На одном из произведений Карин Михаэлис нам хотелось бы остановиться несколько дольше, так как в нем чувствуется замечательно тонкий психологический анализ, близкое знакомство с миросозерцанием девочек-подростков, стремление к правдивому реализму, свободному от всякой приторности или подрисовки. Мы имеем в виду повесть, озаглавленную в немецком переводе «Backfische». Беллетристка задалась на этот раз целью — обрисовать как можно ярче и разностороннее тот неблагодарный переходный возраст, когда девочка перестает быть ребенком и еще не делается девушкой, оставаясь «im Zwischenland», по выражению одной немецкой писательницы наших дней, также посвятившей книжку рассказов этим не установившимся, еще не приставшим к новому берегу, но, в своем роде, интересным, иногда даже очень привлекательным созданиям...

Многие беллетристы держатся того взгляда, что психология Backfisch’ей не может представить особенного интереса, что, раз писатель не хочет брать сюжет из жизни взрослых, он найдет весьма ценный и своеобразный материал в настоящем детском мире. Карин Михаэлис блистательно доказала несправедливость этого взгляда, заставив нас живо интересоваться судьбой нескольких подростков, особенно — двух подруг, Торы и Лили, из которых вторая приглашает первую с ее маленьким братом приехать погостить к ним в имение. Характеризуя Лили, автор не только не хочет идеализировать ее, но, напротив, очень правдиво изображает ее отрицательные стороны, явные странности, болезненные явления. Если другие Backfisch’и выведены сравнительно мало уклоняющимися от обычного уровня, Лили изображена, с одной стороны, более своеобразною, самобытною, талантливою, с другой — крайне нервною, несколько затронутою вырождением, экзальтированною. Беллетристка неоднократно указывает на то, что Лили капризна, суеверна, боится привидений, любит страшные рассказы, иногда обнаруживает возмущающую нравственное чувство жестокость...

Жестокие вкусы и наклонности хорошенькой, талантливой, но бестолково воспитанной и обремененной печальною, тяжелою наследственностью Лили проявляются между прочим в ее отношениях к животным, даже к мелким насекомым. Ей доставляет особое удовольствие возможность мучить последних, быть свидетельницей их страданий или панического страха... «Самое забавное — это возиться с водяными пауками, — говорит она в одном случае Торе. — Я сейчас тебе покажу, как это делается! Мне нужно только взять сетку и поймать вон ту муху, на подоконнике...» И она искусно ловит муху, потом вынимает ее пальцами из сетки и подносит ее к поверхности воды в комнатном аквариуме.

«Тотчас же показался длинноногий водяной паук.

« — Видишь, он меня уже знает! Потом явятся и другие, но им придется только смотреть...

«Она выпустила муху, и паук, который лежал на спине, распластав свои лапки возле самой поверхности, плотно обхватил насекомое и затем исчез с ним на дно.

« — Я всегда представляю себе, что это — какое-нибудь чудовище в Атлантическом океане, которое обхватывает своими лапами матроса, чтобы задушить его... Разве это не забавно? Хочешь когда-нибудь попробовать сама это сделать?

«Но Тора стояла неподвижно с дрожащими губами и побелевшим лицом; она чуть было не упала...

« — Это отвратительно... это гадко, жестоко...

«Она заплакала. Лили ласково обняла ее.

« — Милая Тора, откуда я могла знать, что ты такая нежная?.. И потом, — если я не буду приносить пауку мух, ведь он умрет от голода! Разве это будет лучше?

« — Не знаю, но только не показывай мне никогда ничего такого!.. Мне казалось, что у меня внутри все разрывается. Скорее я соглашусь вырвать себе зуб, чем смотреть на такие вещи!»2.

И это — не единственный случай, когда Лили обнаруживает такое жестокое отношение к живым существам, которое, видимо, приносит ей особое болезненное наслаждение. Автор расскажет нам о том, как во время одной веселой и оживленной прогулки девочка нарочно раскрывает рот, чтоб поймать губами летящую бабочку, так как ей, очевидно, представляется, что это должно быть очень интересное и своеобразное ощущение... Но и по отношению к людям столь обходительная и приветливая с виду Лили выказывает иногда, по крайней мере — на словах, поразительную жестокость. Ей как будто доставляют удовольствие разговоры о пытках, казнях, страшных мучениях; в этом отчасти отражается, конечно, ее общая склонность ко всему страшному, таинственному, зловещему, которая в значительной степени носит характер чего-то ненормального и болезненного.

