Строя планы на совместное с кем-нибудь будущее – неважно, долгое ли, – все мы делаем ошибку, забывая, что человек, перенесённый в другое время, и сам становится другим. Потом приходится удивляться странностям поведения, между тем как оно только таким и предполагалось при изменившихся со временем свойствах души и, конечно же, если срок был велик, то – и тела.

Что бы ни делала, ни говорила Таня, всё было хорошо и нравилось Аратову – он, конечно, обманывал себя, в глубине души зная, что все её и добрые, и злые черты присущи лишь настоящему времени (прошлого, как нам известно, не существовало, а в будущем фигуры предстояло расставлять заново) – тому торопливому прозрачному ручейку, в котором только и существовало для него одного придуманное нынешнее, Бог знает, насколько прочное, равновесие: сотри один из штрихов – и может рухнуть весь домик.

Между тем он позволял себе кое-чего не понимать в ней – например, её совсем не девичьих увлечений стрельбой и туризмом (в его представлении туристками становились только те безнадёжно некрасивые девы, кому без ущерба можно было, напялив бесформенные робы, на любой срок уходить от людей в леса; впрочем, советский туризм в середине века и впрямь был своеобразен). Игорь считал, что ей более пристали бы манеры и привычки тургеневских барышень – на которых, правда, Таня с её ростом и спортивной фигурой вовсе не походила, – и будь его воля, никогда не позволил бы ей убивать свою красоту, облачаясь в брезентовую штормовку и грубые башмаки. Цветы и воздушные платья – вот что бесспорно шло ей, – любые цветы, и Аратов, когда бы мог, всегда бы дарил полевые, он так и делал теперь, приезжая к ней на дачу: собирал по дороге со станции. Таня радовалась и ромашкам, но то, как она однажды, в городе, поблагодарила за розы, каким голосом произнесла единственное «спасибо», это он запомнил, наверно, до конца дней. Тогда был поздний вечер, почти ночь, и они шли по Петровским линиям. На углу старуха, неожиданная в такой час, молча протянула три чайные розы. Передавая Тане цветы, он услышал такую признательность в её голосе и столько любви увидел в быстром её взгляде, что совершенно растерялся. Теперь, если бы торговки и дальше попадались на пути, он готов был скупать и дарить подряд всё, что они предложат. Но улица была пустынна. Выступившая из темноты старуха казалась сказочным персонажем; пройдя несколько шагов, Аратов оглянулся – её не было, быть может, не было и раньше, и это насторожило, потому что и взгляд Тани тоже мог оказаться фантазией; букет, впрочем, был вполне реален. «Как же хорошо дома, – неожиданно подумал он. – Трудно представить, что точно так же мы с Таней могли бы идти по степи, ведь цветы были бы там невозможны. Что за край? В апреле – тюльпаны до горизонта, а потом и былинку не подаришь девушке. Правда, и там кто-то видит свою красоту, но, видно, где вырос, там и живи, душою с чем-то иным уже не срастёшься. И девушку не увози никуда». Это была совсем короткая пауза, когда Аратов, идя с Таней, позволил себе думать не только о ней, но то, что отвлекло сейчас, трогало его давно. Он понимал, что рано или поздно каждый задумывается над проблемой потери, обретения или сохранения дома. Своего дома он не терял, только напрасно разволновался в первой командировке, а к новому привыкал не так уж долго, хотя тот и стоял на неславянской земле, и самый воздух в его комнатах казался чужим.

Возможно, не стоило задумываться, кто и на какой земле обитал прежде, если приютивший его военный городок жил по российскому укладу, а сам Аратов, перелетая с места на место, видел вокруг себя не похожих или одинаковых, а именно одних и тех же людей, отчего теряла смысл перемена декораций. Что-то, однако, оставалось такое, мимо чего он не мог пройти, словно везде за пределами родного города витал дух чуждой культуры. Думая, что в таких случаях понятия добра и зла надобно уточнять, следя, как бы они не поменялись местами, Аратов всё же не доходил до модных в те дни поисков корней, а словно бы незаинтересованно глядел на себя и окрестности со стороны. Впрочем, окрестности и в самом деле не возбуждали интереса, и это было даже на руку, позволив в первые трудные дни справиться с тоскливым одиночеством среди одиноких; попав сюда впервые, он сразу инстинктивно отгородился от окружающего – чуждого и временного, а когда поспешно воздвигнутый им барьер обветшал, то и в пейзаже не стало новизны. Человек жив привычками, и уже множество их связывало Аратова не с одним лишь родным домом, а и с этой землёю, мысли о которой порой становились навязчивыми. Стоило, например, в заводском автобусе по дороге на полевые работы, в подмосковный колхоз, кому-то затянуть командировочную песню («Снова потянулся нудный счёт, Прожитое крестик отмечает, Снова взяты деньги под отчёт, И опять такси меня качает»), как Аратову почудилось, что и чемодан стоит в ногах, и дорога идёт – знакомая, к аэропорту; вообразить это было тем более просто, что Рая Лупандина точно так же, как в длинные полигонные вечера, развернула аккордеон и, раз начав, играла не переставая, отчего с лица её не сходила неустойчивая счастливая улыбка; играла она, как всегда, плохо, но вдохновенно и в восторге кивала головой каждому, кто оборачивался к ней. Не одной ей было так хорошо здесь: переходя в автобусе с места на место, и Гапонов радовался, что попал в родную обстановку; радость его имела материальную основу, чего он и не скрывал, предвкушая: «Хотя бы здесь поддать». Дома у него действовал строгий запрет, а в командировки начальство посылало его теперь лишь при самой острой необходимости, понимая, что там он постепенно пропадёт. Сейчас над ним подшучивали: женился, мол, так пеняй на себя, а он, тоже с улыбкой, но, вероятно, не шутя, отвечал, что женись он на Фаине, та позволяла бы ему выпить, та – понимала бы. Доволен ли был Гапонов семейною жизнью, Аратов не знал, хотя это и занимало его, оттого что, решая задачу для себя, он спрашивал иной раз: не есть ли лучшее в браке то лишь, что предшествует ему? Он мог бы даже доказывать в споре, что настоящая любовь жива до тех лишь пор, пока несчастна, и что сытость вредна ей. Он пытался с этой точки зрения взглянуть и на свою возможную женитьбу на Тане. Что такое будет их жизнь после свадьбы, он не представлял, и тут даже опыт знакомых мало чем мог помочь, потому что судьбы всех складывались по-разному. Опыт Прохорова ещё мал, из него Аратов ничего не мог почерпнуть. Опыт Векшина говорил, как трудно, а то и невозможно совместить семейную жизнь с постоянными разъездами. Из опыта Гапонова ясно было, что в любом случае можно сыскать отдушину; его способ неприемлем был, но наверняка существовали другие. Прочие наблюдения говорили Аратову, что он, при его продолжительных отлучках, вряд ли сможет удерживать девушку, и что нужно жениться поскорее.

Он знал и обычно говорил всем, и с ним соглашались, что перед всяким серьёзным разговором, перед спором ли, первым делом надобно, договорившись о терминах, точно определить его предмет. Сейчас он как раз и не представлял себе предмета – не мог сказать себе, что такое любовь, и, значит, по-прежнему сомневался, любит ли, если может рассуждать и ждать так спокойно. Но что это было, как не любовь, если Таня отныне чудесным образом присутствовала везде, и словно что-то осветилось вокруг и люди похорошели? Когда при нём указывали на чью-то несчастливую судьбу, он, вспомнив, что недавно и у него было плохо с Таней, уже не оставался, как прежде, равнодушным. Теперь он и Рае Лупандиной, плачущей при всех из-за разнесчастной своей любви, посочувствовал бы, хотя недавно её слезы, льющиеся в самые неподходящие минуты, вызывали только раздражение; ему просто не приходило в голову, что Рае можно сострадать как всякому неустроенному человеку, и лишь в последние дни, нечаянно проведя зыбкую параллель между собой и ею, он пожалел её. «Хорошей женой может быть кому-нибудь Раиса», – повторил он слова Виктора, понимая: не будет никому.

В том, что Ярош никак не обнадёживал Раю и что отношения их не заходили далее обычных дружеских, Аратов был уверен, хотя и знал, как тот любит поразвлечься. Романы Виктора бывали скоротечны, и он легко рассказывал о них. Вообще, лёгкость его жизни была непонятна, оттого что противоречила другим Витиным чертам: тот был хорошим хозяином, на нём держался дом – и не один, он и Валиному мужу помогал в хозяйстве, уже не городском и требующем вечных работ то в огороде, то по ремонту дворовых построек и жилья. В то же время Ярош любил широко гульнуть, и Аратов хорошо помнил, как был шокирован суммой, потраченной тем в первом отпуске – собственные его, Аратова, расходы в Риге не составили и третьей её части. Виктор и об этом рассказал легко. Он тогда ездил на юг, но ответные рассказы Аратова о том, что за славный край Прибалтика, возымели, видимо, действие, и на следующий год Ярош поехал уже в этом направлении, только не на Рижское взморье, а в Палангу. Аратов подшучивал над ним, говорившим о своём увлечении туризмом, но отдыхавшим – на курортах. После Паланги на языке у Виктора долго было одно только – экзотическое – женское имя: Лайма-Регина; там он ухаживал за манекенщицей и в качестве трофея привез пляжные фотокарточки, где был снят вместе с нею, и журналы мод, в которых его изображения не было. Аратов решил, что электромонтажница из сборочного цеха, которой Ярош интересовался весною, давно позабыта, и остолбенел, увидев их вместе в аэропорте. Игорь настолько не был подготовлен к встрече, что, глядя мимо девушки и, кажется, не сознавая её участия в беседе, едва не спросил у Яроша, как же тот осмелился показаться с нею: Рая улетала тем же рейсом.

Ярош держался как ни в чём не бывало.

– Пошли, парни, посидим, – зазывал он в ресторан Аратова. и всех, кто был рядом.

– Ты же с дамой, – возразили ему.

– Тем более, – невозмутимо ответил Ярош. – Зачем же нам чужие за столом?

Аратов засмеялся:

– Чужие-то в этом случае лучше. Если только это не американские корреспонденты.

– Ну, со мной такую хохму не устроишь, – уверенно заявил Ярош.

Речь шла о недоброй шутке, сыгранной недавно им с Платоновым. Тот, прилетев на полигон, по привычке или оттого, что не сжился ещё с новыми своими коллегами, в первый вечер, на «прописку», пришёл к теоретикам. Ярош, заранее знавший об этом, по-своему приготовился к встрече. Когда усаживались за стол, он, попросив помощника сделать вид, будто настраивает приёмник, ушёл в соседнюю комнату, откуда, через микрофон, соединённый с этим самым приёмником, очень похоже подражая голосу и интонациям диктора, объявил, точно следуя стандартному тексту: «This is the «Voice of America» transmitter in Okinawa. This program is coming to you from the United States of America…»

Находившиеся в комнате, в том числе и Платонов, ничего не заподозрили, да и не собирались прислушиваться к передаче, занятые более интересным и насущным делом, – не прислушивались, пока до них не дошло неожиданное: «Продолжаем передачи на русском языке. Слушайте очерк нашего корреспондента Мирона Иванова. Вчера в ресторане московского аэропорта Внуково корреспондент «Голоса Америки» оказался за одним столом с двумя бедно одетыми мужчинами. Они быстро разговорились. Его новыми друзьями оказались русские инженеры Валерий Платонов и Фрунзе Восканян, летевшие на степной полигон для испытания новых образцов боевых ракет».

Восканян, краем уха уловивший свою фамилию, заулыбался и подмигнул Платонову, но тот сидел, закрыв глаза, без кровинки в лице. Оба они, Платонов и Восканян, летавший теперь вместо него от бригады аэродинамики, и в самом деле накануне коротали время в вокзальном ресторане.

– Их самолёт задерживался, – продолжал знакомый голос. – Русским ракетчикам некуда было спешить, и они обменивались мнениями о предстоящих испытаниях своей техники. Наш корреспондент, позавидовав их романтической профессии, поинтересовался…

В динамике затрещало, и всё смолкло. Восканян бросился к приёмнику, но ручки крутились впустую; ему говорили, что это бесполезное занятие, что станция ушла, но он не понимал:

– Как ушла? Ты понимаешь, что будет? Ушла!

– Не волнуйся, – пыталась утешить Рая. – Они повторят на другой волне.

– О-о-о! Ещё и повторят!

В комнате стоял несусветный шум. Подливая масла в огонь, Рая участливо посоветовала героям очерка заявить куда следует, и Векшин поддержал её. Никто не слушал слабых оправданий Платонова, бормотавшего, что о ракетах не было и речи:

– Скорее всего, мы трепались о бабах.

– О работе – ни слова, – подтвердил Восканян. – Ну, о том, какая там, то есть здесь, погода и сколько придётся сидеть. Сосед был такой симпатичный парнишка. Я тут ребятам рассказывал уже: такие анекдоты от него услышал!

– А кто, ты думаешь, сочиняет у нас анекдоты? – спросил Векшин. – Вот они там, в своём Нью-Йорке и сочиняют.

– Про женщин анекдоты. Неприличные.

– Как же это вы, ребята? – тихо спросила Рая.

– Это была провокация, – предположил Векшин. – Выследили, дождались командировки, а тут удача такая: ресторан. Поди, докажи, какие ты слова говорил за бутылкой.

– Докажи, что ты не верблюд!

– Свидетелей-то нету. Но заявить всё равно надо.

– Что за шум, а драки нет? – входя в комнату, весело спросил Ярош. – Кто на кого собирается заявлять? Я думал, коммунальные склоки у нас давно изжиты.

– Шум! – возмущённо закричал Восканян. – Понимаешь, в какую историю попали! Теперь, что ни скажи, мне в ответ включат магнитофон: в ресторане был? Был. Фамилия твоя? Понимаешь? А откуда сосед узнал, где я работаю?

– Что, всё же, стряслось? – настаивал Ярош, уже без улыбки: начиная понимать, что шутка зашла слишком далеко. – Вы что, тут без меня «Голос» поймали? Не это ли: «This is the «Voice of America» transmitter in Okinawa»?

– Это, это, – продолжал горячиться Восканян.

Остальные насторожились.

– Постой-ка, Витя! Повтори, – подался вперёд Векшин.

– Витька, сволочь! – вскакивая, заорал Восканян, но тот уже выскользнул из комнаты.

Раздался грохот и звон стекла. Все мигом обернулись к столу, рядом с которым, смахнув на пол графин с водой и несколько стаканов, лежал Гапонов. Кровь из пораненной руки смешалась на полу со спиртом.

О Яроше тотчас забыли – но только на этот вечер; о его выходке потом часто говорили к месту и нет, и Платонов не здоровался с ним. Ко второму же пострадавшему навсегда пристало прозвище «русский инженер Фрунзе Восканян».

Для Гапонова дело обернулось тяжелее, но тут Виктор был ни при чём. Никто не заметил, что он пришёл в гостиницу уже пьяным – это обнаружилось лишь оттого, что он не сумел встать с пола без посторонней помощи. Его перенесли на постель, а когда к ночи пришли взглянуть, то увидели, как кровь струйкой стекает из уголка рта. К утру он пришёл в себя и выглядел только немного хуже обычного, но к тому времени уже решено было, срочно отправив его в Москву, впредь не выпускать из дома.

Девушка, провожавшая в командировку Виктора Яроша, конечно, была не в курсе всего этого, но кое-какие слухи не миновали и её, и она теперь с любопытством домогалась:

– Что случилось у тебя с американцами?

– Брали интервью, – спокойно ответил Ярош. – Мои взгляды на международное положение, творческие планы и… жаль, что я назвался мастером по холодильным установкам. В общем, долго рассказывать.

Зоя обиделась: она ждала подробностей.

Улучив момент, Аратов отошёл от них, якобы на поиски начальства. Он недоволен был тем, что Виктор свёл его сейчас с Зоей – та, правда, чувствовала себя вполне в своей тарелке, словно раньше ничего не было между ними. Ярош потом, видимо, ждал комментариев, но Аратов нарочно выбирал далёкие темы и лишь к концу полёта проронил:

– Вот и тебя стали провожать до трапа.

– На редкость преданная девчонка, – с удивлением в голосе охотно отозвался Ярош. – Изо всех сил уговаривал не ездить. Она же и в отпуск чуть не увязалась со мной, насилу отбился. Хотела за свой счёт брать и ехать, как декабристка в Сибирь.

