Несколько лет тому назад немецкая читающая публика впервые познакомилась — в переводе — с произведениями весьма интересной и симпатичной по направлению датской писательницы, Karin Michaëlis, которая с тех пор сделалась одной из самых любимых и популярных в Германии представительниц современной датской беллетристики. Имя этой талантливой женщины, раньше почти неизвестное за пределами ее родного края, довольно быстро привлекло внимание немецких читателей и критиков, — как только ее избранные вещи были переведены на общепонятный язык... В различных органах печати появились весьма сочувственные, даже хвалебные отзывы, нередко подписанные довольно крупными именами, в роде, напр., остроумного критика и эссеиста Лео Берга, одна из книг которого («Сверх-человек в современной литературе и искусстве»), заметим мимоходом, была переведена и по-русски. Берг категорически высказал мнение, что имя вновь «открытой» немецкою публикою беллетристки вскоре сделается одним из самых крупных и уважаемых — в ряду тех, которые известны всем знатокам и любителям скандинавских литератур.
По мнению критика, у Михаэлис есть что сказать читателям, она обладает сильным талантом и темпераментом, у нее есть свои мысли и стремления, отнюдь не являющиеся лишь продуктом подражания, следования моде; она умеет воссоздавать психологию своих героев и особенно — героинь. Нужно заметить, что Берг вообще не отличается особенною щедростью по части раздавания хвалебных эпитетов и лестных оценок: он был, например, одним из немногих критиков, решившихся высказать вполне трезвое и спокойное суждение о не в меру захваленном, поставленном восторженными почитателями наравне с Библией и Одиссеей романе Френсена «Иёрнъ-Уль». В некоторых других отзывах немецкой критики о первых вещах Михаэлис, появившихся в переводе, ее повести и романы также ставились очень высоко, причислялись к самым трогательным, тепло написанным, правдивым книгам, какие только вышли за последнее время из-под пера скандинавских авторов, и т. п.
В одной из критических статей, посвященных датской беллетристке (статья эта вышла из-под пера Адели Шрейбер и напечатана в берлинском критико-библиографическом журнале «Das litterarische Echo»1, сообщены некоторые сведения о постепенной эволюции дарования Карин Михаэлис и приведена ее краткая автобиография. Мы узнаем, что она родилась в маленьком, захолустном, сонном городке и еще в школьные годы чувствовала потребность вырваться на простор, подышать свежим воздухом, увидеть новых людей, причем эти порывы кипучей, жизнерадостной натуры первоначально выражались в виде шалостей, отчаянных проделок, упрочивших за нею репутацию enfant terrible всей школы... Окончив курс, очевидно — весьма несложный, будущая беллетристка, всего 15-ти лет от роду, стала народною учительницею на каком-то островке, расположенном среди Каттегата. Здесь ей опять пришлось погрузиться в атмосферу старозаветной жизни, с узко-пуританскими взглядами на религию и мораль, боязнью новых веяний, приверженностью ко всему традиционному. Втечение трех лет, проведенных в подобной обстановке, молодая девушка положительно задыхалась, и только занятие музыкой, а еще больше литературная работа помогали ей хоть несколько забываться.
Вначале она совершенно не собиралась печатать стихотворения, рассказы, повести и т. п., писавшиеся, прежде всего, чтобы отводить душу и выражать свои мысли и ощущения. Потом ей удалось выбраться в Копенгаген, увидать другую, более интересную и кипучую жизнь, познакомиться с представителями литературных кругов, — и у нее явилось вдруг желание попытать счастье, послав одну из своих рукописей в редакцию какого-нибудь журнала или к одному из столичных издателей. Первые шаги ее в этом направлении были неудачны: роман, отправленный на просмотр известному копенгагенскому издателю, был получен ею обратно; Георг Брандес, познакомившись с ее сочинениями, посоветовал ей сначала научиться хорошо писать по-датски и сверх того изучить какой-нибудь иностранный язык и литературу; мало замеченными прошли и ее первые стихотворения, увидевшие свет (1893 г.). Молодая писательница, к этому времени вышедшая замуж за довольно популярного в Дании беллетриста, Софуса Михаэлиса, не падала однако духом и, в противоположность своему прежнему, чисто дилетантскому отношению к литературной работе, решила теперь сделаться профессиональною работницей пера и постепенно одержать верх над равнодушием публики и критики.
Окидывая теперь взглядом то, что успела сделать, особенно за последние годы, датская беллетристка, мы видим, что ее деятельность была очень разнообразна и продуктивна. Так, ею выпущено было два сборника рассказов и повестей, среди которых есть вещи в психологическом жанре, читающиеся с безусловным интересом. Сильное впечатление произвела переведенная на немецкий, английский, французский и др. языки повесть «Дитя» (Barnet), в которой Карин Михаэлис обнаружила знание детской души, стремление к реализму, искренность и непосредственность вдохновения (она сама рассказывает, что первую часть повести она написала в одну ночь, находясь в состоянии какого-то лихорадочного возбуждения и безысходной печали). Блестящий успех этой вещи сразу обеспечил за Михаэлис заметное место среди датских писателей наших дней и вдохнул в нее бодрость и энергию для дальнейшей работы.
Среди произведений, какие она выпустила за последние годы, есть опять бесспорно выдающиеся и яркие; с одним из них нам хотелось бы в дальнейшем познакомить читателей, остановившись на нем несколько дольше. Особняком стоит исторический роман Кар. Михаэлис «Судья», над которым она работала несколько лет, и который, в общем, был довольно сурово встречен критикой, находившей, что беллетристка взялась не за свое дело, или восстававшей против избранного ею сюжета (были, правда, и отдельные вполне сочувственные, даже хвалебные отзывы). Фабула романа тесно связана с эпохою инквизиции; главный герой должен вынесть смертный приговор женщине, обвиненной в детоубийстве; но он знает, что косвенно сам является виновником ее преступления, так как соблазнил ее, когда она была еще молоденькой, привлекательной и загадочной девушкой-дикаркой, а затем бросил ее на произвол судьбы. Страшный приговор должен быть произнесен, но воспоминание о несчастной женщине, взошедшей на костер не его вине, вызывает муки совести у судьи и отравляет ему существование, несмотря на то, что в атмосфере инквизиции, пыток и казней он, повидимому, должен был привыкнуть ко всему и огрубеть душою.
Интересные в художественном и психологическом отношении, иные вещи датской писательницы могут, сверх того, представить еще специальный интерес для всех тех, кто принимает к сердцу судьбу детей и подростков, вопросы воспитания, гибельное влияние наследственности и дурного примера и т. д. В современных скандинавских литературах можно вообще найти много любопытного и поучительного по этой части, и нельзя не пожалеть, что на этот материал не было до сих пор обращено должного внимания. Подобно многим французским и немецким беллетристам, — и с гораздо большею смелостью и реализмом, чем большинство английских, — представители датской, норвежской и шведской литературы наших дней касаются самых жгучих, наболевших вопросов, связанных с детьми и теми невзгодами, которые выпадают им на долю, затрагивая попутно область семейных отношений и те или другие аномалии существующего порядка вещей.
Они говорят о гибельном влиянии семейных распрей и столкновений на детскую душу, изображают участь детей из пролетарской среды, анализируют материнский инстинкт или обрисовывают взаимные отношения отцов и детей. Когда, несколько лет тому назад, в одной немецкой статье сделана была попытка охарактеризовать новый, более разумный и справедливый взгляд на психологию детей и подростков, поскольку он отразился в художественных произведениях наших дней, одним из первых назван был роман шведского беллетриста, Густава аф Гейерстама, который действительно заслуживает в этом отношении безусловного внимания. Рассматриваемые с этой специальной точки зрения иные вещи Гейерстама, Карин Михаэлис, Томаса Крага, Блихер-Клаузена, Иёргенсена, отчасти Стриндберга и мн. других заключают в себе весьма ценный и любопытный материал для всех, кто интересуется вопросами воспитания и всесторонним исследованием детской души, с ее своеобразною внутреннею жизнью.
Если бы, в частности, Карин Михаэлис не написала ничего, кроме упомянутой выше повести «Дитя», ее имя все же не могло бы остаться неупомянутым ни в одном обзоре того, что сделано было скандинавскими литературами для правдивого освещения детской психологии. Эта повесть (немецкий перевод ее, под заглавием «Das Kind», выпущен был в 1902 году берлинскою издательскою фирмою Axel Juncker) оставляет печальное, долго не изглаживающееся впечатление. Автор изображает медленное, мучительное угасание истомленной недугом девочки, по имени Andrea, которая, с одной стороны, еще не вполне отрешилась, даже в такую пору, от последних остатков детской беспечности и жизнерадостности, с другой — начинает все более сознавать, в силу известного инстинкта, близость роковой развязки... Мало-по-малу ее положение становится ей все более ясным, она уже не делает себе никаких иллюзий и начинает с недетскою серьезностью и деловитостью, которая разрывает сердце всем окружающим, рассуждать о своей смерти, о том, что будет потом с родителями, о своих похоронах... Трогательное впечатление производят, при всей своей наивности, просьбы Андреи, — в этом случае показывающей себя еще настоящим ребенком, — чтобы с нею в гроб положили несколько любимых ею при жизни шоколадных лепешек...
