Считалось, что мы завели собаку – для сына. Во всяком случае, я воспользовался этой удобной версией.

В последние перед женитьбой годы я из – за своих долгих командировок не мог держать собак да и потом, с маленьким ребёнком, тоже было не до животных. Я, правда, не раз осторожно заводил будто бы отвлечённые разговоры о том, что дети должны расти в компании со зверьми – с собаками, предпочтительно; они хотя и не встречали возражений, но успеха не имели. Нашему сыну, тем не менее, было одиноко. У него не завелось приятелей ни в подъезде, ни во всём дворе: два – три парнишки, моментально почуяв, что он не их поля ягода, задирались и обижали, а ровесников иного пошиба что – то не нашлось под рукою. Ему подошли бы ребята и немного помладше, он даже, наверно, таких предпочёл бы – но не было и этих. Гулять в одиночку Митя поэтому не выходил, наша небольшая семья была перегружена взрослыми заботами, и он, скучая, всё просил у матери братика, потом, сбавляя цену – сестрёнку, а когда понял, что ему отказывают и в этом, вскричал: «Ну хотя бы собаку – то можно завести?» Быстрого отказа от Анны не последовало, и тогда, используя момент, я и сам начал осторожно развивать эту тему: то как бы случайно обращал на улице её внимание на особенно симпатичного пёсика, то, подведя речь, начинал рассуждать о породах – о породах крупных собак, с какими, считал, только и можно водить настоящую дружбу. Сам я мечтал о ризеншнауцере, но Анна, даже и в будто бы отвлечённых разговорах, приводила естественный довод: ну где в квартире держать большого зверя? Мы тогда ещё не понимали, что как раз для маленьких и, значит, очень подвижных собачек места в доме требуется значительно больше, нежели для спокойных гигантов, и я отвечал только предложением компромисса: мол, известны шнауцеры и, так сказать, малогабаритные – миттели (миттельшнауцеры, конечно, да ведь в России очень принято сокращать неудобные в речи слова: позже, в Германии, мне пришлось столкнуться с обратным – продираться через громоздкие словообразования, не смея сократить их хотя бы наполовину; когда я говорил «ризен», то немцы, в том числе и хозяева этих самых ризенов, меня не понимали – да что там, в этой стране если и человеческое дитя называли долгим именем – допустим, Мария – Элизабет, – оно от младенчества, даже в устах матери, и до конца своих дней, во все жизненные моменты так и пребывало Марией – Элизабет, безо всяких сокращений, без каких – нибудь там Лиз, Маш и просто Марий). Итак, я время от времени произносил что – нибудь о миттелях – о которых, честно говоря, толком почти ничего не знал и которых пока и не встречал в городе, – считая их удобным компромиссом: это была, с одной стороны, компактная, с другой – всё – таки служебная, собака. Постепенно тема шнауцеров стала привычной – вот и в речи жены начали попадаться те же слова…

Я не торопил события, но однажды мы с Анной, подходя к дому, увидели на поляне перед церковью нечто интересное.

Здесь необходимо отвлечься на описание места действия.

Наш дом стоял на проспекте Мира напротив обелиска в честь покорителей космоса и станции метро ВДНХ. Построенный покоем, он не имел близких соседей: с одного его бока лежала не обременённая застройкой площадь, по другого – Церковная горка, представляющая собою рощу на просторном склоне, спускающемся от церкви Тихвинской Богоматери к проспекту, и только с третьей, открытой стороны, вольно и щедро разбросанные, разместились три или четыре жилые девятиэтажные башни. Примерно на середине горки, на месте снесённых лет тридцать лет назад убогих бараков, лежала свободная от кустов и деревьев поляна – вот здесь и выгуливали собак жители ближайших кварталов, вот здесь я и увидел издали, со своего двора, нечто интересное и спросил жену:

– Посмотри, не миттель ли?

Мы пошли посмотреть, и оказалось, что я из – за расстояния неверно оценил размеры: по мере приближения собака стала увеличиваться, пока не оказалась аккуратненькой самкой ризеншнауцера. Мы разговорились с хозяйкой, наслушались её восторженных рассказов о породе, и хотя я не думал заходить дальше самых общих вопросов, Анна всё же поведала о наших неопределённых планах, неожиданно услышав в ответ:

– Терри как раз недавно ощенилась. Заходите, полюбуйтесь.