– Везёт тебе на преданных, – едко сказал Аратов. – Не хватит ли, что одна слезы льёт?

– А кто ей велит? Тесно живём, старый.

– К счастью, не всегда, – возразил Аратов; ему бы не хотелось, чтобы его отношения с Таней стали когда-нибудь предметом обсуждения.

– Эх, это с тобой, старый, мне нужно было бы поехать в отпуск. Мы бы славно гульнули. Ты ведь один ездил?

– Как и ты, – отозвался Аратов, скучнея от воспоминания о пропавшем для него лете.

Помня, как однажды мать сказала Тане, что та поедет к морю или вдвоём с нею, или когда выйдет замуж, Аратов, собираясь в отпуск, не стал звать её с собою – и великой неожиданностью было прочесть в полученном на отдыхе письме: «Когда мама услышала, что Вы в Прибалтике, она сказала: «Вот сдашь экзамены – и поезжай к нему». Но тогда Вас там уже не будет». Теперь он с грустью думал о том, что придётся ждать ещё год – время, за которое может произойти многое.

– А ещё бывает так, что девушка готова ехать с тобой хоть на край света, – неожиданно для себя громко произнёс Аратов, – а потом оказывается, что ей просто хочется попутешествовать, всё равно, с кем.

– О чем ты, старый? – отодвинулся от него Ярош. – Говори проще.

Аратов, смутившись, махнул рукой.

– А не хочешь, так давай спать, – предложил Ярош, откидывая спинку кресла. – Утро вечера мудренее.

Но утро уже наступило, и на сон не оставалось времени. Вскоре Аратов, сидевший у окна, разглядел на вираже Аул, «пятёрку» и штабную площадку и затормошил соседа.

Еленский ждал у трапа, и Аратов удивился торжественности встречи.

– Захотелось размяться, – объяснил начальник. – А впрочем, ты стал важной персоной: только тебя и ждут на последнюю назаровскую работу. Кто начал, тому и точку ставить.

– Над «ё», – уточнил Ярош.

– Эх, Витя, Витя, ну как при тебе говорить серьёзно?

– Одно слово – «гайка», – поддел Аратов. – Чего от него ждать? Так что не обращай, Петя, внимания, а поведай лучше, состоится ли завтра работа.

– Состоится, говорю же – тебя ждём. Комиссия в сборе, штаб ни о каких других пусках не хочет слышать, и даже нам не разрешали провести пуск нашего этапа.

– То-то, наверно, Руслан кипит, – заметил Ярош.

– Правильно делает, если кипит, – буркнул Еленский. – Нам-то сроки ни на день не скостили, ну, да что об этом говорить? Сто раз говорено. Поехали. По дороге сообщу новость – считайте, что встретил с цветами.

Целый ряд одинаковых «газиков» выстроился за оградой аэродрома, но Аратов издали узнал машину Лободы по оранжевой полоске на бампере, которую однажды наносил сам. «Руслан, значит, на «пятёрке», – подумал Аратов, вовсе не радуясь перспективе скорой встречи с ним: замечание Еленского о том, что Лобода в чём-то может оказаться прав, было ему неприятно.

– Что за новости ты припас? – нетерпеливо спросил Ярош, едва машина тронулась. – Что за цветы?

– Честно говоря, цветы-то не для тебя, Витя, дорогой, – усмехнулся Еленский. – И вообще, это пока слухи одни, а не новости. Хотя, конечно, у нас ушки на макушке, и мы подготовили списки, на всякий случай. Речь идет о премии: обещано приличное вознаграждение за назаровский этап. Не зря Игорь старался. Такие подарки обычно раздаются при сдаче на вооружение, но тут особый случай: для Назарова тема закрыта, а так как он относится к другому министерству, то и платит наличными. Только, повторяю, это пока одни мечты, и пока не распишешься в ведомости, не радуйся. Трудности тут не в том, дадут или нет, а в том, возьмём ли. У нашего Б.Д. на этот счёт оригинальные взгляды. Одна история с «тринадцатой» чего стоит.

– Я не в курсе, – сказал Аратов.

– Представь себе, что после сдачи её на вооружение Саверин на коллегии министерства красиво отказался от премии, публично заявив: «Мои инженеры получают достаточно».

– Ничего себе! – возмутился Ярош. – Попробовал бы прожить с семьёй на тыщу триста! Нет, если б со мной так поступили, я бы сразу – заявление на стол.

– Случай ещё представится, – пообещал Еленский, – хотя вряд ли ты о нём своевременно узнаешь. Сейчас же дело вернее: в тот раз Б.Д. нужно было должным образом поставить себя в министерстве, а сегодня наш вопрос решается практически на уровне бухгалтерий, и на отказе тут не сыграешь.

– Как бы не случилось другого отказа, – мрачно произнёс Аратов. – Завтра.

– Типун тебе на язык. Но, во-первых, знаменитый этап случайных поломок позади, а работы в контуре Назаров не требует, а во-вторых, даже если произойдёт авария, на премии это не отразится: повторим работу – и все дела, наше дело тут извозчичье.

* * *

Летом ничего не приходилось придумывать: Игорь приезжал к Тане на дачу, и дальше всё получалось само собою: купание, катание на лодке, непременная игра в мяч на берегу, бесполезные выходы по грибы и семейные чаепития на террасе. Программа городских свиданий выглядела куда скромнее, тем более, что в кино Таня упорно ходила без него, а прогулок, кажется, не признавала вообще; ему же хотелось удивить её чем-то неслыханным либо недоступным прежде. У него не выходили из головы слова Алины Корнеевны, пересказанные Таней в письме: «Поезжай к нему», – до тех пор, пока огорчение из-за упущенной возможности совместного путешествия не переросло в идею совершить – новое. Однажды, когда они с Таней слушали музыку у Прохоровых, прикидывая все вместе, как бы лучше провести три дня приближающегося праздника, Аратов решил, что тут не может быть иных вариантов, кроме поездки в другой город. Таня, конечно, загорелась, и Прохоровы, пока еще лёгкие на подъем, тоже не раздумывали, а тотчас принялись, смакуя подробности, сочинять план.

Необходимость получить разрешение Таниных родителей казалась поначалу непреодолимым препятствием, но Аратов недооценил Алину Корнеевну и, не успев опомниться и поверить в свою счастливую звезду, однажды вечером нашёл себя в купе поезда, и Таня сидела напротив.

Поезд шёл в Ригу.

Направление – это единственное было, что они знали твёрдо. Где им остановиться и каким образом выбраться обратно – об этом пока не заговаривали, втайне надеясь на везение. Мужчины, правда, обсудили между собою кое-какие детали и решили, что вряд ли останутся без жилья: гостиница на взморье, в Майори, наверняка пустовала в ноябре.

– Отчего это любая поездка должна начинаться с заводского пейзажа? – воскликнул Аратов, тем не менее с удовольствием глядя в окно.

– Но ты же рад, рад? – пытливо посмотрела на него Светлана, и Аратову показалось, что глаза её светятся – настолько он не ожидал различить их синеву в сумраке купе; он перевёл взгляд на Таню – и угадал янтарное прибалтийское свечение. – Погоди, скоро Тушино будет: шлюз, красотища!

– Слушайте, – встал с места Аратов, – а почему бы и нам на пароходе не махнуть куда-нибудь? По каналу?

– В ноябре, – напомнила Светлана.

– Даже обидно, – сказала Таня, – что мы уже утром будем на месте. Я собралась ехать, ехать и ехать, ведь путешествовать надо далеко, долго. Мама напекла на дорогу целую коробку эклеров – разве их съешь за вечер?

– Домашние эклеры? – изумился Прохоров. – И следа не останется.

– А ведь столько дел в пути, – продолжала Таня. – И в окошко глядеть, и с пирожными расправляться, а я ещё заниматься хотела, взяла учебник.

Она и в самом деле показала книжку, жестом фокусника вытащив её из-под себя.

– Вы не шутите? – ужаснулся Аратов. – Да как же можно – в такой поездке? Нет, лучше уж производственный пейзаж.

– Что-то есть и в нём, в станционных задворках, – заметил Прохоров. – Это, наверно, осталось с детства: романтика паровозов, водокачек, свистки, пар, чумазые кочегары, огонь – и побег из дома! Мальчишкой я жил как раз в этом районе, и мне не давала покоя водокачка у Крестовского моста, очень железнодорожная на вид башня из красного кирпича. Как гляну на неё, так и захочется укатить куда глаза глядят.

– Мальчики обычно в Америку бегут, – сказала Светлана.

– Это у Чехова, а у нас на фронт убегали.

– Вот откуда у тебя любовь к водокачкам.

– Имеешь в виду то, что я рисовал в Риге? Но там нельзя было устоять, это же чудо природы, каждая – с луковкой, с четырьмя башенками. Вы, девочки, увидите завтра.

– Не представляю: завтра! – проговорила Таня.

– В водокачке и поселимся, – решила Светлана.

– Вот увидишь: в «Метрополе», – уверенно заявил Аратов. – Правда, это лишь название такое на московский слух шикарное, а гостиница – средней руки. Зато – в центре. Ну а уж если не удастся, то есть резерв: ты, Света, помнишь, разумеется, этакий швейцарский замок возле станции. В любом случае зайдём туда справиться, есть ли свободные места: интересно, находятся ли другие охотники жить там зимой. Мы же всё равно будем рядом, на взморье. И обязательно заглянем в «Лидо».

Он и раньше упорно называл по-старому давно переименованный ресторан.

– Замок, не замок, а помню. Завидую Тане: человек впервые вырвался из дому и сразу – в такие места!

– Ты говоришь как повидавшая свет, – заметил Прохоров,

– Что ж, у меня есть кое-какой опыт: целина, Ленинград, Селигер, Рига, мой глубынь-городок. Теперь прибавится другая Рига – зимняя. И некурортное взморье. Может, нам и в самом деле остановиться в Майори? Проснёшься и сразу на берег, а там – никого-никогошеньки.

– Сейчас поздно светает. Мы, наверно, и из города будем поспевать почти к рассвету. Зато представьте себе вечера в Старом городе. Да, Танечка, готовьтесь: там атмосфера средневековья, рыцарства…

– Инквизиции, – перебил Аратов.

– Только не рассказывайте пока ничего – попросила Таня, – я сама.

– Ну, конечно, вы сами, я понимаю и молчу, – улыбнулся ей, как маленькой, Прохоров. – Но – «сами»! Танечка, ребята, на правах старшего вношу предложение: сию секунду всем перейти на «ты». Тане с Игорем давно пора – стесняются они, что ли?

Аратов едва не поблагодарил его вслух. Самому ему подобные попытки не удавались.

– На брудершафт пить не будем, – продолжал Прохоров, заставив Аратова мимолётно пожалеть о пропавшей возможности поцелуя, – а всё ж уговоримся и введём штраф. Согласны, Танечка?

– С тебя первого, – обрадовалась Светлана. – За «согласны».

Штраф ввели, и Таня, которой прежде других грозило наказание, обрадовалась игре.

Аратову, так долго и безуспешно боровшемуся против разделившей их церемонной непростоты речи, вдруг неловко стало сказать Тане «ты», словно этим он принижал её. Она всегда старалась подчеркнуть расстояние между ними – имея в виду разницу в возрасте – и Аратов, для которого эта разница казалась ничтожной, понимая по-своему, привык видеть её не в отдалении даже, а в какой-то нечеловеческой вышине, которой и мысленным взором достигал с трудом; теперь ему уже неудобно оказалось поставить Таню в один ряд с теми, с кем и сам был наравне, со смертными.

Состояние его в тот вечер было странным. Ещё не поверив в свершение дерзкой мечты, он чувствовал себя раздвоенным: он ехал с Прохоровыми, и это было в порядке вещей, они с Андреем и раньше могли бы ездить куда-то вместе с Наташей или с Ниной, но одновременно он в другом вагоне или в другом поезде ехал с Таней, и это уже был плод фантазии влюблённого. Оттого, что соединить эти два состояния не удавалось, будущее утро в знакомых декорациях казалось реальнее нынешнего счастливого вечера.

* * *

Солнце светило по-весеннему ярко: прибытие Аратова с Таней и не могло быть обставлено иначе. Даже вид печальных строений с зарешёченными окнами, стоявших у городской черты, не испортил впечатления; так празднично было вступление в Ригу, что и тут нашлось место шутке: проскользив по долгой тюремной ограде, их внимательные и жадные сегодня глаза выхватили из нагромождения деталей мелкую табличку со стрелкой: «Отдел кадров». Дальше всё уже было знакомо, и Аратов подосадовал на слишком быстрый ход поезда. Стараясь, чтобы Таня ничего не упустила, он находил для неё такие подробности, каких сам не замечал до сих пор. Мимо проплыли водонапорные башни, с такою любовью построенные, что могли бы украсить и центральную улицу, и коль скоро о них говорилось накануне, Аратов просто обязан был показать их так, чтобы они стали интересны и Тане; потом к полотну стали подступать улицы с многоэтажными несовременными домами, и вывески на них были примечательны латинским шрифтом, и он, радуясь, указывал на них своей девушке.

Ступив на перрон, они поразились теплоте воздуха, и Прохоров сказал:

– Знамение! Это к вашему счастью, ребята, да если бы и дождь, тоже не стоило б огорчаться, Рига и тогда хороша, в том, возможно, и лицо её.

– Да что мы еле двигаемся? Пошли, хочется же смотреть!

– Всё равно сначала займёмся делами: гостиницей, обратными билетами.

– Нам повезёт, – уверила друзей Таня. – Начало много значит.

Им действительно повезло, к общему изумлению (одна Таня не удивилась, по неопытности): они поселились в «Метрополе». Им достались скромные номера на разных этажах: девушкам – под самой крышей, в мансарде с балконом и с добавочной каморкой, где хватало места лишь для письменного стола, и, главное, с телефоном; последний оказался бесполезен: ресторан на взморье, куда тотчас принялся названивать Прохоров, не отвечал. Долго звонить они не могли, нужно было спешить в кассу Аэрофлота – и они спешили, понимая, что билеты не ждут их, но на пути попались магазины, и девушек уже не сдержать было. Билеты они всё же купили позже – последние. Теперь оставалось одно лишь дело – заказать столик в бывшем «Лидо», в «Дзинтарсе», и они звонили изо всех автоматов, но результат был прежний и оставалось только самим ехать в Майори; прогулка у моря всё равно входила в их планы. Конечно, Аратову хотелось бы первым делом пройтись по Старому городу, но пока он сумел только издали, от канала и статуи Свободы, показать Тане его преддверие, а вовсе не то, что описывал ей прежде – не средневековую тесноту, готику и черепичные крыши; она только и разглядела, как проспект пропадает в тёмном сужении; одно это затемнение и определило для неё стык времён и вкусов. Заглянуть за этот рубеж некогда было, зато вдруг появилась возможность скоро, немедленно увидеть наконец море, пока ещё, на отдалении, более понятное, чем лабиринт древних переулков.

Странно было, что к морю можно доехать на электричке за полчаса, как на трамвае, и в голове Тани не укладывалось, что к этому можно привыкнуть и, как должное принимая близость взморья и больших кораблей, не стремиться туда ежедневно. Между тем пассажиров в вагоне почти не было. Таня не могла знать, что за картина откроется ей на морском берегу, но предполагала грандиозное зрелище, если уж грандиозной оказалась предварявшая его панорама всего лишь реки, возникшая, едва поезд покинул станцию; ширина Даугавы показалась чрезмерной девушке, привыкшей к москворецким масштабам. После такого вступления естественно было ждать и моря – тотчас и вблизи, но состав, мимо производственных зданий, стадиона и депо, стал углубляться в сушу.

Вскоре начался лес – чистый, без подлеска. Сосны были так стройны, словно напряжены какою-то силою, и оттого казались звонкими, как струны. Что-то в вагоне (мотор, насос?) неожиданно застрекотало под полом, и звук был такой, будто машинист, высунув в окно руку с деревянной палочкой, на ходу стучит ею по звонким этим стволам, как мальчишки на бегу – по частоколу. Аратов поспешил сказать об этом Тане, но лес кончился, пока он объяснял. Прохоров, поняв настроение друга, улыбнулся:

– Так и должно быть сегодня.

– Детские забавы – этого уже мало. Хочется исполнения желаний.

