Финнбоги не мог поверить, что остальной мир остался прежним. Озера не вскипели, деревья не взлетели в небо, и на удивление много зверей, самых разных, по-прежнему бегало вокруг, поводя в их сторону носами. А он снова, снова и снова видел, как Тайри целуется с Гартом.

Он шагал вслед за странным новым человеком, Эриком Сердитым, и его невероятной медведицей. Все остальные радовались спасению, болтали с пришельцем, однако Финнбоги было совершенно наплевать на Эрика. Он всерьез подумывал отправиться обратно к этим тупым скрелингам с их кроликами и пауками, обнажить грудь и сказать, чтобы делали то дело, какое им поручили кальнианцы.

Волк с Эриком шли впереди. Эрик знал самые лучшие, надежные тропы, и они двигались гораздо быстрее, чем когда-либо раньше, но Финнбоги было наплевать и на это. Когда дневной переход, стремительный, но скорбный, спустя тысячу лет подошел к концу и они остановились, чтобы разбить лагерь, Киф сказал:

– Мы прошли сегодня столько, сколько за первые три дня вместе взятых!

Как будто это что-то значило.

Финнбоги было невыносимо оставаться рядом с остальными, так что он отправился тренироваться. Уходя, он поглядел на Тайри. Она перехватила его взгляд и отвернулась. Выходит, знает. Она знает, что вырвала ему сердце и растоптала его.

Он выложился по полной, удвоив количество упражнений, которым она его научила, загоняя себя, пока ему не стало дурно, и ненавидя Тайри. Прежде всего за то, что вообще учила его этим дурацким упражнениям.

Закончив, он вымылся в реке, изможденный, но куда более счастливый, и поздравил себя с тем, что его природная стойкость уже помогает ему забыть Тайри. Будут другие женщины, когда они придут в Луга, будут же? Может, они окажутся куда лучше Тайри. И всегда есть Бодил, которая вовсе не так уж плоха… Бодил. Он ведь почти поцеловал ее. Может, Тайри поэтому целовалась с Гартом? Может, это богиня Фрейя наказала его за неверность? Если так, это совершенно несправедливо – не мог же он быть неверен Тайри, если ничего не случилось, так же? А ведь он не поцеловал Бодил! Однако хотел.

На полпути к лагерю он обнаружил Бьярни Дурня, который сидел на бревне и строгал палочку железным ножом.

– Привет, Финн, хорошо потренировался? – спросил его старший товарищ.

– Угу.

– Должно быть, уже неплохо управляешься со своим мечом?

– Э…

– Готов к встрече с армией кальнианцев?

– Я готов драться с кем угодно хоть сейчас.

– Хорошо. Слушай, теперь, когда к нам присоединился Эрик и все такое, мы заново распределили спальные мешки.

Финнбоги понял, что это значит. Он приказал себе не плакать.

– В общем, ты теперь со мной! Мы с тобой одномешочники! – Бьярни улыбался.

Финнбоги кивнул. Заговорить он не рискнул.

Бьярни похлопал его по плечу:

– Слушай, Финн, я знаю, каково любить кого-то и видеть этого человека с другим.

Знает? Да откуда ему знать?! Никто и никогда не страдал так, как страдает Финнбоги.

– Жизнь продолжается, ты к этому привыкнешь и понемногу снова станешь счастливым. Ну а пока что, если захочешь об этом поговорить или просто как-нибудь отвлечься немного, дай знать. Как насчет поединка завтра вечером?

– Я собирался тренироваться, а не устраивать поединки, подготовиться сперва, прежде чем учиться бою. Тайри сказала…

Слезы навернулись ему на глаза, и из груди вырвалось рыдание. Вот же черт!

Финнбоги плакал, а Бьярни говорил разные слова, вроде: «Ну-ну, старик, не держи в себе!» и «Ничего страшного».

Когда Финнбоги успокоился, Бьярни вытащил из кармана трубку и кожаный мешочек. Он набил трубку коричневыми листьями и высек искру с помощью кремня и железного ножа.

– Откуда ты это взял? Ты же вроде говорил, что оставил все…

– Я прихватил немного для себя. Однако в сложившихся обстоятельствах… можешь делить со мной трубочку каждый вечер, только надо по дороге поискать еще. Если встретим каких-нибудь дружелюбно настроенных скрелингов, попытайся раздобыть у них.

– Конечно, дружище, спасибо.

– Не благодари меня, Финн. Ты хороший парень. Иногда разное дерьмо случается с хорошими парнями. Именно для таких случаев и нужен табак. Курни!

