Люди легко теряются в городах – что же говорить о животных? О собаках? Увлекутся чем – то, заиграются, побегут сломя голову за кошкой или по амурным делам через один двор, другой, а когда всё ж опомнятся, то от страха уже не сообразят, как найти собственный след. Такое однажды случилось и с Тибулом, когда он был ещё маленьким: умчался, лихо сорвавшись с поводка, прочь от хозяйки, попал на хозяйственный двор какой – то конторы – и через четверть часа всё – таки выбрался сам, вылетел оттуда в панике – прямо к Анне в руки.

Потом уже он всегда был осторожен и даже отойдя далеко, то и дело оглядывался на своих. Был случай, он даже не убежал за течной сукой: бросился было – и тут в панике был уже я, хотя та собака шла с хозяином, на поводке, и их, конечно, можно было нагнать (незадолго до того соседского боксёра после подобного начала нашли только на третьи сутки километра за два от нас, в Сокольниках), – помчался, не слушая моих криков, и скрылся было из глаз, почти забежал за угол, где уже точно его было бы не дозваться, и вдруг остановился, призадумался – и пошёл назад.

Но задолго до того, в дошкольном ещё возрасте, он вовлёк меня в смешную погоню.

Как – то мы всей семьёй ездили на дачу – случай, надо сказать, исключительный: я вовсе не питал к этому месту нежных чувств и бывал там, пожалуй, раз в несколько лет. Дорога же была – проще не придумаешь: сесть буквально под нашими окнами в трамвай и через четыре остановки вылезти уже у вокзала. Тибул вполне мог бы повторить этот путь самостоятельно – он и попытался. На даче ему, видимо, очень уж понравилось – настолько, что когда мы с ним одним погожим днём зачем – то перешли проспект и он увидел на остановке трамвай, ту самую штуку, которая возит за город, то вскочил в вагон – и был таков.

Когда я добежал до вагона, двери уже закрылись; водитель, как и всегда бывает в подобных случаях, оказалась вредной тёткой и в ответ на мои отчаянные крики только отмахнулась. Мне пришлось бежать вдогонку – сначала, пока трамвай преодолевал стрелки на перекрёстке, почти рядом, но потом, на долгом подъёме, я изрядно отстал, так что не поравнялся с ним и на следующей остановке. Там меня догнал другой состав, и я поехал стоя рядом с водителем и не спуская глаз с переднего, в котором ехал Тибул. С этого места я увидел, как довольно далеко впереди пёс наконец выбежал на улицу и канул то ли в поперечном переулке, то ли в магазине. Пока я добрался до этого места, прошло время, собаки уже след простыл; мужички, пившие на углу пиво, показали направление, но я, к счастью, ничего не разглядев вдали, замешкался – и тут мимо промчался Тибул. Он думал, наверно, что оставив меня возле трамвая, там же и найдёт, и снова нырнул в ещё стоявший вагон. Но и я вошёл туда же.

Тибул был перепуган не меньше моего, и надо ли говорить, что потом он больше не повторял подобных опытов?

Где – нибудь во дворе мы могли разминуться и не видеть друг друга несколько минут; когда потом положение разрешалось, Тибул радовался довольно своеобразно. Однажды, заигравшись на стадионе, где проходили занятия его школы, Тибул оказался на противоположном краю поля, и я его видел а он меня – нет. Вдруг спохватившись, он застыл – оглядывался, ища пропавшего хозяина. Я позвал – и пёс, обрадованный, помчался кубарем, но подбежав, не бросился ласкаться, а остановившись в десятке шагов, занялся какими – то собачьими делами, стал вынюхивать что – то на земле. И это была его обычная манера, ему всегда бывало достаточно находиться лишь вблизи от хозяина, но не вплотную – это, он считал, наверно, было б уже слишком. Если Тибул гулял на горке с одним из нас, а другой показывался вдали, возвращаясь с работы, он бросался навстречу, не разбирая дороги, – и не добегал те же несколько метров.