– Я-то считал, что они исполнились.

– О да! И в то же время я настороже. Не знаешь, кто или что преподнесёт сюрприз.

– Если – кто, то – никто. Если – что, то – не море же: чего нам от него ждать?

– Во всяком случае, не купания, – поёжилась Светлана.

– Почему нет? – загорелся Аратов. – На дворе десять градусов да и вода, наверно, не холодна: осень стояла тёплая. Если я купался при такой температуре летом, отчего бы не повторить того же сейчас? Чего-нибудь горячего для страховки – и я плыву.

– Вопрос решим на месте, – осторожно ответил Прохоров.

– У меня самые серьёзные намерения.

– Об этом все догадываются.

Никто, кроме них, не сошёл с поезда. Улицы посёлка были безлюдны, и Аратов посмотрел вслед электричке так, словно она была последним, что связывало с людьми.

Через несколько минут они уже были у цели – загородного ресторана. Заброшенностью и поздней осенью веяло от пустых стёкол и голых стен, больше не прикрытых, как помнил Аратов, плющом. Он всё-таки отворил калитку и, подойдя к зданию, подёргал ручку двери. Крупные шляпки гвоздей, вбитых как попало, темнели на облупившейся краске.

– Все наши планы, – сказал он, вернувшись.

– Не в кабак же мы ехали из Москвы, – сказала Светлана. – Да и этот – не последний: рядом столица.

– Не в кабак, конечно, зато вот, рядом, море, а вечером мы будем гулять по Старой Риге, больше ничего и не нужно. В ресторан можно сходить и дома. В конце концов, нас всегда пустят в «Метрополь» как своих постояльцев.

– Вы так расхваливали «Лидо», – огорчённо протянула Таня.

– Остальное просто не нуждается в рекламе, – нашёлся Аратов. – И если на этом свет сошёлся клином, и если больше некуда торопиться, то мы ведь только что прошли коктейль-холл – там, кажется, открыто. Зайдём и соберёмся с мыслями. Мы что-то всё едем, едем, спешим – надо наконец остановиться.

На прилавке гремел мощный радиоприёмник: передавали хороший джаз. Кроме буфетчицы, стоя читавшей потрёпанную русскую книгу, никого не было в двух маленьких комнатках; молодые люди прошли в дальнюю, где в круглой печке уютно потрескивали дрова и спала на стуле кошка. Что-то домашнее было в этом островке, затерянном среди заколоченных дач.

Мужчины, усадив своих спутниц, вернулись к буфету.

– Чем угостите, хозяюшка? – начал Прохоров.

Женщина молча указала на выставленные бутылки.

– Летом коктейли были хороши, – напомнил Аратов.

Она улыбнулась:

– Если вы поможете… Я работаю тут всего третий день, а моя предшественница забрала всю рецептуру. Скажите, что смешать.

– Из этого набора? – задумался Аратов. – Затрудняюсь. Мы с другом всё же не специалисты. Если так, дайте лучше чего-нибудь чистого. Рому. Ноябрь, как-никак.

Девушки, успевшие продрогнуть, сидели в пальто. «Ноябрь, – повторил про себя Аратов. – Для этого мы ехали за тысячу километров. Стоило ехать?» Примерно то же самое, только с бо́льшими удобствами, можно было б иметь дома: и музыка была бы на любой вкус, и напитки – получше дешёвого румынского рома, и печка так же, как и здесь, гудела в комнате Андрея, но Аратов не забывал, что сейчас стоит лишь распахнуть дверь – и увидишь сосны, вдохнёшь запах водорослей и хвои, и в любом просвете между деревьями угадаешь море. Он самонадеянно подумал, что теперь, сколько бы раз и с кем бы потом ни приезжала сюда Таня, эти места навсегда останутся для неё связанными с ним, с Аратовым: такова должна быть сила первого впечатления.

– Давай, потанцуем, – предложила Таня.

До сих пор не бывало, чтобы она приглашала его.

Не раздеваясь, в пальто, бережно касаясь друг друга руками, они начали танцевать. Аратов старался поймать Танин взгляд в надежде найти в нём что-то новое и доброе для себя, но девушка смотрела в сторону, как и всегда, когда они танцевали. Буфетчица, отодвинув штору, заглянула в комнату, и Таня, смутившись, опустила руки.

– Ничего, ничего, – улыбнулась ей женщина. – Так хорошо. Да вы разденьтесь, печка горячая.

И прибавила звук в приёмнике.

Когда музыка смолкла, снаружи донёсся гудок поезда.

– Хорошо б не возвращаться в город, – проговорила Светлана.

– Теперь торопиться некуда, – отозвался Аратов.

– Андрей мается, я его знаю: думает, что день потерян: и видеть ничего не увидели, и поработать не удалось.

– Маюсь, – торопливо согласился Прохоров. – И рому требуется ещё, и в город не хочется, да и пока рано, ведь мы ещё не показали Тане море, а оно – в двух шагах. Пойдём, побродим, а если угодно, то и вечера можно дождаться на берегу: каково пройтись там в ночи, в черноте!

– Что ты за художник, – засмеялся Игорь, – если темноты ждёшь? Там, в непроглядной – как же черпать?

– Дай Бог разобраться с тем, что давно почерпнуто. У нас, у каждого, много припасено да нет времени либо случая этим воспользоваться. Вот и полезно иногда порыться в кладовке, как раз хорошо, если – в тёмной, где ничто не отвлекает, если – молча, оттого что разговоры многое могут испортить.

– Если молчать, через день поссоришься навсегда, – заметила Таня.

– Прости, но молча поссориться невозможно, хоть одно слово да должно выскочить, – отшутился Аратов и продолжил, обернувшись к Андрею: – Ты прав, молча, но не потому, что молчание – благо, а оттого, что мы стесняемся говорить умно и больше треплемся о вечеринках, о тряпках, магазинах и о том, конечно, кто с кем, где, когда. Стоит же забраться чуть поглубже, где – важное для всех, как тотчас оглядка: не скучно ли кому.

– Однако, оглядываясь, делаешь правильно.

– Уже скучно? Так вот, если мы норовим говорить пустое, о пустом – вдруг это неспроста, вдруг ничего нет за душой?

– Бывает, просто не находится общих тем, люди-то разные.

– Как же не найтись, если встретятся просвещённые люди? В действительности их не так уж много, а? Если встретятся два умных человека – неужели им не найдётся, о чём поговорить? Так нет же, только и слышишь, как пытаются отделить физиков от лириков – не объясняя, зачем. Взять нас с тобой: ты лирик, я – физик, а время проводим одинаково и книги читаем одни и те же.

– Насчёт книг не забудь, что тут есть своя мода, поэтому и одни и те же. Кстати, ты сопротивляешься почему-то, отказываешься прочесть…

– Я лишь просматривал, – поспешно перебил Аратов, не желая развивать тему, потому что Прохоров имел в виду нашумевшую вещь, в героине которой Аратов увидел Таню и, ревнуя, не мог простить ей, героине, ухода от мальчиков, которых ей так хорошо было бы любить, – от него, Аратова.

Боясь сорваться, он бросил книгу, не прочтя и половины.

– Это, брат, пробел, – оценил Прохоров. – Надо прочесть хотя бы потому, что все читали и надо же понимать, о чём говорят вокруг.

– А вы… ты читала? – спросил Аратов Таню, но она только покачала головой.

– Где-то здесь происходило, – сказала Светлана. – На взморье.

Как раз об этих страницах повести и не хотел вспоминать Аратов и, торопясь, чтобы никто не успел заговорить о неприятном для него, поднялся из-за стола:

– Не выпить ли чего-нибудь ещё?

– Что же о книжках говорить, – сказала Таня, – если в МГУ я знаю одну компанию, девушек, которые не то, что не читают, это уж само собой, но за весь учебный год ни разу – ни ра-зу! – не спускались в город с Ленинских гор. Ни в кино, ни в магазин, ни Москву поглядеть.

– То есть как, буквально? – не понял Прохоров.

– Я же говорю… Это всплыло случайно.

Аратов вышел в соседнюю комнату. Буфетчица с удовольствием, как ему показалось, оторвалась от чтения.

– Прямо скажем, не переутомишься на вашей работе, – усмехнулся он.

– В этом есть и хорошая сторона.

– Может быть, сядете с нами?

– За это нас не хвалит.

– Это на работе нельзя, а у вас её нет.

Она подсела к столу. Разглядывая её, Аратов обратил внимание на старинные, с крупными бриллиантами, перстень и серьги.

«Доход, однако, при такой загрузке», – подумал он и спросил:

– Тут всегда такое безлюдье?

– Вы нездешние?

– Москвичи.

– Я сразу подумала. Говор у вас… Что ж, на праздники только, поглядеть? Молодцы, мальчики.

– Мы здесь не впервые, – сказал Прохоров, – кроме этой вот девочки. Стараемся для неё одной. Только с рестораном нам не повезло: хотели завтрашний вечер провести по соседству с вами, а там, оказывается, двери заколочены.

Буфетчица рассмеялась:

– Да если бы и открыто было… Летом тут – вся Рига. Как бы вы пробились? Когда сезон кончается, оркестр и часть персонала переходят в город, в кафе «Лира». На праздничные дни столик там нужно заказывать за месяц. Не старайтесь попусту.

– Остаётся снова приехать сюда, к вам, – сказал Аратов.

– У меня закрыто будет. Я-то как раз иду в «Лиру». Жаль, вы поздно пришли: если б с утра знать, мы устроили бы что-нибудь, взяли бы вас с собой.

– Так возьмите! – с жаром воскликнула Таня.

– Куда там, опоздали, – махнула рукой буфетчица, но через несколько минут, когда разговор перешёл уже на другое, она вдруг не к месту проронила: – Если только вас устроит восьмое число…

– Устроит, – мгновенно выпалила Таня.

– Ничего не обещаю, но поговорю кое с кем. Подъезжайте сюда завтра.

Наверняка и близкие знакомые просили её о такой услуге, и Аратов терялся в догадках относительно причин её отзывчивости. Он понял, в чем дело, когда, прощаясь, она поинтересовалась номерами его и Прохорова телефонов – девушек она, видимо, не приняла всерьёз, решила – случайные подруги, не жёны.

День был к концу, когда они вышли на берег.

Море лежало спокойно, далеко отступив от линии, начерченной на песке прибоем, и нельзя было понять, где кончается суша и начинается вода, настолько незначительным был наклон дна; море начиналось с тончайшей плёнки на мокром песке, по которой, рисуя чёткие, наполненные водой следы, гонялись друг за другом на самокатах двое мальчишек в синих фуражках.

Таня подняла с песка безжизненный кусочек желе.

– Медуза, – удивился Аратов.

Обнажённое дно было усеяно этими высыхающими трупиками. Таня медленно брела вдоль кромки воды, иногда поднимая и разглядывая дрожащие тельца с нарисованными на них бурыми звёздами. Ее остроносые красные туфельки оставляли медленно исчезающие мокрые отпечатки.

– Ты не промочишь ноги?

Она покачала головой.

– Что они так отстали? – вдруг хватилась она спутников и, оглядываясь, крикнула:

– Что вы там? Догоняйте!

– Нам надо поговорить, – отозвался Андрей. – Идите, мы нагоним.

Он молча смотрел на Таню, думая, что, возможно, так и было раньше: море, сосны, песок и два человека, первые и единственные на земле.

– Смотри, голуби, – показала она.

Большая стая ковыляла навстречу. Птицы спешили, толкаясь, непривычные к бегу, и от противоестественности этого пешего движения Игорю стало не по себе.

– Что с ними? – не могла понять Таня.

Встретив и окружив пришельцев, птицы принялись безнадёжно искать что-то в белом чистом песке у их ног.

– Они голодные, бедняги, – догадалась девушка. – А у нас ничего нет с собой.

– Глупая птица. Воробьи – те давно перелетели в город и живут – не тужат. А эти ждут подачек.

– Представляешь, как страшно им стало, когда они увидели, что брошены: дома заколочены и людей нет?

– Конец света. Но они неспособны думать. Вот кого не люблю за это – голубей и кошек. Каково было бы встретить здесь такую же стаю голодных кошек?

– Мы бы вымерли от страха, – испуганно сказала Таня, и оба рассмеялись.

– Только посмотри, какой закат. В Москве такого не увидать.

Солнце садилось, окрашивая небо и море в одинаковый желтоватый цвет и тем сливая их в одно. Линия горизонта обнаруживалась лишь в там, где она обрезала неяркий солнечный диск.

– Честно говоря, там, дома, я и не видала толком, какие бывают закаты.

– У нас с тобой будет ещё много таких открытий. Ради них стоит стать бродягой. А это море… Давай когда-нибудь снова приедем сюда вместе.

– Где же голуби? – изумилась Таня, оглядываясь.

– А они были? Откуда взяться ручным птицам на берегу, где уже давно не живут люди? Да что там, чаек, и тех нет. Осень, они увяли.

– Оставь, – поморщилась Таня. – Что за место такое? Всё не так, как я представляла. Я ждала, что будет полным-полно кораблей, и волны будут разбиваться о камни. А тут непонятно: тишина… И какое-то незнакомое ощущение…

– Значит, тебе понравилось? И мы ещё раз приедем сюда?

Девушка молча кивнула.

– Может быть, мы теперь всегда будем вместе? – осторожно продолжил он.

– Мы и так вместе.

– Я хотел сказать: мне больше никого не надо, кроме тебя.

– И сейчас? – нашлась Таня. – Хочешь бросить друзей? Давай-ка позовём их, пока они совсем не отстали.

* * *

Фонарей ещё не зажигали, и ясное, тёплых тонов вечернее небо освещало лишь камень мостовой, но не стены – ни трещины в штукатурке, ни переплёты окон. Шум центра не доносился сюда, и казённого праздника не чувствовалось в музейной тишине безлюдных переулков. Силуэт Домского собора вырос над крышами, и единственный звук, какого теперь можно было бы ожидать, был звук органа.

Музыка – не органная – возникла неожиданно, в первый момент непонятно даже, откуда, потому что они могли бы ждать – из собора, но не смели подумать, что – из окна. Аратов остановился, не замечая, что и спутники остановились прежде него.

Святого либо торжественного не было в этой давно любимой им надрывной мелодии, и в другое время кощунством показалось бы слушать её в двух шагах от храма, но сейчас и здесь она вдруг стала уместнее хорала. Музыка была – танго, и Аратов не знал мелодии, более созвучной его настроению.

Когда пластинка смолкла, все четверо, не произнеся ни слова, но будто сговорившись, одинаково заторопились прочь, на соседнюю улицу, словно для того, чтобы не разрушить впечатление ни своею речью, ни другой музыкой из окна.

Лишь когда они подошли к собору, Таня спросила:

– Что же мы сбежали, не услышав, что там будет дальше? Так здорово получилось, как будто это устроили специально для нас.

– Именно для нас, – уверил её Прохоров. – Праздник, все собираются компаниями, а там кто-то один сидел, сумерничал и поджидал нас, чтобы одарить.

– Кто это в ноябре держит окна настежь? – проговорил Аратов.

– Что это за вещь была? – поинтересовалась Таня. – Когда приеду, надо будет Борьку заставить записать.

– «Petit fleur».

– У меня этой записи нет, но я достану тебе, – пообещал Прохоров.

– Успеть бы, пока Игорь не улетит. Ты улетаешь? – обернулась к Аратову Таня.

– Сразу, как вернёмся в Москву.

– Неужели тебя тянет туда?

– Я не хочу улетать, – твёрдо сказал он, про себя добавив: «От тебя».

– Почему же летаешь?

Аратову вспомнился вечер в «Варшаве». Здесь, однако, он не один был с Таней, и не мог говорить всё, что хотел.

– Только что сказал: не хочешь… – напомнила она.

Он едва не ответил: «Я люблю тебя?» – не понимая, почему эти трудные слова возникли так легко и просто. Он не знал ещё, что с ними следует спешить.

– Хочешь, чтобы я остался? – с надеждою проговорил он, спешно придумывая способ рассказать о своих занятиях.

Ответ разочаровал его:

– Ты же любишь свою работу.

«Невыносимо – эти недомолвки на людях», – подумал он.

– Что же мы здесь стоим? – Не дождавшись ответа, заторопилась Таня. – Пошли на главную улицу, сегодня же надо веселиться. В какую нам сторону, Игорь?