Мы воспользовались приглашением в тот же вечер, но если я собирался для начала только посмотреть щенков, то жена, коли уж пошла, то – приобретать. Там, на месте, хотя мы и поменялись ролями и это не Анна, а я говорил, что надо бы спокойно обсудить столь важное дело дома, к ночи мы уже стали владельцами крепенького кобелька.

На первый взгляд все щенки помёта были одинаковы, все – приветливы, лизались, и только один даже не порывался лизнуть; эта серьёзность мне и понравилась.

Назвать его оказалось непросто. Клички этих щенков должны были начинаться на «т», как у матери, и как раз на эту букву нашлось удивительно мало имён, да и те уже разобрали братья и сёстры: тут были и Тибальд, и Тойфель, и… Мы же придумали – Тибул (причём имели в виду не Тибула – канатоходца, а римлянина Тибулла из сословия «всадников», но я остерёгся непременной путаницы со вторым «л» в протоколах, паспортах, грамотах… Между тем ему подошло бы именно римское написание: его отца звали Цезарь).

Мы и прилюдно разделяли наших детей так: «старшенький» (Митя) и «младшенький» (Тибул); разница в возрасте у них была – тринадцать лет. Никто из них не возражал, и всё же меньший не считал Митю взрослым, а скорее всего – таким же, как он сам, щенком, товарищем для игр. Всякая собака сама выбирает себе хозяина в семье. Наш Тибул определялся с этим непомерно долго, года полтора, а выбрал в конце концов – меня. Узнали мы об этом, когда Мите пришлось уехать из дома почти на два месяца – собирать, кажется, черешню где – то под Днепропетровском. Тиба явно скучал по «старшенькому», но когда мы втроём – Аня, Митя и я – приехали с вокзала, он, едва открылась дверь, будто бы и не заметив Митю, бросился ласкаться – ко мне.

Но это было – в своей семье, в других же случаях, с посторонними, он отдавал предпочтение младшим, а к маленьким детям не просто тянулся, чтобы поиграть с ними, но и, бывало, заступался за них перед взрослыми: ругать их при нём было нельзя. Впрочем, как раз с играми у него поначалу выходило не всё и не так. Малыши из нашего двора, завидев большую собаку (а ведь большая игрушка всегда интереснее маленькой), с криками бежали навстречу – потрогать, потормошить – и Тибул, тоже радуясь встрече, выражал это по – своему: лез обниматься, кладя лапы на плечи – и повергал своих дружков наземь; тут начинались крики уже другого сорта. Такие эпизоды, однако, не успели рассорить их: пёс скоро сообразил, в чём дело, и стал осторожен; дети же в свою очередь сообразили, что с ним можно делать что угодно – и трепать, и заставлять катать на санках…

С чужими же детьми, на чужих улицах, случались неожиданные сценки. Однажды, когда Тиб сидел, ожидая Митю, у магазина, незнакомый ребёночек бесстрашно завладел его мордой, то ли пытаясь открутить ухо, то ли совершая ещё какой – то акт вандализма. Молодая мама, спохватившись, бросилась к месту происшествия с ахами, командами и бранью – и Тибул не подпустил её к ребёнку, защитил того от агрессии. В другом случае ребёнок издали заковылял к Тибулу с протянутыми ручонками – пообщаться – и пёс, чтобы тому, крохотному, было удобнее, лёг перед ним.

Это так и осталось у него на всю жизнь – со слабыми (никто ведь не умеет утешить расстроенного или больного лучше, чем это делают собаки), с меньшими, младшими. Теперь уже не вспомнить, как рано это проявилось – только у матёрого пса или уже у щенка; границу тут провести трудно, а детство своих детей, как известно, пролетает незаметно.

Закрывая тему, расскажу один забавный случай. Как – то у нас гостили пару суток незнакомые люди: родители с грудным младенцем. В первый день глава семьи ушёл по делам, а молодая мама, оставив дитё лежащим в комнате поперёк дивана, хлопотала на кухне. Малыш вдруг расплакался, а она то ли не услышала, то ли не могла сразу подойти, только Тибул поспешил навести порядок: захватил зубами то, во что был завёрнут грудничок – простынку или одеяло? – и собрался нести на кухню (прямо – таки разыграв сценку из известного мультика); мать перехватила свой свёрток, когда пёс уже поднял его с дивана.