В Германии мне время от времени попадаются популярные телепередачи типа «Умны ли животные?» или «Кто умнее – собака или кошка?» и тому подобные, на мой взгляд – далёкие от заявленных тем: как раз об уме в них речь и не заходит, а только – о способности к дрессировке. Прежде всякого обсуждения таких фильмов собеседникам надо бы договариваться о терминах – что чем называть; их авторы обычно предъявляют зрителям кого – нибудь вроде пуделей или мартышек, натасканных на устный счёт до трёх или пяти, но никогда – думающих животных. Возможно, они считают, вслед за нашим академиком Павловым, что таких вовсе нет на свете; в этом случае им не договориться с русскими собачеями, очеловечивающими своих питомцев. У нас, например, совершенно серьёзно объясняют, отчего крупные собаки умнее маленьких: менее подвижные, они всегда находят время спокойно посидеть и разобраться в только что увиденном, услышанном и почуянном – подумать; непоседливой же мелкоте о таком можно только мечтать. (Кстати, большие собаки занимают в человеческих домах меньше места, нежели маленькие, оттого что не прыгают там и не скачут. Впрочем, и те, мелкие, суетятся не попусту, а имея определённую цель. Однажды, например, я обратил внимание, как грамотно переходила улицу небольшая дворовая собачка: спешила, однако остановилась перед светофором и потом побежала дальше только по зелёному сигналу. Я вслух восхитился этим, и случайный прохожий заметил в ответ: «Обратите внимание на её походку. Собаки, в отличие от кошек, не бродят просто так, а всегда знают, куда и зачем идут. У них всегда есть дело». И впрямь, у этой дворняжки был такой вид, словно её послали с поручением).

Что же до способностей к дрессировке, то они не только не говорят о способностях умственных, но, скорее, находятся с ними в обратной зависимости. Если тут уместно сравнение с людьми, то ведь чем менее развит человек, тем легче он дрессируется; но попробуйте – ка вымуштровать какую – нибудь выдающуюся личность…

Вернёмся, однако, к нашим собакам.

В нашем квартале Тибул «терялся» много раз (я беру слово в кавычки, потому что для нас это уже не было происшествием). Там в беспорядке стояли несколько зданий, ничем не отделённых друг от друга, хоккейная коробка, ещё какие – то мелкие отгородки – собаке, гуляющей без привязи, проще простого было пропасть из виду, завернув за любую из них. Вот Тибул и пропадал, но обнаружив отсутствие хозяина, не паниковал, не суетился, не бежал назад по своему следу, как это, наверно, сделали бы другие, не возвращался домой, а оглядевшись, находил вблизи себя место, где он был бы хорошо виден, и усаживался там так прочно, что уже ничто не могло его оттуда согнать; чаще всего Тиба выбирал угол ближайшего дома, чтобы быть видимым с трёх сторон, а если там стоял ещё и фонарь, то садился – под ним. Пёс рассуждал правильно: хозяин рано или поздно должен вернуться.

Однажды он таким манером и вовсе чуть ли не остановил движение. Мы шли по неширокой улице, служившей одной из границ нашего квартала – его, Тибула, территории. За въездом в уже знакомые читателю гаражи, нам надо было идти вдоль огороженного глухим забором погоста – тут уже мало кто ходил, тротуар не чистили, и в снегу была протоптана лишь узкая, в один след, тропка. Следом за мной на неё ступил крупный, широкий – закрывший мне обзор – мужчина, и я, оглядываясь, ничего не видел за ним – не видел Тибула, которому пришлось замыкать шествие. Только пройдя в таком строю метров двести, до конца погоста, и снова оказавшись на расчищенном месте, я сумел сделать шаг в сторону и оглянуться – собаки нигде не было. Времени между тем прошло немало: не так уж быстро можно было пробираться по снежной тропке. Я поспешил назад – и увидел Тиба, чугунной тумбою сидящего у ворот гаражей; какая – то машина, не сумев прогнать пса гудками, пыталась осторожно объехать его по тротуару. Пожилая женщина причитала подле, уговаривая – он не слушал, но увидев меня спокойно поднялся и пошёл навстречу.