Когда в одном случае Лили показывает своей подруге подземелья и башни их родового поместья, она невольно уносится мыслями в отдаленную пору кровавых войн и столкновений и представляет себе, как враги осаждали или старались взять приступом этот замок. «О, как бы я хотела присутствовать при этом, как бы я стала бросать раскаленные камни и лить кипяток на головы осаждающих... это, наверное, было чудное ощущение!..» В другом случае она откровенно признается Торе, что любит все жестокое, что ей очень хотелось бы жить в ту пору, когда еще существовала инквизиция... Во время прогулки по лесу она начинает вдруг рассказывать подруге легендарную историю какой-то монахини, которая была живая замурована в стену, потому что любила одного молодого монаха, причем другие монахини, кельи которых находились поблизости, вначале могли отчетливо слышать, как несчастная тщетно старалась вырваться из своей каменной могилы... Даже свое любимое кушание, простоквашу, Лили хотела бы получать по ночам, когда не видно, что ешь и пьешь, и в темноте можно принять сыворотку... за кровь!

В таком направлении работает непомерно развитая фантазия девочки, душевный мир которой, несомненно, мог бы представить большой интерес для специалиста по нервным болезням, несмотря на то, что в других отношениях она является вполне нормальным, разумным человеком. Мы не станем, конечно, ловить ее на слове и думать, что она была бы способна совершать на деле те жестокости, про которые она так любит говорить; наряду с богатою и пылкою фантазией в данном случае, бесспорно, играет роль и желание несколько удивить и мистифицировать подругу, гораздо более робкую и мягкую по душе. Несравненно более печальное, томительное ощущение выносим мы из тех сцен, в которых изображается душевное состояние Лили при виде страха или беспомощного положения близких ей людей, в частности — ее подруги Торы: здесь идет речь уже не о воображаемых монахинях, солдатах или жертвах инквизиции, напротив, о совершенно реальных, живых лицах, а настроение девочки остается почти таким же, взамен сердечной теплоты, участия, сострадания мы находим у нее диаметрально противоположные черты, как если бы она отличалась злостью и жестокостью от природы!

Однажды Лили предлагает Торе, встав рано утром, принять душ под открытым небом, на свежем воздухе, в особой части парка, куда никто в ту пору не может проникнуть. Тора соглашается; но нужно видеть, как властная и прихотливая Лили принимается за дело. Она нарочно пускает на подругу сильную, потрясающую все ее хрупкое тело струю, заставляет ее перебегать с места на место, не обращает внимания на ее крик и визг, пользуясь тем, что ей, все равно, некуда убежать. Она прекращает это своеобразное занятие только тогда, когда чувствует, что ей самой это начинает уже надоедать и можно с большим удовольствием заняться чем-либо другим пли даже просто поваляться на траве.

Весьма интересно, как девочка объясняет подруге весь этот эпизод и то наслаждение, которое она получила от него: она нарочно вообразила себя укротительницей животных, кишка от водопровода с могучей, стремительной струей играла роль хлыста или бича, а более слабая и робкая Тора должна была изображать одно из дрессируемых животных... Странная фантазия, в которой лишний раз отражается — уже не на словах только — желание повелевать и мучить других!

С такой же стороны показывает себя девочка в такую минуту, когда Тора только что избавилась от серьезной опасности: из желания поставить на своем и какого-то молодечества она взобралась на очень высокое дерево уже почти достигнув намеченной цели, ощутила вдруг сильное головокружение, судорожно ухватилась за большую ветку, рисковала упасть и расшибиться и, только благодаря счастливой случайности, была подхвачена на руки и спасена. Все радуются счастливому окончанию этого эпизода, и вместе с тем у некоторых, напр., у старшего брата Лили, еще заметны на лице следы недавнего испуга, невольной бледности, вызванной опасением за ее жизнь. А Лили? рада ли она тому, что ее приятельница цела и невредима? Конечно, рада, но к этому ощущению незаметно примешивается и другое. Автор говорит, что она «вздрагивала и как бы фыркала, точно молодая лошадка», а ее разгоревшиеся глазки блестели точно две звездочки! «Ах, Тора... от этого можно было прямо умереть... это было такое чудное ощущение...».

Подобная фраза, разумеется, достаточно выразительна, — она довершает собою характеристику явно ненормальной, болезненной стороны душевного мира Лили, которая даже в опасности, грозившей близкому ей человеку, нашла что-то захватывающее и привлекательное. Но автор дает нам возможность еще глубже заглянуть в душу этого странного, неуравновешенного создания, заставив девочку рассказать о том, что она перечувствовала с быстротою молнии в то время, как Тора рисковала упасть с дерева:

— «Когда ты сказала, что у тебя кружится голова, я сейчас же подумала: она упадет и разобьется на смерть...