Махнув рукой, Прохоров указал направление – этот путь не только не был кратчайшим к центру, но уводил далеко в сторону, и Аратов благодарно кивнул другу: они приехали сюда не затем, чтобы растворяться в толпе; ему хотелось, чтобы его девушка навсегда запомнила город, а не суматоху. Через минуту они оказались в таком тесном переулке, что не уместились на мостовой вчетвером. Таня прошла вперёд, и Аратов догнал её.

– Сейчас, наверно, свет зажгут, – зачем-то сказал он.

– Что ты не отходишь от меня? – вдруг раздражилась Таня. – Я люблю ходить одна.

Про себя он сумел возразить: для того и была задумана эта поездка, чтобы ему быть подле Тани с утра до ночи. Дальнейшая прогулка не доставила ему удовольствия, и он рад был, что обе девушки скоро устали от ходьбы, так и не найдя нигде карнавальной суеты. Они все посидели ещё в нижнем из номеров, но скоро решили, что лучше уж завтра встать пораньше, и Светлана с Таней поднялись к себе. Молодые люди, впервые остававшиеся одни, смешались, не зная, чем заняться – не ложиться же и в самом деле спать.

– Пойдите, погуляйте, – прощаясь на ночь, насмешливо сказала им Светлана. – Посмотрите иллюминацию.

– Может, и в самом деле пойти? – нерешительно предложил Прохоров, когда дверь за девушками закрылась. – Спать можно и в Москве. Как поступают в подобных случаях – берут бутылку или, прости за неуместную здесь пошлость, идут по бабам. Второе отпадает начисто, для первого нет технических возможностей. Остаётся только идти бродить. Трезвый мужской разговор на ходу.

– Через десять минут девочки надумают спуститься.

– Можно даже наметить цель. Например, разыщем «Лиру», чтобы не плутать завтра.

– Улицу-то я знаю, – сказал Аратов, надевая пальто.

– Я ведь знаю, почему ты сопротивляешься: ты настроился гулять с Таней, и со мной тебе противно. Но, если повезёт, мы можем найти по дороге какой-нибудь погребок…

Швейцар, встав со стула, почтительно распахнул им дверь, и Аратов невольно остановился, чтобы заговорить; он едва не спросил у старика дорогу в «Лиру». Спохватившись, он рассмеялся и заторопился на улицу: Андрей уже оглядывался в нетерпении. «Это он из-за Тани так предупредителен, – подумал Аратов о швейцаре. – Я греюсь в отражённых лучах, а её все любят, её нельзя же не любить».

Перейдя дорогу, оба одновременно посмотрели на окна – у девушек горел свет. Аратов чувствовал себя неуютно, словно делал что-то предосудительное.

– Не беспокойся, – повлёк его прочь Прохоров, – я ещё раньше сказал жене. Итак, вперёд: по рижским бульварам, по парижским…

– Если бы! Мечта жизни: увидеть – и умереть, не так ли? Три города знакомы по книгам с детства, как родные: Ленинград, Одесса и Париж. Нет: Ленинград, Париж и Одесса.

– Пока и здесь неплохо. Наслаждайся свободой – скоро станешь, брат, связан по рукам и ногам, больше не позволишь себе прогуливаться без спроса. Ты уже и теперь находишь в нашей невинной вылазке привкус приключения. Не хочу сказать плохого, но эта девочка сумеет поставить рамки. Тебе выбор будет: или вдвоём, или – ничего, ноль, черта.

– Я так и хочу – вдвоём.

– Как всегда, я шучу только наполовину.

– А я серьёзен как никогда. Я счастлив, – сказал Аратов. – И всё же почему ты предупреждаешь меня? Если ты шутишь только наполовину, значит, тебе либо известно что-то о Тане, либо у самого дела не в порядке.

– Ни то, ни другое. Светка – золотая женщина, но есть нечто, к чему она ревнует, и не так уж она неправа.

– Но она ведь знала это. Вы знали оба.

– Знала! Это всё на словах, а давно известно, что теория – одно, практика… Дальше хуже будет, а у меня прибавляется работы. Много обещают…

– Что именно? Хорошо, хорошо, я знаю, что ты, конечно, скажешь, будто всё еще не точно, да одни обещания – и то уже шаг вперёд, уже событие.

– Знаешь, Игорь, я бы водки выпил где-нибудь.

– В крайнем случае – в гостинице. Только без девочек нечестно, они бы тоже пошли.

– Ты спрашивал, почему я предупреждаю? Она верёвки может вить из тебя.

Две девушки, обгоняя, оглянулись на них и засмеялись. В полутьме они показались хорошенькими, и Аратов подумал, что, будь это год назад, они с Андреем постарались бы задержать их. Теперь он посмотрел на них словно из какого-то отдаления.

Отлучка оказалась недолгой: кафе они нашли быстро и, лишившись цели, утратили к прогулке всякий интерес. На обратном пути, возле рекламных часов кондитерской фабрики, к ним привязалась группа подвыпивших подростков: один попросил закурить, второй прошёлся насчет прохоровских очков – Андрей, не слушая, молча отодвинул его; озадаченный силой руки, тот уступил дорогу.

Когда они подошли к гостинице, света в верхнем номере уже не было.

– Они пошли искать «Лиру», – объяснил Прохоров.

На лестнице слышалась музыка из ресторана. Нежный, юный голос обвораживающе тянул: «Ту-у-а, ту-а», – и невозможно было устоять, чтобы не взглянуть на ту, что так верно пела о любви (это ясно было без перевода) и обещала так много. Аратов приоткрыл дверь, но так ничего и не разглядел и поспешил за Прохоровым.

* * *

Стенгазету вывесили с утра, однако в этот, последний в году рабочий день, народ расходился по домам рано, да и не до скромных сенсаций стенной печати было, когда одних беспокоило выполнение годового плана, другие занимались взаимными поздравлениями, а все вместе – готовились сесть за накрытые в рабочих комнатах столы, соблазнявшие не одними бутербродами, а и салатами, и грибочками, и тортами (бутылки до времени прятались от чужих глаз). Остановиться у стенда и почитать удосужились лишь немногие, а из своего начальства, может быть – один Лобода; о последствиях его чтения говорили потом многие недели. Первый слушок об этом, слабеньким ветерком прошелестев по дому, заглох в предновогоднем шуме, но, придя в январе на работу, все уже знали и обсуждали, и затронуты были случившимся; недавний праздник как-то сразу забылся, даже Аратовым, хотя для него был замечателен.

Веривший, что какова встреча, таков и весь год, Аратов вдвойне радовался, что на этот раз был с Таней; за этим счастливым годом, думал он, должны последовать и другие славные лета. Если что и не очень ладно получилось на их вечеринке, то ведь и не бывает, чтобы всё подряд шло как по маслу, зато всё разом, одинаково отдалилось, когда пришла пора вернуться к работе.

Утром, когда никто ещё не успел приступить к обычным своим делам, пронеслось уже не дуновение ветерка, а вполне оформившееся известие, что Лобода собирается снять стенгазету; случай был беспримерный, и те, кто не читал ещё, бросились, пока не поздно, навёрстывать и создали давку. Поначалу читатели почувствовали разочарование, не отыскав ничего дурного в разрисованном зайчиками и снегурочками номере. Они пожимали плечами и расходились, и слух о снятии газеты, быть может, так и остался бы недобрым сотрясением воздуха, но сыграла свою роль толчея возле стенда в рабочее время. Перед звонком на обед Лобода, с трудом втащив щит со стенгазетой в комнату, положил его на свободный сейчас от бумаг стол Винокура. Сам Винокур сидел в эту минуту подле Раи, занимаясь вовсе не расшифровкой графиков, а вполголоса рассказывая что-то забавное; она старалась не смеяться вслух, и вид у неё был счастливый.

– Ну вот, принёс, – вздохнул Лобода, освободившись от неловкой ноши.

Аратов оторопел:

– Как это прикажете понимать, Руслан Васильевич? Как первую новогоднюю шутку?

– Не понимаю шуток на производстве. Дошутились: срам на всю фирму.

– Мы с Винокуром уволимся: мёртвые сраму не имут.

– Опять зубоскальство! – возмутился Лобода. – Это уже дурно пахнет, Игорь Михайлович. И так ведь что натворили: оставили отдел без газеты.

Услышав свою фамилию, Винокур подошел к столу, следом за ним подвинулась поближе и Рая; остальные оставили работу и прислушивались.

– Убейте, не понимаю, Руслан Васильевич: отдел без газеты оставили вы, – возразил Аратов, оправившись от удивления. – На своём горбу, простите, принесли. Зачем, почему – объясните хоть что-нибудь.

– Это я хотел бы услышать ваши объяснения, – жёстко сказал Лобода. – Что вы тут позволили себе написать?

– Вы напрасно беспокоились, тащили такую тяжесть: я бы и сам подошел к стенду, – насмешливо сказал Аратов, не понимая, в чём усмотрел крамолу Лобода. – Спасибо, конечно, я тронут, но если все читатели станут бегать с доской на спине ради единственного вопроса, нам не обойтись без травм: того и гляди, зацепят кого-нибудь ненароком. А будь сейчас каменный век – представляете, какой валун вам пришлось бы тащить в пещеру?

– Аратов!

– Вы меня одёргиваете? Не слишком ли… Впрочем, вы так и не изложили свои претензии. Предварительно же напомню, что на конкурсе стенгазет у нас не было конкурентов: высший сорт нашей продукции, так сказать, общепризнан. Честь отдела, так сказать…

– А у этого номера просто бешеный успех, – продолжил Винокур. – Читают взахлёб. Ну а раз народ признал… Вряд ли мы могли где-то ошибиться.

– Ошибаться вам нельзя, – внезапно успокоившись, задумчиво проговорил Лобода, – да вы и не ошибаетесь, нет. Ошибка – дело случайное, но вы-то совещались и продумали свою линию на подрыв авторитета руководства.

– Ничего не понимаю, – пожал плечами Аратов. – И нельзя ли без демагогии?

– Начальник заговор шьёт, – хихикнул Винокур.

– К тому же газету повесили без ведома партбюро, – закончил Лобода.

– Вот те раз! – вскричал Аратов. – А где вы были, когда мы делали номер? Не к вам ли я подходил четыре не то пять раз с просьбой прочесть макет? Так нет же: «Давайте, ребятки, сами, у вас хорошо получается». Кстати, Ерышев, член партбюро, читал и одобрил, а вы теперь хулиганите. Да, хулиганите, другого слова нет: попробуйте сорвать газету «Правда» где-нибудь на улице – без разговора угодите в отделение.

– Что же, оставить газету с таким фельетоном?

– Ах, так вот в чём дело, – облегчённо рассмеялся Аратов. – Я-то думал… Впрочем, прекрасный фельетон: я сам писал.

Отшучиваясь, он поспешно припоминал текст, пытаясь сообразить, где допустил промах, оговорку, но находил там единственный недостаток – боялся, что вышло не смешно. В спешке ему не до того было, чтобы изобретать новое, когда уже устоялся шаблон новогодней темы, и Аратов лишь собрал воедино анекдоты, связанные с работой прошедшего года, да придумал кое-какие пожелания на будущее. В конце концов, двенадцать месяцев на службе – всего лишь отчётный период, и нужные документы были под рукой, в курьёзах не было недостатка, и он сам развеселился, вспоминая их; оттого что настроение поднялось, он не стал, вопреки начальному плану, писать о главной и самой свежей обиде – о том, что Дом молодёжи, быстро и с любовью отделанный комсомольцами, забрали под профилакторий (он понимал, что последний нужнее любого клуба, и если бы сразу было условлено, ребята вложили бив него столько же, а то и больше, души и труда, но теперь получалось, что их нагло обманули); об этом нельзя было говорить вскользь, и он решил в следующем номере выступить со статьёй. Для фельетона требовался материал полегче; он знал много весёлых мелочей, годившихся на новогодние пожелания, и, чтобы, увлёкшись ими, не забыть всё же о главном, даже прежде прочего написал на полях: «Хотелось бы, чтобы премии, если будут, распределялись не так, как за тему «Е-7». Потом, вписывая фразу на место, он поморщился, потому что получилось казённо, тем более – на общем потешном фоне, но помучившись с минуту, повторил в точности. Имел же он в виду то, что премию за назаровские пуски в бригаде Лободы получили поголовно все, а у анализаторов – только Еленский, Гапонов и он сам.

– Говоришь, сам писал? – переспросил Лобода. – Объясни-ка тогда это: «Хотелось бы, чтобы премии… распределялись не так?..» Что это такое, на кого вы замахиваетесь?

– На вас, – ответил Аратов, сразу успокоившись, оттого что замечание Лободы оказалось незначительным; хотелось же ему сказать другое: «На воре шапка горит». – Вы плохо распределили, некрасиво. Кстати, без участия комсомольской организации. И вышло так, что у Лободы получили все и помногу, а у Еленского – три человека и в половинном размере. Почему не получили премии техники? А самый яркий пример – молодые специалисты: Крылович у нас и ваш Татухин. Они учились в одной группе, одновременно пришли на фирму и участвовали в одних и тех же пусках. Но Татухин получил столько же, сколько у нас – старший инженер Гапонов, а о Крыловиче попросту забыли.

– Такой старательный парень, – вставила Рая.

– С ним можно было бы решить в рабочем порядке, – пробормотал Лобода.

– Но не решили.

– Да что спорить, – вмешался Винокур, – делёжку произвели, прямо скажем, не подумав. Как говорится, факты подтвердились, и если это вас задевает, то примите к сведению на будущее: для того и пишутся фельетоны. Вообще, знающие за собой вину поймут, о ком и о чём речь.

– Кого ты имеешь в виду? – насторожился Лобода. – Конкретно?

– Не один же вы подписывали ведомость.

– Отвечать-то за вашу писанину мне.

– Отвечайте, – огрызнулся Винокур, но, почувствовав, что сказал лишнее, предложил уже миролюбиво: – Если хотите, напишем вот здесь: «Орган бюро ВЛКСМ». Тогда вы за текст не в ответе.

– Как вы заговорили! Хотите, значит, противопоставить себя партийному руководству?

– Каждый понимает в меру своей испорченности, – съязвил Аратов. – Это вам пришло в голову, а не Толе.

– Да, ты что-то не то говоришь, Руслан, – вмешался только что подошедший к ним Ерышев. – Остынь, а то в горячке такого напорешь… Да и прошло время ярлыки вешать.

– Что же, нам с ним, – Лобода ткнул пальцем в Аратова, – дипломатическими нотами обмениваться? А газету пусть читают?

– С её снятием ты, честно говоря, поторопился: что за партизанские методы? Надо было сначала обсудить на партбюро.

– Не собираться же по каждому пустяку. Я имею право кое-что решить и сам.

– Пустяк, а так скандалишь, – сказал Ерышев уже в спину уходящему Лободе.

Аратов едва не спросил, не повесить ли опять доску на место, но вовремя сообразил, что, обострив отношения с Лободой, повредит своей новой затее – созданию многотиражки: до сих пор он рассчитывал, что главным доводом будет успех его стенгазеты.

* * *

Наверняка у Тани было много приглашений на встречу Нового года – конечно, собирались весёлые, близкие ей студенческие компании; Аратов понимал, что с ним ей будет скучнее. Ему снова помог случай: возможно, он преувеличивал трудности, но, не придумай Прохоров поездку в дом отдыха, всё могло пойти по-другому.

Дом отдыха стоял как остров: корпуса скрывались за густыми елями, а по внешнюю сторону ограды были только голое поле до горизонта, шоссе да высоковольтная линия. Сойдя с автобуса, Таня с неудовольствием огляделась вокруг, и Прохоров, перехватив её взгляд, поспешил сказать, что утром отведёт всех в живописный лес за рекой: места были хорошо ему знакомы.

Автобус пришел засветло, но отдыхающих, предупредив заранее, не кормили ни обедом, ни ужином, соорудив за счёт этого праздничный стол с изумительным набором закусок: тут было, кажется, всё, от грибов и печёной картошки до буженины и красной икры. Лишь о напитках следовало заботиться самим.

– Выйдем на двор, – предложил Аратов. – Под живую ёлку: растёт у самого подъезда.

– Ничто, брат, не повторяется, – предупредил Андрей, внимательно глядя на друга.

– Пусть потом не думается, что чего-то не сделали, что можно было.