Сам Тиба оказался лёгким ребёнком: не проказничал, не ел хозяйскую обувь, не портил мебель (но любил рвать в клочья пустые полиэтиленовые пакеты, против чего мы особенно не возражали), вовремя усвоил правила гигиены, и я помню только один его проступок – «прочтение» очень нужной мне книги – Бахтина. Томик этот был сработан ещё по всем старым правилам: в твёрдом ледериновом переплёте и, наверно, на настоящем столярном клее – который и привлёк…

Просвещением (нет, не дрессировкой) щенка я занялся с первого же дня – сам того не сознавая: мне просто нравилось много разговаривать с ним (а ему – слушать); на прогулках я вообще не умолкал, рассказывая, куда и зачем мы идём, объясняя, почему обходим стоящую машину с той, а не с этой стороны, почему не шлёпаем по лужам и так далее, и так далее. Но мне и в голову не приходило, что попутно можно было бы и поучить его некоторым обязательным вещам – не приходило, потому что существовали какие – то будто бы научно обоснованные сроки начала дрессировки: в учебные группы записывали лишь подросших, годовалых собак, а моего добермана, например, в своё время и подавно допустили лишь в четырнадцать месяцев: доберман – пинчеры считались слишком нервной породой. Боюсь, что это была порочная установка, справедливая разве что для прохождения школы защитно – караульной службы, – ведь на дрессировочные площадки у нас приводили собак с уже сложившимися взглядами и характером.

Позже, в 90 – х годах, меня поразили собаки в Германии, дисциплинированные едва ли не более, нежели сами немцы. Они без поводка ходили рядом с хозяином как приклеенные (что у нас в России давалось только с большим трудом) и ни одна на моих глазах не посмела перейти улицу, не услышав на то команды, а садилась у кромки тротуара и ждала. Видеть это было интересно и странно, и прошло несколько лет, прежде чем я узнал нехитрый секрет послушания: щенков начинали обучать основным премудростям, в том числе и правилам уличного движения, едва ли не с первых дней жизни. Тогда и я вспомнил один нечаянный урок, преподанный Тибулу и усвоенный моментально, крепко и на всю жизнь.

Пожалуй, первое, к чему начинают приучать собак у нас, – это к чистоплотности. Методы – и результаты – здесь известны самые разные, но есть и общие моменты – например, собака не станет пачкать там, где спит. Так вот, я всегда удивлялся аккуратности Тибула – врождённой, как я думал: никогда на прогулке он не пытался (больше того – его невозможно было бы принудить) справить большую нужду на асфальте: ему непременно бывал нужен хотя бы клочок живой земли, травы, хотя бы засохший куст. Помню, я намучился, когда в нашей квартире покрывали лаком полы и нам пришлось трое суток ночевать в центре Москвы, в каменном мешке Нового Арбата: на первой прогулке Тибул никак не мог найти себе местечка, пока мы, уйдя за километр, не нашли какой – то кустик. Потом уже я придумал водить его чуть поближе, всего лишь за два квартала, на плохо огороженную стройку.

Нужно было прожить двенадцать лет в Германии, без собаки, чтобы вспомнить всё объяснивший эпизод.

Тибулу было месяца три, и он только ещё начинал проситься на двор. Мы шли с ним в глубине квартала, где пространство между редко стоящими девятиэтажными башнями было расчерчено по газону узкими асфальтовыми дорожками. И вот прямо на одной из этих дорожек срочно понадобилось усесться моему щенку. Запретить ему словами уже не получалось, и я просто оттащил его за ошейник на травку: пёсик так и отъехал в сидячей позе. Я не поругал его, а только разъяснил ему свои действия (что тут вот нельзя, а там – пожалуйста) и, забыв об этом на два десятка лет, всё изумлялся тому, как разумно Тиба выбирает места для своих дел. И только глядя на германских собак – и то совсем не сразу, – я понял, что он просто отлично выучил единственный урок.

