— Брысь, зараза! — потребовала я шепотом, чтобы не разбудить спящего рядом Дениса, хотя это и представлялось маловероятным.

Долгие годы суровой службы с постоянными внезапными подъемами по тревоге приучили моего милого использовать редкие часы покоя по максимуму, уподобляясь во сне тем самым напрочь вымершим динозаврам. Если экс-майор Кулебякин опустил голову на подушку, а сложенные корабликом ладони — под щеку и сладко засопел, то прервать это умилительное зрелище может только звонок будильника или телефона. Ну, или запах свежесваренного кофе, поданного заботливой подругой прямо в постель, но это менее надежное средство.

Денис на мой шепот не отреагировал, предположительная зараза — тоже. Рыжая кошка, которой сердобольный папуля вчера вечером скормил последнюю котлетку, похоже, пришла вымогать завтрак. Или что тут у нас сейчас по расписанию?

Я нашарила на прикроватной тумбочке смартфон, пытливо поморгала на него, выясняя время, и решила, что рыжая кошка — не просто зараза, а натуральная чума египетская. Третий час ночи! Какие трапезы в такую пору?!

— Слышь, Чума? — Я тихонько вылезла из кровати, подошла к двери и сказала в щелочку, отмеченную полоской слабого света — в коридоре горела лампа: — Брысь отсюда! Изыди.

— Изида — это здешняя богиня, высокого ты о себе мнения, раз ждешь таких гостей! — хмыкнул в коридоре знакомый ехидный голос.

— Чего тебе надобно, Зяма? — Я повернула щеколду замка и приоткрыла дверь.

— Как хорошо, что ты не спишь!

Я тихо зашипела. Из-за угла половинкой апельсина высунулась рыжая кошачья морда, заинтересованно мявкнула.

— Брысь, — сказала я ей, наставив палец пистолетиком. И повторила, переведя прицел на братца: — И ты тоже брысь. Я хочу спать.

— Сейчас расхочешь, — пообещал Зяма. — За мной, Индиана Джонс!

Не дожидаясь ответа, он повернулся ко мне задом, а к лестнице, ведущей во двор с бассейном, — передом и бесшумно канул в пугающе темный провал.

Отелю определенно нужен был новый дизайн. В прошлый раз декораторы сильно переборщили со стилизацией — спуск во внутренний дворик был так похож на вход в гробницу, что даже самые закаленные из нас — это Денис и папуля — отказались от мысли о ночном заплыве в бассейне.

Тем удивительнее было то, что Зяма с его тонкой душевной организацией художника потопал туда среди ночи в одиночестве. Хотя нет, он же позвал с собой меня, при этом поименовав Индианой Джонсом…

Я чертыхнулась, сунула ноги в тапки, натянула поверх пижамы лежавший в кресле свитер Дениса и вышла в коридор.

Наши любящие родители наградили отпрысков редкими именами, назвав сына Казимиром, а дочь — Индией. Естественно, в наших братско-сестринских междоусобных войнах красивые имена трансформировались в обидные прозвища: Зяма у меня был Козий Мир, я у него — Индюшка. Гораздо более лестное «Индиана Джонс» мне доводилось слышать нечасто, и всякий раз, когда Зяма так меня называл, ему требовалось мое деятельное участие в какой-нибудь авантюре.

Но авантюризм — это наше фамильное наследие (по маминой линии, полагаю), так могла ли я пропустить мимо ушей очередной призыв поучаствовать в каком-то приключении?

Риторический вопрос.

Я прикрыла за собой дверь апарта, в котором продолжал мирно спать Денис и, осторожно, придерживаясь рукой за стенку с барельефами, спустилась вслед за братом по довольно широкой и крутой лестнице. Рыжая кошка Чума Египетская увязалась за мной без приглашения.

Так, небольшим нестройным караваном разновеликих существ мы спустились в окруженный стенами внутренний двор, одну половину которого занимал бассейн, а другую — архаичного вида деревянные шезлонги.