– Пошли, пошли на улицу, – загорелась Таня. – Берём шампанское – и пошли: ну как можно оставаться в помещении, для чего же мы уехали из города?

– Искусственно, брат, ничего не создашь. Что образуется само собою, то и хорошо, остальное – самообман или обман.

– Это же повторяется только у нас с тобой. Нет, только у меня одного.

– Какая разница? Впрочем, Таня права: надо идти.

Чего-то и в самом деле недостало ему: то ли выбранная ёлочка была мала – по пояс, то ли слишком старательно расчищена аллея, то ли близок и гол был фонарь на столбе, только Аратов не нашёл в нынешнем обряде ни романтики, ни таинственности: просто вышли на холод, выпили по бокалу и поторопились вернуться в зал. Таня, однако, сияла.

Как хорошо было бы Аратову, когда бы и знакомство их, и сближение произошли мгновенно, на одном дыхании, так, чтобы потом и вспомнить стало нельзя, что за чем следовало; но этого уже не случилось, а теперь не только ничего не разогнать, не раскрутить было, но и приходилось стараться, чтобы не пошло на убыль.

– Что ты, брат, нахмурился? – наклонившись к нему, вполголоса участливо спросил Прохоров. – Как я прав был! Пошли скорее за стол, не то замёрзнем. Пошли, Игорь, пошли. Тут движение – одностороннее.

Как светло, как тепло показалось в зале, да ещё соседи по столу так обрадовались молодым людям, вернувшимся с мороза, словно и не чаяли больше встретиться; теперь, взглянув на Таню, Аратов понял, что она попала, наконец, в свою стихию: со всех сторон её (прежде, нежели других) поздравляли, приглашали присоединиться к тостам, а она цвела и радовалась, но не называла происходящее сказкой, как два года назад – Аратов, а считала, что так и должно быть.

Для танцев Аратов привёз с собой магнитофон (он успел обменять свой первый громоздкий аппарат на новый, переносный, какие были ещё в диковинку) и подключил его к радиоле в гостиной; он рассчитал правильно: казённые пластинки были невозможно старомодны и заиграны, а публика хотела современной музыки.

Не успел он отойти от магнитофона, как Таню уже пригласили. Этот танец кончился, когда пара была у противоположной стены, и почти тотчас начался следующий; так коротки были перерывы между записанными на плёнку вещами, что Таня и не пыталась пробраться туда, где ждал её Аратов. В его власти было останавливать музыку вручную, но он, растерявшись, не сразу сообразил это, а сообразив, счёл нечестным приёмом. Скорее уж он готов был пойти следом за Таней – ловить момент остановки, а, может быть, и прервать танец в разгаре, чтобы пригласить наконец самому, но тут Светлана позвала его в круг. Он подумал, что это – удобный случай переместиться в нужный угол зала, но Светлана словно не понимала его, и они, танцуя, нисколько не приближались к месту, откуда доносился голос Тани. Раздосадованный на обеих, он пригласил первую подвернувшуюся под руку некрасивую девушку в очках. Говорить с ней было не о чем, да этого и не требовалось, она сама лепетала без умолку, из-за чего, когда музыка смолкала, он не мог отойти, и приходилось приглашать её снова; они протанцевали вместе уже три раза, и Аратов беспокоился, что Таня, заметив, поймёт это неправильно, и тут же подумал, что пусть она заметит и забеспокоится сама. Девочка в очках всё видела и всё знала, и сказала вдруг, остановившись подле Тани, Прохорова и Светланы, впервые случайно собравшихся вместе:

– Кажется, здесь – ваши.

Он успел пригласить Таню. Впрочем, через пять минут, когда ему пришлось отвлечься из-за обрыва плёнки, она сноваумчалась куда-то далеко, и Аратов, видя, как она весела с кем-то чужим и не нужным ей, и опечалившись этим, занялся магнитофоном – нужно же было чем-то заняться. Заслонённые от него толпою, Светлана и Таня на мгновение сошлись вместе; в мелькнувшем просвете Аратов успел заметить, как Светлана шепнула что-то на ухо Тане (он понял, что), и у той сделалось такое лицо, как если бы она очнулась после приятного головокружения.

Ему нехорошо было от сознания, что из-за него Таня вернулась на землю.

– Прости, – сказала она, подойдя. – Это невозможно – бороться с ними.

– Что ты, у тебя праздник, я понимаю.

Кто-то подошел к ней и поклонился, но она отказала.

С этого момента их четвёрка больше не распадалась, но Аратов видел, что если он сам был лишь с Таней, то она – со всеми, кто находился тут.

Утро потом выдалось пасмурное, с ветром, и в комнате стало прохладно, но настроение у Аратова по пробуждении было таково, будто накануне и в самом деле всё шло как нельзя лучше. Прохоров спал еще, и Аратов, стараясь не шуметь, занялся делом: Таня просила переставить крепления на её лыжах. Такие лыжи – широкие, тяжёлые, с острыми стальными кантами – он держал в руках впервые. Едва он принялся за работу, произошла остановка: отвёртка складного ножа оказалась слаба, и Аратов решил сходить за инструментом в гараж.

Ворота стояли настежь. В бокс, к колёсам автобуса, намело снега, и хотя свежих следов возле ворот натоптано было достаточно, тишина была такая, словно сюда уже давно не приходили люди. Аратов крикнул, но никто не отозвался, и он, помедлив, вошёл в помещение. В углу, на верстаке, он нашёл то, что требовалось, и только обернувшись затем к выходу, увидел в проёме наблюдавшего за ним крепкого пожилого мужчину в телогрейке и валенках.

– С Новым годом, – сконфуженно произнёс Аратов. – Я тут пошумел – не откликаются. А мне инструмент – позарез. Верну минут через десять, а?

– Бери хоть до вечера: кому сейчас нужны железяки? Только что у тебя за выдумки – работать в праздник? Я сторож, и то… А ты придумал – винты винтить. Самое время винца выпить, поправиться. Или жена не позволяет?

– Я сегодня ещё не спрашивал, – усмехнулся Аратов.

– Как же, видел я твою-то. Молодец, молодец.

Что было ему в похвале случайного встречного? И всё же приятно оказалось услышать.

– Может, зайдёте к нам? – пригласил он. – Раз уж надо «поправляться», у нас найдётся.

– Нам в корпуса не положено. Да что ходить, когда с собой есть? Не побрезгуй.

Сторож вынул из-за пазухи бутылку красного вина. Аратов, не пивший креплёного, отказался было, но тот настаивал – и уговорил.

– Только стакана нету, – посетовал сторож. – Я всегда прятал тут, да разбил кто-то. Ну. ладно, гляди сюда.

Он указал на этикетку с морем и пальмами.

– Намедни отдыхающие были – вот ребята весёлые – так они делили: ты пей до уровня моря, а я – ниже.

Аратов расхохотался.

– Выпей-ка, молодой человек, за твоё семейное счастье.

– Спасибо, мне очень нужно – за это, – серьёзно сказал Аратов.

– Спасибо. Продержаться бы в этом году на уровне моря.

– Пей хоть до дна.

– Как раз до дна-то и не хотелось бы.

Аратов неожиданно представил себя со стороны: вообразил, что Андрей вышел искать его, увидел в гараже – и принялся рисовать; ему стало небывало хорошо оттого, что снаружи лежит не по-городскому белый снег и где-то близко заржала лошадь, и люди ходят в валенках, и сам он сидит не за столом, а на ящике, подпирающем створку ворот.

– В городе-то, поди, снега нету, – обронил сторож.

Подумав о полигоне, Аратов улыбнулся:

– Верно. У нас с этим туго. Хоть вози на самолётах.

– Я и говорю: скоро начнут с самолётов кидать. Бомбовозы, я чай, простаивают.

– Пусть бы всегда простаивали. А снег – пусть летом бросают.

– Городские, вы все так думаете: вроде бы и не нужен, когда в достатке, А как земля укрыта, вам дела нет. Нынче подавай грибы-ягоды, а завтра – снег с бомбовоза. Дойдёт ваша наука и до этого. Сам-то по какой части?

Сторожу можно было бы сказать и правду, коли виделись в первый и в последний раз и следу Аратова суждено было затеряться в столь далёкой от его собеседника столице.

– По части бомбовозов, – сказал Аратов, тут же, в предвидении естественных вопросов, поспешив оговориться: – Сам-то не летаю, а ставлю на машины разные приборы и отправляю в воздух.

Ему понравилось, как получилось в этот раз. «Вот такой легенды, – решил он, – и нужно держаться. Без особого вранья».

– Тоже работа, – снисходительно бросил сторож.

– Неужто нехороша? Что ни говори, а мужское дело: железо в руках.

– Не в конторе сидеть, это верно. Только железа твоего вокруг – не знаешь, куда деться. Над нами, вон, самолёты круглый день на посадку идут.

– Сто метров над уровнем моря, – сказал Аратов, возвращая бутылку.

– Это уж как организм требует. Я-то обожду пока.

– Мы с ребятами думаем на лыжах пройтись. Только вот найдутся ли тут горки?

– Иди под высоковольткой налево, не сворачивая, а увидишь лес – речка будет по правой руке. Наш берег высокий, ребятишки катаются на салазках, а отдыхающие больше стороной обходят. Ты, гляди, праздник не нарушь, не то, бывает, покатится кто с горки, а там, над речкой, обрывчик маленький есть, вот и приходится потом лошадь запрягать.

– Остерегусь, – пообещал Аратов, поднимаясь, чтобы уйти.

Прохоров встал уже и умывался; на его вопрос Аратов ответил не сразу, да и то сказал почему-то, что задержался не в гараже, а в гостях: зашёл за отверткой – и пришлось поболтать о том, о сём; он вдруг и сам почти поверил, что заходил в избу с горницей в два света, с лавками, с никелированной, высоко постеленной кроватью, с ходиками и с развешанными по стенам первомайскими плакатами и групповыми фото. Потом он всё же рассказал о гараже и о бутылке портвейна, и Прохоров, представив обстановку разговора «за жизнь», развеселился.

– Напиши, – посоветовал Аратов. – Гараж, полутьма, а в воротах, на ящиках, сидят двое: молодой парень, студентик, может быть, в очках, в простом свитере, и дед в тулупе и чинёных валенках. В руке у студента – портвейн «Три семёрки». Помнишь, ты хотел назвать полотно «Мужской разговор»? То самое.

– Скажи-ка, ты научился замечать сюжеты! Девочки не встали?

– Не заходил. Давай, сначала сделаем лыжи, не то сборы растянутся на час.

И в самом деле, долго прособиравшись, они едва не опоздали на завтрак и на прогулку потом вышли последними. Таня с трудом ковыляла по полю на горных лыжах. Лес оказался дальше, чем представлял Аратов, а ветер на открытом месте неприятно дул в лицо и кое-где замёл свежую лыжню. Стоило, однако, войти в лес, оставив за собою всего несколько деревьев, как воздух успокоился, шум прошёл, стали различимы иные, кроме чёрной и белой, краски, и оказалось возможным остановиться и посмотреть вокруг.

Совсем близко от них начинался спуск к реке. Гора была крутая, ребятишки съезжали на санках только с половины, и Аратов усомнился, осмелится ли спуститься и он.

– В Туристе горы побольше, – небрежно оценила Таня.

Подошедшие мальчишки заворожённо уставились на её лыжи.

– Для трамплина, – уверенно определил один.

– Для слалома, – с удовольствием поправила Таня.

В её присутствии Аратову необходимо было не просто решиться на спуск, но показать пример. Не дожидаясь, пока девушка объяснится с детьми, он оттолкнулся и заскользил, не зная, куда. Он пытался притормаживать при спуске, и те несколько манёвров, что ему кое-как удалось совершить, потребовали всех сил и сноровки: ноги не держали, когда он остановился у реки. Посмотрев вверх, он увидел, как спускается Таня, и впечатление было такое, будто повороты даются ей легче движения по прямой.

– Ты неправильно поворачиваешь, – заметила она, лихо затормозив подле. – Держи ноги вместе и отводи корпус. Хотя на равнинных лыжах, конечно, не покрутишься: пятка же не закреплена.

– Красиво ты спускалась.

– Я ещё не привыкла к этим лыжам.

– Почему мы никогда не катались вместе?

– Я езжу только в Турист. На равнинных там нечего делать.

– Придётся купить горные, – легко решил проблему Аратов.

– Смотри, смотри: идет напрямую!

Не утруждая себя поворотами и торможением, Прохоров разогнался вдоль склона; не успела Таня сказать, что так ему не добраться до низу, как лыжник скрылся в поднятой его падением снежной туче. Под горой восторженно закричали дети. Светлане, остававшейся наверху, пришлось поспешить на помощь мужу – она добралась до него с остановками, то и дело садясь со страху на снег.

Перипетии спуска товарищей мало занимали Аратова, он желал только, чтобы они съехали сюда, к нему, как можно позже; за минувшие сутки ему почти не пришлось быть с Таней наедине, и сейчас мнилось, что и лишняя минута может сыграть роль.

«Танечка, – захотелось сказать ему, как он не говорил никогда, и, видя её изумление, повторить: – Танечка. Мне вдруг необходимо стало услышать, как звучит твоё имя. Это часто бывает со мной: я произношу вслух «Таня!» и думаю, что от этого ты приближаешься ко мне. Это, наверно, не мои слова, я всегда стеснялся говорить таким слогом и сейчас говорю не я, а книги и фильмы за всю мою жизнь, поэтому и не хочется лишних слов, а одно лишь твоё имя рвётся с языка. Знаешь, Таня, Таня, хорошо, что мы так красиво проводим свои каникулы, но я и всегда, везде был бы счастлив, когда бы ты была рядом, и я хочу, чтобы ты знала это и позволяла бы любить себя, и мне – говорить об этом. Вот спустятся Прохоровы, и давай расскажем им всё».

– Таня, – сказал он.

Девушка молча, скосив глаза, посмотрела на него.

– Таня! Нет, я не звал, мне вдруг необходимо стало услышать, как звучит твоё имя.

Она пожала плечами.

– Смотри, какую яму вырыл Андрей, когда упал, – сказала она.

– Пойдём ремонтировать горку? – решил пошутить он, довольный и огорчённый облегчением разговора.

– Обычно так и делают.

– А ты бы осталась здесь, в доме отдыха, надолго? И чтобы никого больше не было, только мы вдвоём?

– Что это за отдых? Надоели бы друг другу.

– К нам приезжали бы гости. Не в этом дело. Я хотел сказать тебе, давно хотел…

– Расстегни мне, пожалуйста, крепление, – попросила она. – В этой амуниции так просто не нагнёшься.

– Вот так, у ног твоих, – грустно улыбнулся он, опустившись на колени, чтобы помочь, – начну объясняться в любви. Положения удобнее этого не представится. Смешно выглядит, наверно, но все влюблённые, по-моему, смешны со стороны.

– Не нужно, Игорь, – сказала она. – Что ты, в самом деле – на коленях…

– Ты сама просила. Я, Таня…

– Ты знаешь, что я скажу. Впрочем, начни.

– Хочешь обратить это в игру? Если уж ответ известен заранее, нужно ли начинать?

– Не жалей потом.

Продолжать было нельзя: неся лыжи в руках, к ним подходила Светлана.

* * *

Злополучная стенгазета осталась в комнате бригады анализа, то есть как бы в помещении редакции. Около неё сразу началось какое-то движение – посторонние заходили почитать, и чтобы они не мешали работать, доску переложили на Раин стол, стоявший в стороне. Рая, оглядевшись, заняла свободное место рядом с Винокуром.

– Как раз я считаю траектории для Толи, – объяснила она.

– Считай, считай, – рассеянно отозвался Еленский.

Расчётов сначала не получилось у них, а только смешки и шушуканье, и Аратов, проходя мимо, с удивлением услышал в голосе Раи заискивающие нотки.

Еленский подозвал его к телефону. Звонил секретарь комитета комсомола, Чернов.

– Слушай, Аратов, что у тебя творится? Мне тут странные сказки рассказывают, – спрашивал тот; судя по шуму, он звонил из какого-то цеха.

– Хочешь, чтобы я рассказал по телефону? – осведомился Аратов, удивляясь скорости распространения новостей.

– Ни в коем случае: я сам хотел взглянуть. Ты у себя будешь?

– У себя, – сухо ответил Аратов; ему не хотелось выносить сор из избы.

Чернов пришёл через несколько минут.