Только ученье ученьем, а Тиба и сам понимал что к чему, иногда, на человеческий взгляд, и выходя за рамки. Когда мы впервые приехали с ним на дачу, он с любопытством и с видимым удовольствием обнюхал весь дом (и поднял тревогу, зайдя в отдельно, на углу участка, стоящую кухню и обнаружив, что там, искря, вот – вот загорится трансформатор, через который только что включили холодильник). Чуть позже, когда он в какой – то момент попросился на двор, я просто отворил дверь дома: иди, гуляй. Не тут – то было: он ни за что не захотел осквернить садовый участок, ведь всё, обнесённое забором, было нашей территорией, для прогулок же следовало выйти на – ничью. Как мы ни уговаривали пса, он твёрдо стоял на своём, и мне пришлось взять его на поводок и повести за ворота.

Собаку мы завели всё – таки для сына, причём заранее было оговорено, что заниматься с нею – выгуливать, кормить и водить в школу будет он. Как и следовало ожидать, первый пункт соглашения выполнялся нерегулярно, второй был отменён, а третий, деться некуда, пришлось выполнять, но из этого ничего не вышло, оттого что пёс не понимал, почему надо слушаться того, кто в семье явно не командовал. В итоге экзамены за первый курс («Общая подготовка») он не сдал, и потом проходил эту науку повторно – уже со мной. Справедливости ради надо сказать, что наша юная парочка кое в чём всё – таки преуспела – например, замечательно освоила работу на спортивных снарядах: хождение по бревну, прыжки через барьер. Не знаю, как собаке, но «старшенькому» это далось трудно: бывший до того довольно пухлым мальчиком, Митя за первый Тибулов курс потерял в весе семь килограммов: как только пёс не удерживался на бревне, инструктор командовал: «Поставьте собаку на снаряд!» – и Митя поднимал на руках и ставил на бревно Тибула, весившего не меньше, чем он сам. Потом на этом пострадал и я. Мой второгодник уже не мог спокойно пройти мимо бревна – непременно должен был вскочить на него и пробежаться, – и я всегда давал ему порезвиться после занятий: по дороге домой мы проходили как раз мимо снарядов. Однажды перед первым свободным бревном я только ещё повёл рукою, чтобы послать Тибула, как тот уже помчался. Я не успел размотать или хотя бы сбросить поводок, висевший на другой, правой руке, и Тибул, дёрнув, сломал мне четвёртый палец (он так и не узнал об этом, иначе переживаниям не было бы конца).

У меня уже имелся опыт обращения к врачам по таким поводам: однажды мне при сильном вывихе ноги диагностировали перелом и так поставили гипс, что начала слезать кожа, а в другой раз, когда я сломал плюсневую кость, определили сначала рожистое воспаление, потом – артрит и пока их лечили, кость срослась не лучшим образом… Так что на третий раз я не стал рисковать, а предоставил организму выпутываться как знает. Он – знал, и палец быстро сросся: сначала – чуть кривовато, став как бы на четверть согнутым, а потом и вовсе выпрямившись настолько, что я стал нажимать им на клавиши рояля или пишущей машинки не хуже, чем остальными.

Так вот, на экзаменах трудностей со снарядами не возникло. Тибул сдал и всё остальное, и только в один момент заставил меня поволноваться.

Нужно было выполнить упражнение на выборку предмета: из четырёх одинаковых деревянных цилиндриков взять тот, до которого минутой раньше дотронулся инструктор. Я, разбросав эти деревяшки по площадке, послал Тибула на поиск – и тот вдруг сорвался: в нескольких шагах от нас торчал какой – то столбик, и на нём только что, на наших глазах, «отметился» неизвестно откуда взявшийся совсем молодой кобелёк; Тибул, поведя носом, опрометью, не слушая моих окриков, бросился ставить свою метку поверх. Я решил, что упражнение провалено, однако мой пёс, сделав своё дело, спокойно вернулся от столбика на место и уверенно схватил нужный предмет. Я посмотрел на судей – они улыбались, а один из них, махнув рукой, проворчал что – то о том кобельке: мол, что с щенка взять, простим его. Тибул заслужил высшей отметки.

