапогах со шпорами, с мечом на боку и черным конем, которого он оставил за дверью. После того как Жанна отвергла Бога и религию, нечистый «возлегал с ней точно так же и точно тем же образом, как мужчина с женщиной», причем даже когда она лежала в одной постели с мужем, ничего не замечавшим[121]. А Якоб Шпренгер, один из авторов «Молота ведьм», сообщил Бодену, что ведьмы, чьи дела он вел, «все без исключения признавались, что дьявол имел с ними плотские сношения, заставляя их отвергнуть Господа и религию»[122].
В истории западноевропейского ведовства эпохи Возрождения есть один момент, который редко упоминают современные исследователи. Ученые вполне обоснованно испытывают ужас от описания процессов над ведьмами и жалость по отношению к их жертвам, но не учитывают, что женщины, которых обличали в ведовстве, были частью общества своего времени. А тогда идея возможного союза с дьяволом была привлекательна не только для ученых магов, но и для простых селянок и горожанок, потому что такой союз делал их особенными, возвышал над другими людьми, в том числе над мужчинами. Все только и говорили, что о дьяволе и ведьмах, поэтому можно даже отметить своеобразную, явно с изрядной сумасшедшинкой моду на ведовство.
Эпоха Возрождения не зря считается временем не только развития науки и искусства, но и пробуждения самосознания общества. Это коснулось и женщин. Их многовековое унижение привело к своеобразному протесту, который выразился в возрождении древних и придумывании новых форм ведовства. Трудно не признать тот очевидный факт, что в ту эпоху женщина, только став ведьмой, могла освободиться от власти мужчины и почувствовать себя хоть ненадолго свободной, а то и отомщенной.
Можно было уйти от мирских страстей в монастырь и даже заниматься там наукой, как Хильдегарда Бингенская (1098–1179). Можно было писать стихи, обличавшие мужскую гордыню, как испанская поэтесса Хуана Инес де ла Крус (1651–1695), которая тоже, кстати, в возрасте восемнадцати лет ушла в монастырь и скончалась там во время эпидемии чумы, помогая больным сестрам. Но все это были единичные случаи. А главное, подобный путь был недоступен для женщин из простонародья.
Ведьма
Ян ван де Вельде II, 1626. The Rijksmuseum
Распространяемая церковью «реклама» дьявола и демонов, совращающих людей, и стремление женщин как-то противостоять жестокому мужскому миру и привели в конечном счете к распространению увлечения ведовством. Не зря ведьма испокон веков считалась самостоятельной и самодостаточной личностью: она могла не только противостоять мужчинам, но и заставить их бояться себя.
В трактатах авторов XV–XVIII веков часто встречаются описания случаев самооговоров женщин, которые с гордостью рассказывали соседям, как они летают на шабаш и принимают у себя по ночам самого дьявола, а значит, все окружающие должны их бояться. Хотя чаще ведьмами считали старух, но подобные истории рассказывали и молодые девушки, и даже дети, которые хвалились, что их мать настоящая ведьма.
Монтегю Саммерс (1880–1948), католический писатель и оккультист, известный своей верой в ведовство, писал:
Клодина Бобан, юная и очень тщеславная девушка, страдающая мономанией[123], которая заставляла ее изо всех сил стремиться к тому, чтобы занимать ведущее место на сцене и быть в центре внимания, призналась в том, что присутствовала на шабаше, как оно и было в действительности; но поскольку ей казалось, что прибыть туда пешком или верхом на лошади было бы не слишком оригинально, а ей хотелось, чтобы ее признание имело мелодраматический эффект, она сообщила, что «и она, и ее мать привыкли ездить верхом на метле и, покидая таким образом свой дом через трубу, они летали на шабаш»[124].
Естественно, простолюдины, особенно жители сельской местности, привыкшие верить во всякую дьявольщину, замечали разные странности у своих соседей. Так, Саммерс рассказывает и другой случай: Джулиан Кокс в 1664 году поведала в суде, что как-то вечером, находясь примерно в миле от своего дома, «она увидела, как к ней верхом на метлах направляются три особы, летевшие приблизительно в полутора ярдах над землей»[125].
Нельзя отрицать, что собрания экзальтированных колдунов и ведьм ночью на кладбищах и древних святилищах тоже были. И древние культы, адаптированные под христианский сатанизм, существовали, особенно в сельской местности. Местные жители видели огни костров, слышали звуки музыкальных инструментов и песен. А потом селяне, испуганные «разгулом нечисти», многое сами домысливали.