– Зря ты всполошился, – сказал ему Игорь. – Банальный местный конфликт.

– Ничего себе зря, – фыркнул Чернов. – Если в каждом отделе начнут расправляться с комсомольской печатью за критику, то грош цена и мне, и всему комитету. Так что давай, показывай.

Бегло проглядев текст, Чернов хмыкнул, потом, уже не спеша, прочёл ещё раз и потребовал комментариев. Его реакция была неожиданной для Аратова.

– Я бы покрепче написал, – сказал Чернов. – Тебя, возможно, и бьют потому, что ограничиваешься намёками. Были бы фамилии да цифры – поди, опровергни. А так – скажут, что охаиваешь огульно.

– Уже говорят.

– То-то. Ну, да уж дело сделано, и чтобы работа не пропала напрасно, давай, поместим эту твою заметку в заводскую комсомольскую газету. Там как раз осталось место.

– Ты прямо – быка за рога, – поразился Аратов. – Ещё и тебе влетит за мальчишество и партизанщину.

Рассмеявшись, Чернов с некоторым самодовольством ответил, что заранее заручился согласием секретаря парткома. Аратову ничего не оставалось, как сколоть с доски и отдать тому, свернув в трубку, лист ватмана; он бы хотел, чтобы дело на том и закончилось: бороться за премию было поздно, и теперь всё свелось бы к ненужному выяснению отношений, не более.

Он надеялся, что и Лобода остынет, и что насущные дела не позволят тому вернуться к неприятному вопросу; первые дни года, когда на полигон вылетала в полном составе очередная экспедиция, всегда бывали особенно горячи. Лобода, однако, не отступился и вернулся уже через полтора часа, приведя с собою Астапова. В это время в заводском комитете комсомола машинистка, наверно, уже заканчивала перепечатывать нехитрое аратовское сочинение.

– Николай Фомич хотел познакомиться с заметками, – настороженно буравя Аратова глубоко запрятанными маленькими глазками, проговорил Лобода; ему, видимо, странно было, что доска прислонена лицом к стене.

– Вы же читали, – сказал Аратов, видевший Астапова в коридоре среди читателей.

– От доски до доски, – простодушно подтвердил тот, – да вот Руслан что-то выискал.

– Сожалею, но у нас нет газеты, – развёл руками Аратов; ему неудобно было перед Астаповым, но и сказать, как в действительности обстоит дело, он не мог, пока Чернов не вывесил свой выпуск. – С ней по решению Лободы покончили.

Астапов поднял брови:

– Выходит, мы остались без ничего? Что-то ты перемудрил, Руслан.

– Жаль, что Аратов стал на такую позицию, – пожевав губами, тихо сказал Лобода. – Ну, ошибся – мы помогли бы. Но раз ерепенится, пусть пеняет на себя.

– Порвал ты её, что ли? – спросил Николай Фомич. – Однако, ты твёрд, юноша.

– Знаю я, что за этим кроется, – сказал Лобода.

– Ещё бы не знать, – недобро рассмеялся Аратов. – Отвечать-то придётся вам, как вы и говорили.

Молча повернувшись, Лобода вышел из комнаты.

– Простите, Николай Фомич, – сказал Аратов, – я не хотел – при Руслане. Газету взяли на время в заводской комитет комсомола.

– Доиграетесь вы, – вздохнул Астапов. – Было бы из-за чего.

– Вот именно. Не заведись Руслан, всё тихо было бы. Никто, кроме него, не нашёл в тексте предосудительного.

– Что ж, теперь – до победного конца?

– Если только вы не поможете затуханию процесса…

После обеда Аратова с Винокуром пригласили на заседание партбюро отдела. «Вот всё и уладится, – с облегчением подумал Аратов. – Один Руслан, будь он хоть трижды секретарь, погоды не делает. Его, конечно, поддержит Губин, но зато будут Фомич, Караулов, Ерышев – этого количества, как говорится, хватит. Кто ещё? Старостин – тот Фомичу в рот смотрит и против своего начальства не пойдёт. Неясно только, как поведёт себя Юхно – это пешка, и недалёкая… Нет, Руслану тут не развернуться – окончательно успокоился он, но, ещё не войдя в карауловский кабинет, ещё с порога, даже и рта не успев открыть для приветствия, увидел, что за люди собрались там, мгновенно поняв, что это – не случай и что обстоятельства не изменятся до конца. Чтобы подтвердить догадку и дразня не то Лободу, не то себя, он сказал с невинным видом:

– Ещё не все пришли, оказывается. А мы-то спешили…

– Все на месте, все, – успокоили его. – Гедич сегодня улетел, а Караулова и Ерышева вызвал главный.

Теперь он вспомнил: на этот час было назначено совещание у Саверина. «Значит, одна «гайка» да Губин от снабженцев, – подытожил Аратов. – Молодец, Руслан, пять баллов за режиссуру. Знает, что Фомич, при своей мягкости, в одиночку ничего не сделает. А остальные – Боже мой, какой паноптикум! Поодиночке они выглядели приличнее».

– Все в сборе, – повторил Губин с председательского, за столом Караулова, места. – Начнём. Начнём год. Вопрос на повестке дня только один. Каждый, к сожалению, успел познакомиться с новогодней газетой. Короче, нам интересна история появления аратовского пасквиля.

– Протестую! – вскочил Аратов. – Если вы, Николай Фёдорович, будете говорить в таком тоне, я выйду и продолжу разговор только на заводском «четырёхугольнике». Мы, я думаю, собрались здесь не для взаимных оскорблений: не забывайте, что здесь – партбюро, и что оба мы с вами – лица официальные.

– Вы что же, думаете, что вас могут оскорбить на парт-бю-ро?

– после заминки прогремел Губин; голос у него был – приятный и мощный бас. – Вы отдаёте себе отчёт в своих словах?

Начало предвещало мало хорошего, и нужно было снизить градус накала.

– Позволю себе не отвечать, – спокойно сказал Аратов, наблюдая, как багровеет крупное красивое лицо Губина; он был уверен, что выиграет у того в словесной акробатике. – Не пытайтесь поймать меня на слове, это не делает чести вам и ставит в неловкое положение остальных. Я перед вами – не мальчик, а секретарь бюро крупнейшей на фирме комсомольской организации, и уровень собрания должен определить и наше поведение. Я, во всяком случае, не опущусь до перебранки. Всё. Теперь, я думаю, можно начать. Вас что-то взволновало – постарайтесь успокоиться и давайте поговорим, но – по-деловому.

Заметив движение Губина, готового заговорить, Аратов поспешил продолжить, чтобы утвердить свои темп и тональность беседы:

– Посмотрим для начала, из-за чего сыр-бор. В двух словах: имели место критика снизу и её зажим. У кого-то возникли вопросы в связи с опубликованием новогоднего фельетона – такие вопросы возникли, что Лобода позволил себе при всём честном народе сорвать стенгазету – без решения, даже без ведома партбюро. Содержание номера, правда, не было согласовано персонально с Лободой, но это уж его вина: я сто раз звонил, приглашал. Зато вот Старостин подходил, читал, когда Люся печатала заметки, и Юхно тоже познакомился, и оба улыбались, но не возражали. Ерышев читал при мне черновик и одобрил без замечаний – поэтому, возможно, таким удобным оказалось его отсутствие сейчас. Прежде его санкции бывало достаточно для выпуска.

– Честно говоря, я невнимательно читал, – неуверенно проговорил Юхно. – Хотелось бы ещё раз…

– Беда в том, что наши юные товарищи, – Лобода махнул рукой в сторону Аратова, – почуяв неладное, поспешили разделаться с номером, так что не удастся вам – ещё раз. Но я-то хорошо помню содержание…

– Пощадим вашу память, – прервал его Аратов. – Вам не хуже, чем мне, известно, что заметки у нас печатаются под копирку едва ли не для вечного хранения. Если кто-нибудь заинтересуется – вот они, у Анатолия Михайловича.

Слышно было, как хмыкнул Астапов; слегка смешавшись оттого, что это заметили, он с весёлым ожиданием глянул на Губина.

«Кажется, неплохо, – похвалил себя Аратов. – Просто чудо, что Губа не перебил. А дальше пусть – сами».

Губин протянул руку за заметками. Читая, он остановился совсем не на том месте, где ожидал Аратов: не знал, где искать ересь.

– Вот! Как можно было допустить? – снова загремел Губин, выходя с листками на середину комнаты. – Как вы пишете о столовой: не нравится, видите ли, что продукты были несвежие и запах стоял! Да это антисоветчина!

– Почему ж? – пробормотал Винокур, до этого не проронивший ни слова.

– Вы слишком уж строго судите столовую, – добродушно возразил Аратов. – Они халтурят и даже, возможно, воруют, но и не более того. До антисоветчины они не дошли.

– Да как… как вы поворачиваете! – возмутился Губин. – Я не о столовой говорю, а о ваших сочинениях.

– Не дразни, – шепнул Винокур, но Аратов только усмехнулся.

– Тогда и разговор должен быть серьёзнее. Такими словами, да еще публично, не бросаются, – жёстко сказал Аратов и вдруг озорно добавил, с нетерпеливым любопытством ожидая реакции Губина: – Я на вас, Николай Фёдорович, за это в суд подам.

– Ты, тёзка, и правда, воздержался бы от определений, – вмешался Астапов. – Тебя стыдно слушать. В деле не разобрался, а кричишь. Погоди маленько, да бранись потише, а то у Руслана, к примеру, голос слабенький, он и слова вставить не может.

– Я пока только слушаю, – отозвался Лобода. – Насчёт столовой там, конечно, резковато написано, не по-новогоднему, но столовка паршивая, что и говорить. А в тексте другой пунктик есть, я всё жду, когда Николай Фёдорович дочитает.

– Да знаю, дочитал уже, понял, чего хочется автору. Премия! Денег ему недодали!

– Опять, Николай Фёдорович – пальцем в небо, – ответил Аратов. – Автор премией доволен, получил сполна. Иначе он бы не знал за собой морального права касаться этой темы. Обошли не его, а других. Премию поделили, мягко говоря, не поровну, а с явным преимуществом бригады Лободы. Чья заслуга больше – вопрос, конечно, спорный, если вообще разрешимый, но только распределял сумму Лобода, и его подразделение охвачено премией стопроцентно, а теоретики в большинстве оказались обойдены – комсомольцы оказались обойдены, и это уже касается меня непосредственно как секретаря. Между прочим, так скрытно и поспешно раздавали деньги, что забыли о необходимости получить мою подпись. Хорошо, я был на полигоне, но тут оставался заместитель.

– Если из списка выпали один-два человека, – сказал Губин, – это всегда можно компенсировать в рабочем порядке. К чему твои обобщения? По-твоему ведь выходит, что вся премия была расписана несправедливо. Её ведь платили не нам одним.

– Может быть, и вся, может, и нет, – пожал плечами Аратов. – Мне про это неизвестно. Наша газета освещает нашу, отдельскую жизнь.

Он подумал, что в заводской стенгазете, текст будет восприниматься по-иному.

– Что значит: «Может быть, и вся»? – встрепенулся Лобода.

– То, что у меня нет сведений, я сказал уже.

Аратов недоговаривал, стараясь не затронуть свежий, более высокий слой, где ему тоже стала, после разговора с Черновым, известна ошибка, и где фигурировали цифры, рядом с которыми премии его ближайших коллег и его собственная были – нуль; говорить об этом можно было только с документами в руках, после серьёзной подготовки.

– Вы даже не можете назвать конкретные факты! – воскликнул Губин. – Назовите мне фамилии и суммы. Теперь в моде критиканство. Болтнуть, что зря, а потом спрятаться в кусты может каждый. Это не критика, а очернительство. Евтушенковцы!

Не сдержавшись, Аратов и Винокур рассмеялись; вряд ли Губин был из тех, кто читает стихи, но о поэзии слишком много говорили вокруг в последние месяцы, и несколько имён были на устах у всех.

– Это что – новая секта? Не понял вас, – сквозь смех сказал Аратов, глядя в окно, где далеко внизу, за яблоневым заводским садом, Чернов и ещё кто-то, неразличимый отсюда, прилаживали на стене проходной комсомольскую стенгазету; она даже издалека выглядела эффектно: длинный, окрашенный чёрным лаком, лист авиационной фанеры, прямо на который были наклеены заметки и рисунки. – Что же касается фактов, то их нетрудно собрать. До сего момента я и не думал этим заниматься, но теперь уж поддержу вашу инициативу, тем более, что делом заинтересовался заводской комитет комсомола: эти ребята церемониться не станут. Моя-то задача была скромной: написать весёлый новогодний фельетон – не пасквиль, заметьте, а дружеский шарж. Пришлось, однако, не в бровь, а в глаз – иначе вашего волнения не объяснишь.

– Складно говоришь, – одобрил Астапов.

– Складно – значит, верно, Николай Фомич, – подхватил Аратов. – А то бы слух резало.

– Вы сказали, что и в масштабе КБ заметили… несправедливость, – не унимался Губин. – Кого персонально вы обвиняете?

– Он, тёзка, не обвиняет, – поправил Астапов. – Он же тебе объяснил. Ты прочти, прочти повнимательнее.

– О формулировках поспорим позже, когда будем выносить решение, – отрезал Губин.

– Что значит – позже? – удивился Астапов. – Ты бросаешься словами почём зря, обидел человека. Я поражаюсь, что он ещё терпит, а я бы и правда в суд подал: «пасквиль», «антисоветчина»!.. Серьёзные обвинения. Ты привык со своими грузчиками лаяться…

– Что касается решения, – вставил Винокур, – то понравится ли Караулову, что обошлись без него? Он, правда, только член партбюро, а не секретарь, но на минуточку – зам главного!

– Ты, Анатолий, в нашу работу не вмешивайся, – остановил его Лобода. – Вы все как-то высоко замахиваетесь. Вот и писали вроде бы о Татухине или обо мне, не знаю, а получилось – о Рогове.

– Как, и Рогов тоже? – деланно удивился Аратов. – Кто бы мог подумать?

Рогов – как раз та фамилия была, которую он не хотел называть; ему и теперь рано было показывать свою осведомлённость: Чернов просил поберечь этот козырь на случай осложнений. Дело же, о котором сегодня Аратов узнал от Чернова, заключалось вот в чём. Совсем ещё недавно Рогов был старшим инженером в бригаде прочности и, работая по теме, не имевшей ничего общего с «семёркой», никак не мог бы теперь претендовать на поощрение. Секретарём парткома его избрали буквально за месяц до распределения премии – Рогов не предвидел всех последствий этого и крайне изумился, увидев свою фамилию в платёжной ведомости. Сумма премии, соответственно его новому положению, превышала половину прежней годовой зарплаты; столько же получил и прежний секретарь парткома… Случай был беспрецедентный, и Рогов смутился и встревожился – так, что дважды отказывался от премии. Ведомость, однако, не исчезала, и он уже собрался идти за советом в горком, но не успел: Саверин, каким-то образом узнав об этом, вызвал его к себе и сказал только одно: «Список подписал я. Всё ясно?» Разговор вёлся при свидетелях – таких, что подробности стали известны Чернову, но не Лободе и не Губину.

– Не «тоже», а в первую очередь, – наставительно сказал теперь Губин Аратову. – Человек, между прочим, руководит партийным коллективом огромной фирмы. Без помощи партии мы не только не провели бы этих пусков, а и вообще не сделали бы «семёрку».

– Кто же спорит? – мирно ответил Аратов. – Только вы упустили незначительную деталь. Извините, я напомню вам: секретарём-то все эти годы был другой: Шарин.

– Мы уклонились, – напомнил Астапов. – Аратов писал не о Рогове, а о нас с вами, и я вижу, что ты, Николай Фёдорович, не готов к серьёзной беседе. С другой стороны, комсомольцы правы: без Караулова решать такие дела не стоило бы. Да и без Ерышева как непосредственного начальника обоих ребят. Лучше бы нам собраться в другой раз.

Губин отказался закрыть заседание, и стало ясно, что разговор будет долгим и бесплодным, и что последнее слово Губин и Лобода постараются оставить за собой. Вместе с тем и ещё одно стало ясно: Лобода, не выиграв нынешней партии, уже сейчас постарается сделать так, чтобы этот разбор не был последним – не знал же он, какой поддержкой нечаянно заручился Аратов.