Потом я не раз замечал, что Тибул, прекрасно зная, что и где от него требуется, чётно различает урок и игру. С остервенением изорвав на предполагаемом бандите ватный халат, он вполне мог после занятий подойти к тому ласкаться. Думаю, что на первых порах выполнение упражнений на задержание требовало от него немалых душевных усилий: мне всегда казалось, что основной его заботою, чем бы не довелось заняться, было не причинить человеку вреда. Во всяком случае, пёс всегда был предельно тактичен. Уступить место, дорогу – это он проделывал автоматически, не задумываясь, потому что уступал – не из робости, а напротив – оттого что был сильнее других, мог себе позволить уступать не только нам, старшим, но и среди собак – самкам, слабым и малышам. Очевидно, этою его чертою объясняется и то, что он почти не просился на улицу, напрасно, по его мнению, не беспокоя хозяев, а обычно ждал, пока они сами не вспомнят о прогулке (кроме, конечно, неотложных случаев). Если ж ему нужно было дать знать о своей нужде, Тибул просто молча садился у входной двери и ждал, когда на него обратят внимание, а со временем, когда я стал понимать кое – какие собачьи слова, он один раз тявкал – и тут надо было ему ответить: сказать, что, мол, сейчас пойдём или, напротив, велев погодить. И только по утрам всё это выглядело немного по – другому. Я вставал на службу очень рано, в шесть, и сдвинуть это время ещё на полчаса назад ради прогулки с собакой мне было бы трудновато; поэтому Тиба выводила Анна, но – после моего ухода. Пёс, усвоив этот режим, вёл себя так, будто бы не слышав будильника, он, пока я умывался, продолжал лежать на своём месте, а с началом моего завтрака приходил ко мне на кухню и ложился под стол – досыпать; разумеется, потом с этого стола ему перепадало что – нибудь вкусненькое. У двери Тибул меня не провожал, а уходил в нашу комнату и там уже не укладывался, а садился возле нашей постели и принимался смотреть на Анну, молча и сколько угодно долго – пока та не открывала глаза. И лишь тогда начинал беспокоиться.

Будучи, повторяю, неизменно тактичен и предупредителен, Тибул никогда не заискивал перед нами. Собственно, тактичность и есть проявление чувства собственного достоинства. Теперь это ясно уже далеко не всем, и понятию такта грозит участь понятия чести, изведённого на Руси; причиною этой потери – росшее, начиная с 1917 – го, одичание: обратив на него внимание, наверно, в 70 – х годах, я с тревогою следил за процессом вплоть до первых 90 – х. Потом о постепенных изменениях стало даже как – то неловко говорить, оттого что вдруг стали отвергнуты все прежние устои: в нашем обществе по известному принципу «из грязи – в князи» быстро перемешались самые разные слои, и мы вымарались и в том, что было на самом дне, и в том, чем до сих пор жила тёмная верхушка.

Ничего подобного у собак, к счастью, не бывает. Но потрясения в человеческом обществе неизбежно отражаются и на них – иначе откуда вдруг у нас в конце века появилось множество бездомных животных?

Мы, люди, нынче всё больше забываем свои десять заповедей, на которых испокон веку зиждилась наша мораль. Зато собаки свои, неписаные, – соблюдают. Не стоит это понимать буквально, механизм тут иной, нежели у людей, и во избежание придирок лучше о том же сказать иными словами: собаки от природы честны и благородны. О том, что они всегда придут на выручку человеку – быть может, даже вопреки инстинкту самосохранения, – нечего и говорить. Но и в обращении между собою они руководствуются самыми строгими правилами и не знают произвола. И пусть многие их конфликты – ведь приходится бороться и за власть, и за еду, и за самку – разрешаются силой, но и для того есть свои законы, и первый из них – не бей лежачего.

Когда – то его придерживались и люди. В детстве я видел драки подростков в нашем дворе, причём – с участием блатных, а значит, нешуточные; но и в них никто не трогал упавшего, больше того – дрались только до первой крови: разбил нос – сеанс окончен. Увы, это всё отошло в прошлое, и теперь, свалив противника наземь, его не только не оставляют в покое, но и добивают ногами.

Собачьи потасовки кончаются иначе: стоит одному из драчунов лечь на спину, как бой прекращается: лежачего не бьют.