Мне представилось, что мы поднимаем тебя, делаем носилки из веток, несем тебя домой... целая похоронная процессия!.. Потом мы телеграфируем твоим родителям... все подруги по школе осыпают твой гроб цветами... папа велит срубить это дерево и воздвигнуть на этом месте мраморный памятник, точно над могилой воина... я ношу глубокий траур в течение целого года... Вот сколько я передумала, пока ты падала с дерева!.. Я, наверное, могла бы легко стать убийцею... но все-таки я, конечно, страшно рада, что ты осталась в живых!»

Бедная Тора, слыша подобные речи, рискует почувствовать себя даже несколько смущенною из-за того, что все это кончилось так благополучно, и никакой драмы не произошло... Нужно заметить только, что в своих фантасмагориях Лили иногда представляет и самое себя жертвою, на которую обрушиваются различные преследования и мучения, — и это также захватывает и потрясает ее, хотя в данном случае она сама является объектом чужой жестокости. То она втолковывает себе, будто у нее в алькове скрывается убийца, которого она должна защищать и спасать, причем его преследователи, чтобы добраться до него, должны перешагнуть через ее труп... То она старается убедить Тору, как хорошо было бы стать женой Синей Бороды и быть убитой им. «Подумай только, — быть убитой собственным мужем!»

Лили пресерьёзно заявляет, что не хотела бы быть первой женой такого человека, — это было бы совсем не интересно... «Нет, я хотела бы с ним обвенчаться после того, как он уже убил пять своих жен... тогда я была бы вечно полна тревожного ожидания... мне кажется, я могла бы умереть естественною смертью от одной этой мысли...» И это мучительное, тревожное состояние кажется экзальтированной девочке чем-то весьма заманчивым, интересным, только потому, что самая мысль о нем щекочет ее нервы и невольно отдаляет ее от повседневной действительности...

Любопытно, что, когда Лили говорит о вполне реальной жизни, о своих планах относительно будущего, о тех людях, с которыми она встречается, в ее полудетских речах отголоски обычного фантазерства и нервности соединяются с обрывками вполне практичных и весьма прозаических взглядов на все предметы, причем эта оригинальная смесь производит иногда несколько странное и неприятное впечатление... Романистка, видимо, хотела показать беспорядочное, хаотическое состояние молодого ума, еще не приобретшего достаточной самостоятельности, иногда очень легко поддающегося чужому влиянию или усваивающего на лету ходячие мысли, оценки и приговоры, которые далеко не всегда соответствуют даже его природным свойствам. Посмотрите, напр., как рассуждает Лили о своем предполагаемом женихе, которого она сравнивает, довольно неожиданно, опять-таки с Синей Бородой.

« — По-моему, у Синей Бороды была лысая голова, и он носил монокль. Я знаю одного господина, который мог бы сойти за Синюю Бороду; он три раза был женат, теперь он — вдовец, и если бы я была взрослою, я бы охотно вышла за него замуж. Во всяком случае, я хочу, чтобы мой муж был лысым,— это гораздо интереснее. Он смело может быть некрасив, может даже бичевать меня... но не всегда, может запирать меня на замок, мучить голодом... Мой дядя очень хотел бы на мне жениться, но за него я не пойду, так как у него много долгов, и маме раз чуть было не пришлось продать свои драгоценные вещи, чтобы выручить его из беды...»

Еще более печальное впечатление, — как все то, что отзывается преждевременным знакомством подростков с изнанкою жизни и опошляющим влиянием среды,— производит попытка Лили объяснить подруге, что́ такое внебрачные дети, морганатические союзы и т. п. Правда, в ее речах отголоски того, что она успела понять или объяснить себе в ту или другую сторону, переплетаются с проявлениями вполне детской наивности и незнания реального мира, но от такой оригинальной, неуравновешенной, в иных отношениях слишком отдающейся фантастическим грезам девочки, мы ожидали бы большей непосредственности, идеализма и душевной чистоты. Весь этот щекотливый разговор возникает из-за того, что в окрестностях живет сумасшедший крестьянин, которого все называют «королем», причем его личность и прошлое его семьи вызывают у всех живой интерес и любопытство. Оказывается, что дед этого крестьянина был внебрачным сыном одного из датских королей, очень гордился этим, требовал к себе известного почтения со стороны односельчан и даже надевал иногда себе на голову подаренную ему кем-то, в шутку, бутафорскую корону...

Посещение хижины ненормального потомка этого «королевского сына» дает Лили повод «объяснить» Торе, что вообще понимается под внебрачными детьми и почему у королей могут быть такие дети... Говоря о неравных браках, она кстати вспоминает аналогичный эпизод из жизни близких ей людей, видимо произведший на нее известное впечатление и возбудивший ее любопытство: