Говорят, ризеншнауцеры способны за свою жизнь выучить до двухсот человеческих слов. Мне это число кажется сильно заниженным, проверить же его нельзя, разве что проэкзаменовать всё собачье население, но всё же, так как каждый учёный пишет свою диссертацию по – своему, то естественно поискать, не получены ли где – то и другие результаты. Не знаю, какой словарный запас нужен для общения, только вместо того, чтобы обучить Тибула десятку – другому стандартных команд, я говорил с ним, как с человеком, и он понимал и слушался. Правда, первые несколько месяцев, я говорил с ним намного больше обычного: на прогулках – не переставая.

Возможно, я делал это для себя, чтобы не было скучно: в самом деле, нельзя же было всерьёз рассчитывать, что Тибул усвоит человеческие правила примерного поведения после устных уроков. Например, если навстречу попадался старичок с палочкой, то я не просто подтягивал собаку за поводок в сторонку, а говорил, что вот, давай пропустим человека, а потом уже пойдём и сами. Говорить это животному не было резона, но я не унимался. Тем не менее, эта методика, возможно, сработала, а возможно, и всякий ризен способен если и не понимать речь, то всё ж догадываться о её содержании, но только, когда Тибул повзрослел, мы с Анной общались с ним достаточно свободно. Больше того, если мы хотели что – то от него скрыть, у нас бывали трудности с выдумыванием околичностей и эвфемизмов: он разгадывал их довольно скоро. Нам впору было обмениваться записками.

Даже щенком Тиб понимал речь гораздо лучше, чем от него ждали.

Я уже рассказывал, что он рос примерным мальчиком, не бедокурил, но вдруг, дожив до шестимесячного возраста, всё – таки проштрафился: «прочитал» одну мою книгу. Она так, наверно, оказалась вкусна, что Тиб постарался добраться до сути. Придя с работы и оценив новый порядок в квартире, украшенной клочками бумаги, я в сердцах высказал щенку всё, что о нём думаю, твёрдо (и почти искренне) пообещав выставить его из дома навсегда: вывести на улицу и там бросить.

Занявшись уборкой и ещё Бог знает чем, я вывел Тибула на прогулку не сразу, а лишь через пару часов, и во дворе увидел, что он заболел: не смотрит по сторонам, сгорбился и, скучный, еле переставляет ноги. Тем не менее его нужно было выгулять, и я лишь спустя какое – то время, не меньше четверти часа, посмотрев на часы, решил: «Что ж, пора, пошли домой!» Радость Тиба, вызванную этими словами, описать невозможно: мгновенно ожив, он заскакал на всех четырёх лапах, норовя при этом лизнуть меня в лицо и что – то при этом ещё произнося. В течение всей прогулки он, оказывается, ждал, что я выполню свою угрозу и где – то оставлю его, а сам уйду домой один.

С годами и я начал понимать кое – какие его слова, во всяком случае – различал его просьбы: пить, есть, подойти к нему, поиграть с ним, вывести гулять.

Например, Тибул не пил воду, долго простоявшую в миске, а предпочитал только что налитую из – под крана. Когда ему хотелось пить, он тихонько царапал коготком миску – и тот из нас, кто это увидел, менял воду. Но стоило ему однажды обнаружить, что я понимаю его краткое «тяв», как он тотчас навсегда отказался от своего жеста. Теперь, услышав его просьбу, я говорил: «Митя, дай собаке попить», – на что тот отзывался с недоверием – мол, с чего ты взял? – но выйдя в коридор, находил Тибула стоящим у миски (с коготком наготове).

Если я долго был на кухне, Тибул звал меня из большой комнаты: иногда – поиграть, но часто – работать. Он любил, когда я сидел за письменным столом, лежать рядом, причём – с правой стороны; я не мог его погладить занятой рукою – неважно, главное, что мы работали. Для этого он не просто звал меня голосом, а встретив в дверях, вёл по комнате и буквально усаживал на рабочее место.

Живи за городом, мы бы, наверно, могли посылать его в лавку, засунув за ошейник записку и денежку; можно ручаться, что провизию он доставил бы в целости – даже говядину, не говоря уже о курице, которую в сыром виде считал несъедобной. Мы, однако, жили в большом городе и за покупками одного не отпускали, а только всегда брали его с собой.

За дальним углом нашего квартала располагался продуктовый магазин, плохонький, но зато – единственный, где продавали развесной творог, любимый в нашей семье; никакой другой провизии мы там никогда не покупали. Он занимал весь первый этаж недлинного дома, вытянувшись вдоль наружной застеклённой стены наподобие светлого коридора. Вход был устроен точно в середине, и тамбур, грубо вдаваясь внутрь, мешал из одной половины узкого зала видеть то, что делается в другой. В левой части магазина торговали бакалейными и молочными товарами, в правой, куда мы даже и не заглядывали, – яйца, рыба, неважное мясо и неважная птица. Анна или я обычно входили с собакой прямо в молочный отдел, из тамбура – налево, и Тибул сразу ложился возле кассы, а мы покупали товары, укладывали их в сторонке в сумку и тогда, позвав собаку, выходили наружу.

В тот день, о котором я хочу рассказать, Анна по дороге за творогом встретила одну из соседок, и та поспешила известить, что в этом магазине «дают кур».

– Я там не покупаю, – без восторга ответила Анна. – Там всё какое – то лежалое.

– Да, да, просто безобразие, но сегодня завезли и впрямь аппетитных курочек, – и Анна, подумав, согласилась, что и в самом деле не худо бы взглянуть на свежий товар.

По пути она, конечно, забыла об этом своём намерении.

Тибул, как всегда, устроился у кассы, а она, купив творогу, поспешила домой – и оказалась на улице одна, без собаки. Пришлось вернуться в помещение, но пса на обычном месте не было, и уже всполошившись, Анна побежала по магазину, огибая тамбур. Тибул, никогда прежде не бродивший там самостоятельно, ждал её у прилавка с курами.

Что ж, после такого напоминания курицу (которую он, кстати, сырую не считал едой) пришлось купить.

И вот ещё один случай, совсем не весёлый. Тибул смертельно болел, мы старались помочь ему, чем могли; в числе прочего надобно было делать внутривенные вливания. Делали мы это вдвоём с Митей: клали пса на диван и я его держал, а Митя, тогда – студент – медик, колол. Надо сказать, что эта процедура на собаках дело совсем не простое из – за необыкновенной подвижности вены: вот уже, кажется, нащупали, можно вводить шприц – и вена в этот момент оказывается где – то на другой стороне ноги. Один раз Митя проделал это с лёгкостью, а на второй день что – то не заладилось, колоть было не с руки, и он пару раз ткнул шприцем впустую; надо было перевернуть собаку не просто с боку на бок, а – головой в другую сторону, то есть поднять и перенести, и мы не решались подступиться к измученной собаке. Мы только ещё обсуждали, как и что можно сделать, и не видели выхода, как вдруг Тибул, коротко глянув на нас, встал и повернулся – рухнул – на диване так, как мы хотели.

И всё же боюсь, что знание нашего языка в конце концов сослужило Тибулу плохую службу. При сборах в Германию нас больше всего беспокоила перевозка собаки. Анна много звонила по телефону, расспрашивала кого только можно о разных вариантах, о том, как лучше везти пса – на поезде или в самолёте, и если в самолёте – то в какой клетке, а если – по железной дороге, то как и где можно будет – можно ли будет – его выгуливать. После таких звонков она ещё раз пересказывала их содержание Тибулу, а я в поддержку обещал, что по приезде на новое место у нас наконец не будет трудностей с мясом…

Потом у нас создалось впечатление, что он сделал из услышанного свои выводы: решил нас не обременять.

Он умер за семь месяцев до намеченного отъезда.

Как бы там ни было, я убеждён, что многие свои поступки Тибул совершал не вдруг, а по – своему обдумав их. Это было заметно, и в особенности – в последней трети жизни. Я слышал, что поведение ризе-нов перестраивается, становится более, скажем так, человеческим в возрасте более семи лет – мои наблюдения подтвердили это. Я шутил, говоря, что после семи Тиб стал настоящим человеком, – но в этой шутке была только доля шутки.

Прожил же он на свете десять лет.