Отелю было уже лет шестьдесят, не меньше. Я определила это по мозаичным панно на стенах дворика: они в родной и близкой каждому советскому человеку реалистичной манере изображали совместный трудовой подвиг братских народов Египта и СССР — строительство Ассуанской плотины. А массивные деревянные шезлонги с выточенными из древесных спилов колесиками выглядели так, словно служили на той стройке века тачками и были переведены в разряд мебели для заслуженного отдыха уже после успешного завершения амбициозного проекта.

— Вот! — Зяма, остановившийся на краю бассейна, обернулся ко мне и воздел указательный палец.

Я посмотрела вверх. Над нами был черный квадрат ночного неба, надежно прибитый к горним высям серебряными гвоздиками множества звезд. В поздний час окна комнат, выходящих на бассейн, не светились, и во дворе было темно.

— Ты слышишь? — требовательно спросил братец и прикрыл глаза, показательно обращаясь в слух.

Я прислушалась — присмотреться впотьмах все равно не выходило.

С недалекой торговой улицы, где в Рамадан всю ночь кипит жизнь, доносились приглушенные расстоянием и стенами людские голоса, шум машин и лай собак. В углу двора негромко булькало джакузи.

— Ну вот же!

Странный звук, отдаленно похожий на собачий вой, поплыл над двором, отозвавшись во мне слабой зубной болью. Я поморщилась, потерла челюсть и постучала себя ладонью по уху.

— Нет, ты послушай! — Братец схватил меня за руку.

Тут только я заметила, как нетипично он одет: в штаны и куртку от разных спортивных костюмов! Для Зямы выйти в таком виде к публике — пусть даже к воющей собаке Баскервилей — абсолютный нонсенс.

— Что это на тебе?

— Что? — Братец опустил взгляд, осматривая свой фасад. — Ой! Так, я срочно должен переодеться…

— Нет уж, стой! — Теперь я удержала его.

— Ладно. Тогда снимай свой свитер.

— Он не мой, а…

Зяма не дал договорить, утопив мою голову в волнах колючей шерсти. Я вынырнула из них, отплевывась, и тут же мне был брошен аналог спасательного круга — скомканная спортивная куртка:

— Надевай, а то замерзнешь.

Я влезла в его куртку, а он нырнул в свитер. И тут же как-то так подвернул рукава, как-то этак поднял ворот, поправил сверху, подоткнул снизу — и стал выглядеть не как рядовой гопник, поднятый среди ночи на бандитские разборки, а как модель с подиума недели высокой моды в Милане.

Я в тысячный раз ощутила укол зависти. Зачем такое чувство красоты и стиля мужчине? Лучше бы оно досталось мне.

Тем временем неприятный низкий вой превратился в комариный писк, потом сделался еще выше и ушел в ультразвук. Я огляделась, испытывая растущее беспокойство.

Комар, который может гудеть шаляпинским басом, должен быть о-о-очень крупным… Нет, я слышала, что в Египте богатая и разнообразная фауна, но комар размером с быка?! Это уже не экзотика, а страх божий.

— Ты говорил, по ночам тут из воды лезет разная опасная живность! — вдруг припомнила я наш недавний разговор на пляже.

— Из моря же, не из бассейна!

— Уверен?

— Дюха, вода в бассейне хлорированная, какая там может быть живность?

— Такая, которую ничем не убьешь, — пробормотала я и на всякий случай отступила к лестнице.

Авось та живность, которая не боится агрессивной химии, не настолько проворна, чтобы поскакать вслед за мной по ступенькам.

— Знаешь, не того человека ты позвал. — Я непроизвольно понизила голос. — Сюда бы мамулю.

Наша родительница не зря прославилась как сочинительница мистических триллеров. Ей всякие страхи-ужасы — не шок, трепет и риск инфаркта, а лучшая питательная среда для роста творческих замыслов.

— Точно! Пойду, разбужу ее. — Зяма прыжками через две ступеньки унесся вверх по лестнице.

Мы с кошкой остались вдвоем. Ну, или втроем — с гигантским воющим комаром, на образе которого фокусироваться совсем не хотелось, хотя мое воображение уже вовсю рисовало широкими мазками его эффектный портрет.

А вой — тончайший, на грани слышимости, снова рухнул в басы и превратился в утробное уханье, а потом в щенячий скулеж и визг. Вдруг он сделался мелодичным, как соловьиный свист, но быстро превратился в скрип ножа по стеклу, а потом в виолончельный запил и сразу же, без паузы — в тарахтение двигателя мотоцикла.