Финнбоги вернулся в лагерь вместе с Бьярни, ощущая легкую тошноту после курения табака, но уже готовый снова становиться счастливым. Небо начало розоветь, готовясь к закату, и этот новый мир деревьев, озер и травы был, безусловно, прекрасен. Его передернуло, когда он увидел, что Гарт с Тайри сидят вместе. Но он сможет это пережить.

– А, Финнбоги, Бьярни, вернулись, – заметила Гуннхильд. – Усаживайтесь. Эрик с медведицей пошли на разведку, потому я собираюсь воспользоваться моментом и рассказать его историю.

– История в том, что он изгнанник и мы должны его убить! – заявил Гурд Кобель.

– Он спас нас, – возразила Сасса Губожуйка.

– Что с того? Закон есть закон. Любой воин хирда, который увидит изгнанника, должен попытаться его убить или же сам подвергнется казни. Мы уже нарушили закон. Разве не так, Волк?

Тот вздохнул:

– Ты прав, Гурд, насчет законов и хирда. Но обстоятельства изменились. Больше нет Трудов, нет ярла, нет больше тингов – хирда тоже нет.

– Ничего не изменилось. Нам по-прежнему необходим порядок. Ты теперь ярл. Твоя задача поддерживать законы, а не менять их.

– Я не ярл. Дни ярлов в прошлом. Давайте послушаем рассказ Гуннхильд, тогда сможем решить, что делать с Эриком.

– А вдруг он вернется посреди рассказа? – спросил Чноб.

– Не вернется. Он знает, о чем мы тут говорим, и ушел на всю ночь. Подсаживайтесь ближе. Гуннхильд, начинай, как только будешь готова.

«Ну, здорово, – подумал Финнбоги, – не хватало еще историй у костра. Как раз под настроение». Но все равно уселся со всеми.

– Двадцать лет назад, – начала Гуннхильд, – ярлом в Трудах был Тарбен Вшивобородый. Хотела бы я сказать, что в то время люди были сильнее духом и работали усерднее, но уже тогда название поселения себя не оправдывало. Мы были так же ленивы, как и ваше поколение. У нас осталась всего одна повозка с колесами, готовая развалиться, и никто не мог ее починить. Тогда пара стариков еще умела читать руны, но они уже стояли на пороге смерти, и никто не удосуживался у них поучиться. Обеспечивая нас пищей и всем остальным, скрелинги, как вы понимаете, отняли у нас необходимость трудиться, а людям необходимо трудиться, чтобы…

– Нельзя ли покороче? – вмешался Гарт Наковальня. – Мне хочется услышать окончание раньше, чем я стану старым, как Эрик.

Гурд Кобель, который уж точно выглядел старше Эрика, даже если не сравнялся с ним по возрасту, засмеялся.

– Ладно. Как и в тех Трудах, которые мы покинули, значение имело только одно; единственное, к чему прилагались усилия, был хирд. В точности как ваша дружина, они тренировались целыми днями, изо дня в день. Командиром хирда был Бродир. В те дни его звали Бродиром Склизким.

– Ничего подобного! – выпалил Гурд.

Финнбоги подумал, что Склизкий – отличное прозвище для Бродира, просто Гурд из тех, кто обожает вышестоящих и вечно стоит за них горой.

– Звали-звали, – подтвердил Бьярни.

– Он весьма успешно избавился от всех упоминаний об этом, когда сделался ярлом, – пояснила Гуннхильд, – только такое у него было прозвище, и оно было метким. Бродир был командиром хирда, однако лучшим бойцом, победителем во всех соревнованиях и просто первым красавчиком в Трудах был юный Эрик Сердитый. Ему прозвище тоже отлично подходило, однако он был сердит не без причины. Он ненавидел Труды за безразличие. Как он сообщил всем вам, я на четыре года старше него. Едва получив право говорить на тинге, он начал высказываться против ярла и других старейшин. Эрик хотел исследовать мир. Он убедил еще нескольких человек, что надо уходить, и в точности как и вы, они начали готовиться.

– Откуда ты знаешь, что мы готовились уходить? – спросил Чноб.

– Оттуда, что вы даже близко не такие умные, какими себя считаете, и вовсе не так ловко скрываете свои планы, к тому же этим занимается каждое новое поколение: стаскивают в кучу припасы, убеждая себя, что непременно уйдут в какой-то момент. А еще один из вас, Чноб, постоянно рассказывал обо всем ярлу Бродиру.

Чноб покраснел. Финнбоги уставился на него во все глаза. Чноб – предатель! Он поглядел на Древоног. Она тоже смотрела на брата. Если бы взглядом можно было взять кого-то за шею и трясти, пока не отвалится голова…

– Это же замкнутый круг. Молодые хотят уйти, старики не воспринимают их всерьез, затем молодые стареют, и все повторяется по новой. Все это позабылось бы, и, может, Эрик даже стал бы ярлом. Но все пошло наперекосяк, когда он спутался с дочкой ярла Тарбена, Астрид Светлой Лицом и Черной Сердцем. Все девушки были без ума от Эрика…

– Даже ты? – вставил Гурд.