По убеждению добропорядочных католиков, к тому же панически боявшихся колдовства, все заподозренные в союзе с дьяволом должны быть наказаны. Поэтому за ведьмами не приходилось охотиться: на них доносили соседи, а то и родственники. С жалобами на все подозрительные случаи шли к судьям, которые сами эти жалобы и писали — по причине неграмотности жалобщика. И естественно, нередко дополняли собственными фантазиями. Тем более, больше всего дел о ведьмах заводили именно в сельской местности. Как отмечает Делюмо, «в период 1565–1640 годов подавляющее большинство апелляций в парламент Парижа по приговорам за колдовство пришло из сельской местности»[126].
Историй, связанных с кознями ведьм, ходило множество, их рассказывали не только священники на проповедях, но и люди в трактирах, на рынках, просто передавали сплетни и слухи. Среди этих историй были и совсем удивительные небылицы, но в них верили и их очень боялись, поэтому при любом подозрительном случае бежали доносить.
Чаще всего ведьм обвиняли в разных погодных катаклизмах. Жан Боден пишет: «В 1488 году в Констанцском епископстве случилась страшная буря с градом, грозой и ливнем, уничтожившая плодовые посадки на четыре лье вокруг. Все крестьяне как один обвинили в этом колдуний». Были схвачены две женщины, Анна из Минделена и Агнес, которые признались в злодеянии и даже описали обряд. Естественно, об этом узнали не только судьи, но и местные жители, что подтвердило их подозрения[127].
Ведьма
Альбрехт Дюрер. 1500. The Metropolitan Museum of Art
Еще больше жалоб носили бытовой характер. В чем только не обвиняли колдунов и колдуний! Так, одна женщина, проходя мимо открытого окна соседа, погладила сидевшую на подоконнике кошку. В тот же день у трактирщика, хозяина кошки, прокисло все пиво. Он, недолго думая, решил, что это колдовство, и подал в суд жалобу на соседку.
Российский исследователь XIX века Н. В. Сперанский (1861–1921), занимавшийся вопросами ведовства, приводит целый ряд примеров, как западноевропейские крестьяне жаловались на козни ведьм. Примеры эти, с его точки зрения, лишены правдоподобия, но зафиксированы в серьезных судебных документах и стали основанием для возбуждения дел против колдунов и колдуний. «Дурно ославленная старуха, поссорившись с соседом, посулила ему, что так ему это не пройдет, и у соседа вскоре пала скотина» — эту жалобу суд принял к рассмотрению. «Две дурно ославленные старухи после сильного градобития между собой толковали: “Да это, может, еще не последний град; может, будет еще и хуже”» — это тоже стало основанием для возбуждения дела о колдовстве. «Оговоренная женщина дала одному мужику поесть пирога, и у того с ее пирога заболел живот. Другой мужик ее мешком вздумал было подбить[128] себе штаны и вскоре повредил коленку». Ну явное же колдовство! Стечение подобных обстоятельств было весомым основанием для привлечения женщины к суду[129].
Сперанский не указывает, чем закончились подобные судебные разбирательства. Вполне вероятно, женщин отпустили, признав невиновными, — все зависело от здравомыслия тех, кто расследовал эти дела. Но главное, эти случаи были основанием для подачи жалоб на вредительство ведьм и для рассмотрения дела в суде. И не всегда обходилось без казней.
Особенно показателен один случай, описанный Н. В. Сперанским. В конце XVI века в баварском округе Шонгау у крепостного мужика Штейнгаденского монастыря случилось одновременно два несчастья: умер ребенок и подохла свинья. Потерпевший решил, что это неспроста, посоветовался со знающими людьми и подал в суд жалобу на некую Гейгер, утверждая, что это она извела его ребенка и скотину. Женщина была арестована, но после непродолжительного разбирательства ее отпустили. Через несколько лет после этого случая на Гейгер снова поступила жалоба: местный живодер утверждал, что она извела у него двух лошадей. Судья велел взять женщину под стражу и написал в Мюнхен своему начальству. Оттуда пришел приказ: ведьму пытать, но не сильно. Вину свою Гейгер не признала и снова оказалась на свободе. Но дело получило широкую огласку, переполошило местных крестьян, и слухи об ужасных колдуньях стали распространяться. Причем именно о колдуньях (а не колдунах), коих в округе нашлось великое множество. Жалобы хлынули потоком. В следующие три года у суда Шонгау не было даже возможности заниматься чем-то другим. Вмешался сам герцог Фердинанд, в чьих владениях было Шонгау, а потом подключилась и церковь. За это время на костер отправили более 60 женщин[130].
Повсеместные доносы на ведьм, порожденные паническим ужасом перед дьявольским колдовством, напоминали снежную лавину, точнее, лесной пожар, распространявшийся с огромной скоростью и охвативший почти всю Европу. К народному негодованию присоединилась инквизиция, представители которой долго смотрели на колдовство сквозь пальцы. Их целью были еретики, но в XV веке к охоте на ведьм удалось подвести юридическое основание.