Но не только с такими просьбами обращается к своим родителям несчастная, угасающая девочка! К сожалению, ей пришлось слишком рано познакомиться с изнанкою жизни, видеть в родном доме много печального и несовершенного, способного разрушить даже самую безмятежную, непоколебимую жизнерадостность... Дело в том, что между ее отцом и матерью нет, в сущности, ничего общего; это — два чужих человека, живущих под одной кровлей, насильственно связанных брачными узами, которые давно сделались им в тягость... По своим взглядам, вкусам, темпераменту они представляют собою как бы два полюса, и только любовь к дочери мешала им до сих пор разойтись окончательно и начать жизнь сызнова, каждый на свой лад. Чуткая, не по летам проницательная девочка не могла не понять того, что происходило тут же, возле нее, и в то время, как родители с ужасом думают о том, что вскоре они должны будут лишиться ее, у Андреи не выходит из головы мысль о дальнейшей судьбе отца и матери. «Дитя с теплым сердечком», как называет ее автор, просит перед смертью родителей жить дружно, не ссориться, поселиться опять в одной комнате; угадывая чутьем то, чего она еще не может понять, она выражает пожелание, чтобы у них родилась новая девочка, более здоровая и счастливая, чем она сама... К матери она обращается еще с особою просьбою: пусть она, после ее смерти, не забывает иногда приодеться, принарядиться — ради отца; ведь тогда у них будет больше денег, и ей легче будет заказывать себе новые платья!
Эти рассуждения больного ребенка о том, что будет после его смерти, — всегда действующие самым удручающим образом, — заставляют родителей как бы подтянуться, взять себя в руки, слиться в чувстве глубокой, беспросветной скорби... Когда Андреа умирает, мы сознаем, что последняя связь между супругами порвалась; но им уже трудно начинать жизнь сызнова, — чего можно было ожидать раньше; они чувствуют себя только разбитыми, никому ненужными, одинокими, — и их душевное состояние делается еще более подавленным, после того, как они случайно узнают задним числом, когда уже ничего нельзя поправить, сколько мучений причинили они своими раздорами бедной Андрее...
С несомненным талантом написана и другая вещь Карин Михаэлпс, «Маленькая мать» (Lille Mor; немецкий перевод озаглавлен «Das Schicksal der Ulla Fangel»). На этот раз мы имеем дело не с ярким изображением детской психологии, как в предыдущей повести, а с обрисовкой судьбы замужней женщины, но и эта повесть имеет бесспорное отношение к вопросам воспитания и к критике семейной жизни, как она зачастую складывается и в наши дни. Героиню повести выдают замуж, когда ей не исполнилось еще 17-ти лет, за нервного, утомленного жизнью, раздражительного человека, которому уже под пятьдесят... Судьбою девушки распоряжается ее мать, которая всецело держит ее в руках и при каждом удобном случае проявляет свою властную, крутую волю.
Автор показывает нам, как Улла, которая и в 16½ лет является настоящею девочкой, ребенком, не знающим жизни и людей, до конца своего слишком кратковременного существования не может свыкнуться с новою ролью, превратиться в «солидного», взрослого человека... Ее иногда тянет опять к детским играм, шалостям, даже куклам; подобные вкусы и стремления могут показаться несколько странными, запоздалыми в такую пору, — но образ Уллы, насильственно втиснутой в узкие рамки, оторванной от грез, забав и проделок переходного возраста и ранней юности, принужденной быть подругой человека, который годится ей в отцы, становится благодаря этому вдвойне симпатичным и трогательным.
Кроткая душою, уступчивая, пожалуй даже безвольная, Улла с виду как будто преклоняется перед неизбежным, и даже в ее письмах не чувствуется настоящего недовольства или протеста; только изредка прорываются как бы намеки или смутные указания на то, что далеко не все обстоит благополучно, что жизнь с капризным, больным и физически ей неприятным д-ром Фангелем убивает последние остатки жизнерадостности в душе «женщины-ребенка», заставляет ее чахнуть, отдаваться тоске, с болью в сердце вспоминать о столь недавнем, теперь навсегда промелькнувшем детстве... Улла Фангель — типичная неудачница, — ей не везет ни в чем: дважды должна она стать матерью (нам так странно представить себе в роли матери этого ребенка, который еще недавно готов был играть в куклы!), и оба раза производит на свет мертвого младенца! Наконец, Улла чувствует, что ей не в моготу тянуть долее это безотрадное существование, особенно после того, как она лишний раз убедилась в том, что ее муж относится вполне равнодушно, даже пренебрежительно ко всем ее нехитрым желаниям, мечтам и иллюзиям. Она лишает себя жизни, написав перед этим письмо своему мужу... Таков жизненный путь женщины-ребенка, «маленькой матери»!..