Гуннхильд печально кивнула:

– Даже я. Но Астрид твердо вознамерилась его заполучить. На год его младше, она, как признавали все, была самой красивой девушкой в Трудах за всю их историю. Тарбен с женой воспитывали ее в уверенности, что она лучше всех на свете, и, клянусь крестом Криста, она выросла редкостной сучкой.

– Тетя Гуннхильд Кристолюбка! – воскликнула Фрейдис.

– Извини, детка, я забыла, что ты тоже слушаешь. Ну, скажем так, она выросла гадкой. Однако как-то ночью она все же заполучила Эрика, когда он напился, и они занимались любовью. На следующий день Эрик не захотел иметь с ней никаких дел. Ко всеобщему изумлению, Астрид восприняла это спокойно. Как будто у нее изменился характер. Нам надо было бы насторожиться. «Женщина может менять наряды каждый день, но характер меняется за десятилетия, а не за ночь». В итоге Астрид обворожила Эрика, и через пару недель он уже увивался вокруг нее. Она убедила его, что им надо бежать из Трудов вдвоем, и они так и сделали.

В первую же ночь они остановились на границе земель трудяг. Астрид дождалась, пока Эрик уснет, и побежала домой, уверяя, что он взял ее против ее воли. На следующий день он вернулся вслед за ней, и его схватили.

– Но все же знали, что она лжет? – спросила Сасса.

– Почти все, но ярл Тарбен был слеп к дурным поступкам своей дочери, он встал на ее сторону, как и Бродир, который просто хотел убрать Эрика с дороги. Когда эти двое ополчились против него, у Эрика Сердитого, можно сказать, не было шансов, даже если бы он стал драться, только он просто молча ушел. Астрид отомстила. Но это был еще не конец.

– Что же сталось с Астрид? – спросила Бодил.

Финнбоги удивился и даже был впечатлен тем, что она следит за развитием истории.

– Крист вовсе не всепрощающий бог. Он любит карать грешников. Так он и сделал. Вскоре стало ясно, что Астрид беременна от Эрика. Следующие месяцев восемь она ходила, медленно раздуваясь, и выглядела при этом счастливой, как отравленная белка. А потом, когда она рожала их с Эриком сына, что-то пошло не так. Она истекла кровью.

– Истекла кровью? – переспросила Фрейдис.

– Она умерла.

Все молчали. Понемногу те, кто постарше, стали поглядывать на Финнбоги, словно пытаясь выразить ему отеческую поддержку. Бьярни похлопал его по плечу и закусил нижнюю губу в сочувственной гримасе. Да что за Хель тут творится?! Даже Гурд смотрел на него и кивал, словно говоря: «Мы с тобой оба мужчины, и я сопереживаю тебе как мужчина мужчине».

– Что?! – не выдержал Финнбоги.

– Так это был Финнбоги Хлюпик! – выкрикнула Фрейдис. – Это он родился, да? Финнбоги Хлюпик – сын Эрика Сердитого и Астрид Светлой Лицом и Черной Сердцем! У тебя есть отец, Финнбоги Хлюпик! Так ведь, тетя Гуннхильд Кристолюбка? Я же права, да?!

– Да, – подтвердила Гуннхильд.

«Эта ночь – худшая ночь, – подумал Финнбоги, – какая только может быть у человека». Втиснувшись в спальный мешок с Бьярни вместо Тайри, он лежал без сна, пытаясь примириться с идеей, что Эрик его отец, и с жуткой ясностью сознавая, что Тайри с Гартом сейчас в одном спальном мешке в нескольких шагах от него.

Он пытался утешить себя тем, что Тайри постоянно засыпала, не успев улечься, однако, провалявшись без сна Тор знает сколько, он их услышал.

Все началось с хихиканья. Финнбоги пытался убедить себя, что это кролика тошнит или что-то еще, но нет, это была Тайри. Хихикающая. Почему это она не спит? Она всегда засыпала, как только забиралась в мешок. После хихиканья послышалось тяжелое дыхание, их обоих. Финнбоги заткнул уши пальцами с такой силой, что испугался, как бы не проткнуть мозг. Когда он вынул пальцы, дыхание сделалось громче, слаженнее и сопровождалось размеренным шуршанием листвы под спальным мешком.

Он снова с силой заткнул уши, на этот раз действительно надеясь проткнуть кость и достать до мозга, чтобы ничего уже не слышать.