Ненужные споры затянулись надолго. «Вот бы решать такие вопросы, – пришло в голову заскучавшему Аратову, – так, как это делали древние: единоборством! Выхожу я, а с той стороны – Руслан в стальной кольчуге, а наши бригады стоят и не вмешиваются, и бьёмся мы, естественно, не на живот, а на смерть. Кто останется в живых, тот вешает свою газету – и никаких обид».

* * *

Порой он удивлялся собственному упорству: столько раз наталкивался на одно и то же препятствие, не зная способа преодолеть или обойти, и всё же предпринимал новые попытки; не найдя однажды преграды, он, вероятно, решил бы, что утрачен смысл бытия. Уже зная о Таниной нелюбви, он продолжал держаться подле неё – иначе пусто стало бы на душе.

– Так жить нельзя, – насмехаясь над собой, пытался он внушить Тане по телефону. – Брось эту вечная занятость, все эти скучные дела, и давай сходим на каток, в кино или, как всегда – в кабак. Господи, мы ни разу, никогда не были с тобой в кино!

– У меня сессия, чудак. Ты забыл, что это такое?

– Вот и хорошо, что сессия, потому что главное в это время – отдых, – сочинял он. – Чем лучше отдохнёшь, тем лучше сдашь. Если не расслабляться после каждого экзамена, а к тому же ещё и зубрить ночами, то тебе при ответе непременно изменит вдохновение. Ну, а серьёзно – вот что: давай, поедем, покатаемся на лыжах.

– Я так и собиралась. Но я ночую на даче у подруги, у Юльки.

– Утром встретились бы на станции.

– И что – дальше? Я же катаюсь на склонах. И потом, назначать в выходной день точное время – избавь. Вдруг захочется подольше поваляться в постели?

Он даже засмеялся:

– Как это непохоже на тебя: валяться!

Нельзя было мириться с существованием чего-то близкого Тане – и недоступного ему, оттого что встречаться можно было только на равных; впрочем, в самоё встречу он верил не слишком.

Первым делом он наметил себе посмотреть, что такое есть этот знаменитый Турист, а потом и попробовать встать на горные лыжи; до сих пор он считал безумною мысль заняться этим головоломным и жестоким на посторонний взгляд спортом, как будто для этого следовало родиться другим человеком – безрассудным и ловким до гениальности. Прежде при упоминании о слаломе в его воображении неизменно возникали крутой, поросший несокрушимыми деревьями склон Ленинских гор, бесстрашные сверхчеловеки на нём и собственная встреча на автомобильной скорости со стволом липы; теперь те же безумные спуски оказались всего лишь развлечением девочки и, ничего уже не понимая, он искал хотя бы знакомства с предметом.

Для поездки в Турист он выбрал день, когда Тани не могло быть там.

Не зная места катания, он думал спросить дорогу, разыскав среди сошедших с электрички человека с горными лыжами, или просто пойти за ним следом…

То, что он увидел ещё на московском вокзале, было полнейшей неожиданностью. К отходу поезд оказался набит почти одними лишь горнолыжниками; несколько человек, не имевшие к тем отношения, совершенно пропали в яркой шумной массе, так плотно заполнившей вагон, что на следующей остановке люди не могли даже войти в тамбур – Аратов видел в окно, как они со своими громоздкими лыжами бегают по перрону от одной двери к другой. Ехать было более часа, и он пока не мог понять, ради чего такое множество людей терпит столь долгую дорогу, когда и гораздо ближе к городу есть подходящие горки.

– Это не случайный наплыв, – сказал он Прохорову. – Смотри, никто не удивлен теснотою, не возмущён, и, похоже, все знают друг друга. Вообще, своеобразная толпа. Лыжники, да не те, в них есть что-то необычное.

– Одежда, – ответил Прохоров. – Свитера.

Теперь увидел и Аратов. Привычной его глазу одеждой спортсменов было то, что удобно для бега по лыжне – без претензий, ибо кто тебя увидит в лесу? Тут, в вагоне, большинство были одеты как на выставку, в основном – в свитера модной грубой вязки, самых смелых рисунков и расцветок. Присматриваясь, он нашёл и другие отличия – увидел, например, что здесь совсем не было подростков, а только люди не моложе его самого, и отметил даже некоторую общую интеллигентность облика. Проведя в одном с ними вагоне битый час, он всё же не подготовил себя к тому, что увидит на платформе в Туристе, и снова был поражён открывшейся картиной, когда тысячная толпа, все – с диковинными лыжами на плечах, плотным потоком потекла вдоль путей и затем в сторону, к полю.

– Что же там за гора? – с тревожным недоумением воскликнул Аратов. – Что же там за место, если им всем не тесно? Это ведь не по лесу разбрестись.

– А красиво, чёрт побери, – восхитился Прохоров, разглядывая растянувшуюся на сотни метров процессию. – Я, кажется, перестаю жалеть, что ты втравил меня в эту авантюру. Только почему мы-то плетёмся за ними пешком? Надевай-ка свои дощечки – и давай обгоним. Эх, жаль, Светка не поехала.

– Извини, я не спросил даже. Что-нибудь случилось?

– Хандрит нынче. Зато Наташка, видно, не прочь была бы присоединиться, да ведь не поймёшь, как себя держать с вашей милостью.

– Что понимать? Тут катается Таня! – воскликнул Аратов, вспомнив в то же время, что так и не рассказал другу о новогоднем поздравлении, полученном от Наташи.

Письмо было, как и положено, кратким, но после традиционного приветствия шли ещё несколько строк: «Конечно, мои праздничные пожелания невесомы, потому что выражено избитыми словами. Такими же открытками обмениваются и чужие люди. Но мои слова искренни. Но все они – знак обиды за исчезновение: мы ведь не ссорились». Теперь, запоздало решив поделиться с Прохоровым, он почувствовал, что былая нежность к Наташе на миг проснулась в нём, и пожалел, что связанное с нею утрачено невозвратимо. Он не обрадовался, получив письмо, и ничего не сказал о нём Прохорову, не желая лишний раз раскаиваться, оглядываясь назад; смотреть же вперёд – не смел.

В этот день его общество было – старый друг и незнакомые люди в процессии, в которой, он, вопреки очевидному, не видел места для Таня: как могла бы она ступать в тяжеленных ботинках по скользкой, утоптанной тропе, трудно, под гнётом лыж, поднимаясь на пологий холм? На ней даже свитер выглядел как ненужная, чужая вещь. Аратов предпочитал помнить Таню такой, какою увидел её в Риге, в «Лире» – прелестной выросшей девочкой в открытом воздушном платье, наивно не замечающей изумлённо прикованных к ней взглядов всего зала. Когда она стала твердить: «Горы, горы», – ему рисовался вовсе не подмосковный овраг, погост и сараи, а синее озеро, снежные вершины над ним, готические черепичные крыши – пейзаж, знакомый по картинкам. Правда, судя по прочитанным книгам, та, горная страна изобиловала не лыжными трассами, а санаториями; он, наверно, потому и представил сейчас её, что в своё время одной из первых ниточек, протянувшихся между ним и Таней, была книга Ремарка – такой удачей оказалось, что Таня не читала ещё, даже не слышала о «Трёх товарищах», о которых говорила вся Москва, и он выиграл сразу два свидания: в одно – принёс книгу, в другое – получил обратно.

Вид Шуколовского оврага не имел общего с тем, альпийским. Прежде спуска, как его преддверие, встретилось сельское кладбище, и Аратов сказал Андрею, что вот – символ и предупреждение. То, как они почтительно остановились, вглядываясь в кресты и памятники, поставленные среди голых деревьев, и венки из страшных на снегу аляповатых искусственных цветов, выдавало в них людей случайных: прочие деловито переобувались, сидя на скамейках подле могил. Выйдя за ограду, друзья снова остановились, теперь – в смятении перед тем, чего не смогли бы одолеть: они увидели перелом своей дороги и провал за ним. Прибавляя опасности, далеко внизу, где-то на середине склона, стояли два крепких старых дерева; незамёрзший ручей под не имеющей выката горой уже не беспокоил их: до него нужно было ещё добраться.

– У тебя любовь, понимаю, – пробормотал Прохоров. – Но за что страдаю я? Главное, всё равно придётся решиться: на нас смотрят.

– Любуйся окрестностями сколько угодно: те, кто смотрит, тоже не едут.

– Мне возразят, что вид из-под горы живописнее.

– Стимула, однако, нет, – проговорил Аратов, вспоминая катание в доме отдыха.

Вздохнув, он шагнул вперёд. До подножия он добирался с приключениями, с нарочными падениями, но добрался всё-таки и даже ухитрился повернуть на наезженную вдоль ручья дорогу, хотя его и несло вбок, к кустам и воде. «Решено, – сказал он сам себе. – Покупаю такие же, как у Тани, – и учусь».

– Куда же ты теперь от Танечки, – фыркнул Прохоров, когда Игорь поделился с ним планами.

– Никуда. Только не в одном этом дело. Мне просто нравится здесь. Присмотрись: какая-то другая жизнь.

– Ещё бы! Ярмарка, краски, – по-своему объяснил Прохоров. – Особенно, если смотреть вверх, из-под горы: цветные фигуры на фоне снега и синевы. Это просто: обычно за ними видишь бледную нижнюю часть неба, а здесь она отсечена склоном. Поднимись снова – и там, перед блёклым небом, словно полиняет любой свитер.

– Ну вот, пришел Жак и всё опошлил.

– Всякое знание – благо. Но пошли, посмотрим на другие горки. Тем более, что стоять под склоном, видимо, небезопасно.

– Таня говорила, что оврагу нет конца, – напомнил Аратов, думая, что она, вопреки расчётам, могла приехать сюда и сегодня.

Игорь не знал, хочет ли нечаянной встречи или, напротив, опасается, что Таню раздражит его назойливость. Он понимал, что девушка спокойно примет его появление здесь лишь если он освоит горнолыжные премудрости не хуже прочих.

* * *

На зимние каникулы Таня уехала в Закарпатье, и Аратов мог теперь осваивать лыжи, не беспокоясь, что она увидит его первые, беспомощные шаги. В его распоряжении были два выходных и два дня отгула, а желание научиться оказалось столь велико, что он не думал о другом и не ждал Таню.

С её отъездом у Игоря образовалось до удивления много свободного времени. «Выходит, – понял он, – вся моя жизнь была посвящена ей, и никто этого не замечал». Прежде всего этого не замечала сама Таня. Он, связанный уже не надеждою, а привычкой, не позволял себе свободно планировать вечера, всякий раз напрасно ожидая, что она согласится на свидание. Как это ни странно, но только на полигоне он, не зная иных обязанностей, кроме служебных, принадлежал самому себе, и теперь, во время Таниных каникул ощущение было таким, будто он приехал в командировку и может, если захочет, до утра гулять в одиночку по улицам, может не вернуться ночевать в гостиницу, может скоротать вечер в кино. В кино, кстати, и в самом деле надо было сходить: вся Москва говорила о новом фильме, и, не желая отстать, он позвал Прохорова; тот, оказалось, и сам уже собрался идти.

– Только знаешь, – замялся Андрей, – ты отучил нас от себя, мы как-то перестали на тебя рассчитывать. Короче, мы договорились с Наташей. Если ты не против её общества…

Аратов вспомнил, что так и не рассказал о письме.

– Идите втроём, – отступил он. – Не нужно снова сводить нас.

– У меня и в мыслях не было.

«Что же, так теперь и будет со мной, – подумал Игорь, – что я всякий раз при звуке имени буду вспоминать о своей вине перед нею?» В последнее время всё чаще что-то, похожее на раскаяние – но без адреса, без мысли о Наташе, безымянное – беспокоило его, едва приходилось задумываться об отношениях с Таней.

– Впрочем, ничего не случится, – сказал Прохоров, – если вы увидитесь.

– В том-то и беда. Нет, Андрей, я не рад был бы попасть в неловкое положение – по своей воле, во всяком случае. Сделай, как скажет Наташа.

Он волновался напрасно: первые минуты встречи с нею прошли неожиданно легко. Наташа едва не опоздала и только и успела поздороваться небрежно и виновато сразу со всеми, а потом уже не оставалось времени на разговоры: звенел второй звонок, и нужно было спешить в зал. После сеанса мешали (или выручили?) теснота и шум в метро, и лишь дома у Прохоровых (Светлана настояла, чтобы он зашел к ним отведать какого-то особенного блюда), только там оказалось невозможным стушеваться, и вариант выпал худший: хозяева, едва раздевшись, ушли хлопотать на кухню, оставив Аратова наедине с Наташей, и положение не нравилось ему уже тем, что он попадал в него однажды, здесь же, что всё это было, было.

– Что послушаем? – привычно спросил он, не двигаясь, однако, к магнитофону.

Наташа сидела на низком диване, подперев подбородок сцепленными руками.

– Не стоит, – попросила она.

– Как же в этом доме без музыки?

– Погоди, Андрей включит сам. А пока… Знаешь, когда мы сейчас шли из кино, вы с Андреем говорили по поводу фильма умные вещи, а я слушала, слушала и подумала: как же вам должно быть скучно! Вы всегда правы, вы не попадаете впросак… Я понимала, что несправедлива сейчас и некрасива всегда, и что это тоже скучно. И не возражай мне, потому что солжёшь.

– Нет, это будет искренне.

– Когда ты женишься?

– Спасибо, Наташа, – проговорил он, краснея. – Больше никому не приходило в голову поинтересоваться – значит, никто не верит, что это случится. К сожалению, я не отвечу тебе, потому что не знаю ответа, потому что не женюсь и потому что неприятно или неудобно говорить об этом – с тобой. Вот и о том, что касается тебя – неудобно, не хочется. В конце концов, я боюсь услышать то, в чем стану винить себя.

– Какая самонадеянность! Но ты прав, наша прямота может завести далеко. Куда лучше оставаться в неведении. Разве ты любил узнавать о чужих затруднениях?

– Попросту не узнавал. Но вот и ты сама говоришь в прошедшем времени. Всё слишком переменилось сейчас.

– Грустишь?

На его взгляд, тон Наташи менялся чересчур часто – от спокойного и тёплого к ироническому и сухому, от того – к шутливому.

– Я, кажется, упустил возможность остановить мгновение. Теперь вот казнюсь, думаю, как бы начать сначала, чтобы всё повторилось – и знаю, что опять прозеваю момент. В смысле его остановки.

Он запнулся, оглянувшись на входящего Андрея.

– Я каялся Наташе: столько дров успел наломать в жизни!

– Этого у тебя не отнимешь, железный дровосек. Да что твои нынешние покаяния – слова. Тебя – в скит бы, на чёрный хлеб и воду. А мы вместо этого готовим тебе царский ужин. У Светы сегодня в программе «гусарская печень»: мясо в сыре. Если ты уже начал поститься – представляю муки твои при виде нас, пожирающих яства.

– Боюсь, что я перехотел. В кино шёл голодный как собака. Мечтал перехватить перед сеансом бутерброд и пивка, да не вышло.

– Опять я виновата!

– Бедный голодный, старый человек! – посочувствовал Андрей, и Аратову почудилось, будто вернулось время, когда им хорошо было втроём.

– Твои муки не напрасны, – улыбнулась Наташа. – Кино-то понравилось, всё-таки?

– Мы так и не обсудили… Понравилось, конечно. Главное, там хорошо, умно говорят – это редкость.

– Умно, особенно – о дураках, – согласился Прохоров.

– О дураках – блестяще. Эта тема – белое пятно в искусстве. Или, может быть, у нас их уже нет? Какие только типы не выводятся – бюрократы, лентяи, подлецы – но не дураки.

– Кстати, не уравнять ли наши интеллекты, – оживился Прохоров. – По стопочке, а?

– Это – кстати о дураках?

– Смешно: получается, будто спешу, пока жена не видит. Будто я затосковал по холостяцкой жизни? Но ведь и в самом деле иногда ловишь себя на том, что собираешься что-то устроить, как прежде, без женщин.

– В точности, как у меня, – насмешливо проговорил Аратов. – Я довольно часто ловлю себя на том, что мечтаю устроить что-то, как в порядочном обществе: с женщинами.

– Да, у вас, отшельников, всё не как у людей. Но вот что поразительно: этот человек питается в своей пустыне акридами, а когда ему предлагаешь деликатес, он вдруг заявляет, что перехотел!

– О женщинах я этого не говорил.