Пугающая какофония уверенно охватывала не меньше семи октав и решительно не позволяла объяснить ее происхождение с позиций материализма.

Что-то похожее я слышала разве что в триллерах про пришельцев.

Вспомнились убийственные треноги из киношной «Войны миров», бредущие по порабощенной Земле со зловещим воем, а также вопящие и скрежещущие зубами Чужие.

Я опасливо заглянула в бассейн: не притаилась ли там летающая тарелка? Не она ли издает неприятное пульсирующее кваканье, переходящее в такое неуютное электронное завывание, каким голливудские звукорежиссеры сопровождают гиперпрыжки куда-то там, хотелось бы подальше от нас, простых землян?

— Как интересно! — раздался за моей спиной абсолютно спокойный голос, и с легким цоканьем каблучков во двор сошла мамуля.

Ей точно нечего было бояться. Она сама могла напугать кого угодно.

Вообще-то, конечно, длинная футболка, маска для сна и бигуди в волосах — это не ужас-ужас, но дьявол, как известно, кроется в деталях.

Мамулина черная футболка была украшена принтом в виде черепа и костей, как на пиратском флаге, а ее масочку для сна смастерили австралийские аборигены, умело стилизовавшие эту невинную вещицу под морду коалы. Широкая полоса серебристо-серого меха, украшенная черным замшевым шариком условного носа и блестящими пуговками глаз, поднятая на лоб, смотрелась, мягко говоря, странновато. Особенно в сочетании с длинной поролоновой трубкой-бигуди, в середине закрепленной на макушке заколкой, а концами торчащей над головой крутыми буйволиными рогами.

Ни дать ни взять богиня Хатхор с двумя лицами и рогами коровы или женская версия бога Гора со звериной мордой и острыми собачьими ушами!

Да, я тоже подготовилась к поездке: освежила свои знания древнеегипетской мифологии.

Инопланетные инсектоиды, или кто там выл, визжал и квакал, похоже, тоже впечатлились, потому что во дворе снова стало тихо.

— Что, это все? — Мамуля разочарованно огляделась. — Концерт окончен? Как жаль, я услышала только отголоски. Надеюсь, следующей ночью будет повтор. Ой, как же холодно…

Она подняла руки над головой, стягивая в узел растопырившиеся «рога» бигуди, повернулась к бассейну спиной и зацокала вверх по ступенькам, негромко мурлыча:

— Не пой, красавица, при мне ты песен Грузии печальных…

Мое воображение мигом нарисовало красавицу-пришелицу, которой была бы органична только что исполненная печальная песня.

То еще страховидлище получилось.

— При чем тут Грузия, если мы в Египте? — проводив мамулю взглядом, озадачился Зяма.

— А при чем тут я? — У меня тоже имелись вопросы. — Зачем нужно было меня будить?

— Мне требовался хоть кто-то для моральной поддержки, а Алка не пожелала просыпаться, — объяснил братец.

Мне не понравилось это его «хоть кто-то», — прозвучало уничижительно, но я решила, что не буду фиксироваться на нанесенном мне оскорблении.

Сейчас не буду. Потом-то непременно припомню и отомщу.

— Так что это было-то? — Я обвела пытливым взором фасады с темными окнами.

— Не знаю, но теперь можно ничего не бояться: мамуля разберется. Все, я спать! — Успокоившийся братец запрыгал вверх по лестнице.

— Ты тут поосторожнее, — поежившись, сказала я Чуме Египетской, устроившейся на шезлонге. — Кто знает, чем эти визгливые твари питаются, может, как раз кошками, как инопланетянин из сериала «Альф».

Чума прикрыла глаза, давая понять, что голодных инопланетян не боится.

Хотела бы я сказать то же самое о себе.

Снова уснуть получилось не сразу: мерещились тоскливые инопланетные песни и их негуманоидные исполнители.

Я прошлась по нашему с Денисом апарту, проверяя, все ли окна и двери надежно заперты, включила на обогрев кондиционер в спальне и под его негромкое гудение наконец погрузилась в сон.