– Вот оно что! Когда-то в закрытых учебных заведениях – например, в кадетских корпусах…

– И ты это помнишь! – воскликнул Аратов.

– Существует, видимо, историческая память, – с серьёзным видом принялся объяснять Прохоров, – позволяющая нам, например, представить все сомнительные прелести матриархата – и затосковать по нему.

Не замолкая, он быстро и аккуратно разлил водку и, жестом и мимикой показав, что сожалеет об отсутствии сию секунду закуски, выпил первым. Наташа в нерешительности смотрела на свою стопку.

– И всё-таки, – продолжал он, – в нынешнем кино – чуточку бы потеплее о женщинах, не считаете? Всё там ладно, а вот женщин практически нету.

– Может быть, просто не хватило плёнки, – предположил Игорь. – Иной раз сочувствуешь режиссёрам. Писатель, думаю, волен написать либо рассказик в одну страничку, либо эпопею в четырёх томах – как уж получится и сколько чего есть за душой. А в кино, много тебе этого или мало – изволь уложиться в полтора часа, хоть разбейся. Так, видно, и в сегодняшней картине: у героев и производственных трудностей хватает, так куда же ещё уложить и любовь? Тут уж приходится чётко разграничивать и выбирать – либо физика, либо лирика. А нынче физики в почёте!

– Так продолжай, продолжай, – неожиданно заторопил Прохоров. – Лирики, лирики в загоне – вот что важно. Смотри, сколько людей – личностей – окружает нас, а человека, личность не физики формируют, они-то за наши души не в ответе. И всё же им – столбовая дорога, а прочим – палки в колёса, и какие-то типы путаются под ногами, едва ли не доносы строчат…

– О чём ты вдруг? – изумилась Наташа. – Не понимаю.

– Я несправедлив, может быть… или действительно зашёл в тупик? Только я как-то вдруг разучился бороться с помехами. Стоит кому-то отвернуться от моей мазни – и руки опускаются. Помнишь, Игорь, наши споры о подделках в живописи? Мы там единственную истину нашли: нет критерия. Так какже мне жизнь ломать, если – нет критерия и меня могут оценить неверно? Теперь смотри: всплывает из небытия Васин и начинает поливать меня грязью на каждом шагу. Поначалу ему не верят, зная, что он на учёте состоит, в больнице регулярно полёживает по поводу шизофрении, да и что он за человек, это тоже все знают, но слова-то – семечки: падают и падают, и спустя время остаётся одно: «Что-то я слышал о Прохорове, что-то там было не в порядке?»

– словом, не то у меня украли, не то я украл. Смотрю, один верный заказ уплыл странным образам, другой, и уже начинаю беспокоиться всерьёз. Ну, а с Васиным я, само собой, встречаюсь регулярно, и он по-прежнему находит мне покупателей, несмотря ни на что. Правда, мы соседи по избе, как-никак… Там-то однажды и произошло. Приехал он в неурочное время и, с порога – каяться: предал, мол, настрочил «телегу»… Ну, я пошумел, вытолкал приятеля взашей – из его-то избы! – а он через день приходит снова, потом ещё через день и так повадился регулярно захаживать, когда я работаю, то есть – в нарушение конвенции, да всегда – не один, потому как боится, что набью морду, и так и рыщет по углам и гундосит: «Сколько ещё продал за рубеж?» – противно так гундосит, у него же хронический гайморит или что-то вроде, а меня тянет сказать: сифилис. Впрочем, виноват, это уже – предубеждение… Я, раз уж и свидетели приглашены, спокойно отвечаю: вы, мол, Анатолий Сергеевич, непоследовательны: если уж всем доказываете, что Прохоров бездарен, то не всё ли равно, куда попадает его мазня? Если бы – художественные ценности, сокровища народной души – другое дело, но тогда будьте любезны, докажите, продавал ли я их капиталистам, а заодно и мне документик оставьте, где бы говорилось, как следует дорожить моими работами.

Светлана вошла и молча слушала, стоя на пороге. Муж не замечал её.

– Что за смысл ему? – спросил Аратов.

– Разве нужен смысл? Впрочем, он говорит, что я везде перебегаю ему дорогу. Понимаю, если бы я получал официальные заказы… И то: известно, что он за мастер – какая уж тут конкуренция? Но слова – семечки, и я уже задумываюсь, не я ли украл. Закон я не преступал, зато насчёт таланта… Вдруг он прав? Мысли приходят: переписать либо выбросить. Вот и Васин твердит: сжечь. Главное, хватает оснований сомневаться, критерия-то нет, и можно, конечно, долго еще рефлектировать и спорить, только семя уже упало, и я колеблюсь, и работать не могу, без веры.

– Ты-то, ты что капризничаешь? – пожал плечами Аратов. – Забыл, какие мастера тебя хвалили? Что же, их авторитет ниже васинского? Пусть официально это ни дипломами, ни членскими билетами не подтверждено, но – верил же ты им!

– Это было, увы, давно, а сейчас я чувствую, что пуст, как перевёрнутый стакан. Ещё вчера перевёрнутый, так что и капельки на стенках повысыхали. Жду, когда смогу снова работать, а как дождусь, то сразу, я знаю, будет некогда, негде, нельзя.

– Это я мешаю, – тихо сказала Светлана.

– Да я не представляю, как мог работать, когда не знал тебя!

– Вот уж не скажешь, кому труднее – художнику или его жене, – проговорила Наташа.

– Так ведь – художнику! Который может сутками сидеть в светлой мастерской и красить свои холсты! А я – советский ремесленник, служу в артели, заваливающей кичем подмосковные рынки, и только иногда малюю кое-какие картинки для собственного удовольствия. И это – пожизненно: уйди я из артели – и меня тотчас посадят как тунеядца.

– И, видно, жертвовать должны – оба, – продолжала Наташа.

– Чем же прикажешь жертвовать Андрею? – вскричал Аратов. – Талантом? А он не хозяин ему, вернее, ещё неизвестно, кто кому хозяин.

– Талант – это не про меня, – усмехнулся Прохоров. – Это лишь преданная жена может всерьёз считать, что я чем-то обогатил культуру. Беда же в том, что мне некуда деться: я, быть может, многое умею, а одну-единственную, нынешнюю свою работу бросить не могу, она – условие жизни, и мне нельзя пойти против законов природы.

– Если у вас будет ребёнок?.. – спросила Наташа.

– Будет! – твёрдо сказал Прохоров. – Просто за всё надо платить. Я понимаю, что окажусь словно в бомбоубежище, и хочу кое-чем запастись впрок. Бред, конечно, но всё же надо бив библиотеках посидеть, почитать хорошие романы, и побродить по музеям в одиночестве, съездить куда-нибудь: многим запастись, чтобы потом расходовать в работе.

– Я тебя понимаю, – подхватил излюбленную тему Игорь. – И я так живу: всем запасаюсь дома, чтобы в командировке не обратиться в обученный автомат. Просто не всегда знаешь, чем стоит запастись. В отъезде вдруг становятся необходимыми самые неожиданные вещи: хватишься, а не найдёшь, и не найдёшь, чем заменить, разве что воображением. Под руками-то ничего нет, одна память. Был бы хотя б опыт…

«Если бы – опыт! – повторил он про себя. – Так плавать учат: столкнут с лодки…» Сам он, впрочем, больше испугался, чем наглотался воды. Первые трудности давно уже казались ему едва ли не придуманными, и лишь оторванность от тех, кто понимал его с полуслова, осталась непреодолённой. Но и это отошло вдруг на второй план из-за встречи с Таней, после которой он на время разучился ориентироваться в тесном пространстве, заполненном вещами, неизвестными прежде; лишь много спустя он признал, что и тогда не замечал нового, а просто везде видел Таню, так что и знакомое перестал узнавать в сузившемся от любви мире. Таня же своим невниманием учила и учила его. Благодаря ей он открыл для себя понятие доброты – оттого что теперь остро нуждался в оной, начав даже чувствовать, что и другим недостает того же: конный пешему не товарищ, но у всех пеших общие заботы. Ему казалось, что жизнь поворачивается, и он воочию видит это; подобное ощущение испытываешь иной раз, сидя на задних местах в пустом трамвае с замёрзшими стёклами, когда, не видя перемещения внешних, уличных предметов и огней, всё-таки зрением отмечаешь все повороты, все дуги, которые описывает дальний от тебя конец вагона: поворачиваешься вместе с непрозрачным салоном – и странным образом видишь, всё-таки, его вращение. Ни дорожных знаков, ни прохожих, ни светофоров или абажуров в окнах не заметил Аратов – и тем не менее отчётливо увидел свой поворот, оказавшись затем лицом к открытому пространству, о котором привычно подумал: степь. Завязни он в быте, в городской суете, в сомнениях – у него всегда оставался этот выход, этот романтический простор.

Подобный же выход для Андрея придумать было трудно.

– Только глядя на тебя, – сказал Аратов, – понимаешь в полной мере, какое это благо – иметь место, куда можно сбежать.

– Стоило тебе заделаться известным фельетонистом, – заметил Андрей, – как ты заговорил неестественно красиво. Кстати, чем закончилась твоя эпопея? Ты давно не говорил.

– А она не закончилась. Заседание партбюро было только началом кампании – те, что тогда отсутствовали, на второй день, как я и ожидал, поддержали нас. Вдобавок, полнейшей неожиданностью для моих противников было появление заводской газеты с тем же злополучным крамольным текстом. Вывесили её в простенке: слева – двери проходных, справа – ворота, причём доска выступала в проезд сантиметров на пять, на семь. Через день газета исчезла. Чернов бросился к Рогову, а тот разводит руками. Никто ничего не знает. Ещё через день Чернов случайно зашёл в помещение по другую сторону ворот – там отделывают новые проходные – и видит: сидит мужик и соскребает с доски заметки. Если помнишь, мы наклеили их прямо на фанеру, да ещё не конторским, а нашим, специальным клеем, который держит лучше сварки. Кстати, эффектно было: на глубоко чёрном фоне… Да, так вот. Шум, крик: «Кто велел?» – представляете? Рабочий, естественно, говорит, что его дело десятое: дали работу – он делает. Начальник дворового цехе дал. Чернов – туда, а тот мнётся, мямлит: мол, доска выступала в проём, а там Главный ездит, как бы машину не поцарапать. Скандал скандалом, а вешать уже нечего, газету уничтожили, да и момент упустили, выпуск-то новогодний. Ясно было одно, что дворницкий начальник тут ни при чём, сам на такое дело не решился бы. Концов не найти, но и оставить, как есть, нельзя, тут ведь и Чернову пощечина, и Рогов в дурацком положении.

– А ты уверен, что он ничего не знал?

– Я потом говорил с ним. Мы хорошо знакомы, ещё со времени практики – он, на мой взгляд, порядочный человек.

– Но пошёл на партийную работу. Хорошо, и что же дальше?

– Пришлось принять вызов. Чернов рассказал обо всём в горкоме комсомола, а потом, вместе с первым секретарём – в горкоме партии. Там ничего не знали, и сразу – звонки, комиссии. Как я понимаю, для наших партийных боссов пошли не лучшие времена. О моей скромной персоне забыто, действие теперь развёртывается на других уровнях, и я уже в неведении: шумит где-то над головой, а поглядеть – шапка свалится.

– Значит, жалея шапку, даже и не наблюдаешь?

– В те кабинеты я не вхож. Но хочу при возможности взяться за дело всерьёз. «При возможности» – не отговорка: я сговорился с комитетом, с Черновым и жду сигнала.

– Ох, не перевелись правдоискатели на Руси, – покачал головой Прохоров. – Увидишь, при любом повороте дела обиженные отыграются на тебе. Впрочем, выходить из игры, кажется, поздно? Тогда держись.

* * *

Случайно столкнувшись с Роговым в коридоре, Аратов смутился: тот, если не вник глубоко в дело, мог считать, что Аратов выступает лично против него.

– Ну, здравствуй, писатель, – улыбаясь и по обыкновению наклоняя голову набок, протянул руку Рогов. – У нас оказалось столько общих дел, а ты пропадаешь.

– Неловко, – признался Аратов. – Выходит, что я навредил тебе ни за что.

Рогов распахнул дверь в кабинет:

– Заходи. Ты пока не навредил ни мне, ни кому-нибудь другому, но можешь навредить своей пассивностью.

– А я собирался заниматься вашими делами? – взорвался Аратов. – Мне их навязывают, выдают то ли желаемое за действительное, то ли наоборот, читают у меня между строк, а преподносят как открытый текст и так далее. Это не мои игры: я вообще не играю. Дел же у меня и своих по горло: пуск на носу, а мы в предыдущем – промахнулись, и подозрение пало на аэродинамику: я мог в своё время ошибиться при обработке результатов, и теперь в программе заложены неверные коэффициенты. Надо проверить всё с самого начала.

– Ты садись, садись, не горячись, – пригласил Рогов.

– Да, обстановка у тебя не чета прежней, – с усмешкою сказал Аратов, опускаясь в глубокое кресло. – К горячим разговорам и впрямь не располагает.

– Ты, кажется, уже проверил свои расчёты, – улыбнулся Рогов, садясь в другое кресло, напротив, – и всё оказалось в норме.

– Проверил. Вчера. Однако быстро тебе докладывают.

– Я должен быть в курсе. Вашей работой приходится интересоваться ежедневно. Как говорится, враг-то не дремлет.

– Друг – тем более. И вместо того, чтобы заниматься делом, снимает одну газету за другой, – уже спокойнее сказал Аратов, внимательно наблюдая за Роговым.

– Да, некрасивая история, – нахмурился тот.

– Поначалу можно было надеяться, что шум как начался стихийно, так и заглохнет, да на воре шапка разгорелась пуще прежнего.

– Сначала ты думал на другого.

– На воришку и думал. А теперь уже надо и шапку гасить, и вора ловить, и доказывать, что вор – не ты.

– Последнее – пройденный этап. До сих пор вы с Черновым боролись за выживание.

– Не знаю, как это выглядело со стороны, – сказал Аратов, снова вставая, – только по мнению Лободы я, коли не согласился с мнением секретаря партбюро, значит, выступал против партии. Примерно в таком ключе и велось партбюро.

– Ого! Не думал, что подобные приёмчики ещё в ходу. Но это палка о двух концах: если он не согласится с моим мнением…

А если серьёзно – Лобода явно случайный человек на этом месте. Придётся вплотную заняться вашей организацией: там неблагополучно.

– Признаться, я думал, что ты – по другую сторону.

– Не знаю, как ты делишь, где та, где – эта, но ты же считаешь, что выступаешь на стороне партии – как же я могу оказаться по другую сторону?

Аратов считал не так, но сказать об этом было нельзя.

– Можешь, потому что у нас тут банальный производственный конфликт, а не классовая борьба. Но ты поднаторел, однако: что за привычка сразу делать глобальные выводы?

– Я пользуюсь терминологией Лободы. Ведь война идёт…

– …против дурака, – перебил Аратов.

* * *

Новую традицию одаривать восьмого марта всех женщин подряд он не любил: не понимал, почему – не в каждый, а только в этот день. Странно было, что среди всеобщего ажиотажа надо покупать что попало, когда можно, в иное время – то, к чему лежит душа. Подарки сотрудницам – с этим он ещё соглашался, но не хотел бы ставить в общий ряд и близких: купить им что-либо достойное в дни мартовского бума было трудно, а запастись заранее – как было тогда же и не подарить? Выходило, что лишь цветы можно преподнести им в женский день, но это и была самая трудная покупка.

В этот раз традиционная мимоза никак не попадалась, а о других сортах нечего было и думать. Помощь, как водится, пришла в последний момент, причём с самой неожиданней стороны: от Фаины.

Прежде этого Аратов извлёк для себя из общей предпраздничной суеты пусть ничтожную, но корысть: его с Крыловичем снарядили в город за подарками, и он рад был редчайшей возможности очутиться днём по ту сторону проходной. У него скопился ворох мелких дел, какие можно сделать только в будни, но ради которых не стоило брать по два-три часа за свой счёт. Подарки они с Крыловичем купили сразу – модные керамические чашки – и разошлись каждый в свою сторону; конечно, Аратов потом не сделал ничего из намеченного, а продолжал бегать по магазинам, имея в виду уже своих – Игожевых, Таню и Светлану – и бегал напрасно. В следующие дни, по вечерам, он тем более старался зря, и только когда срок вышел и кругом с утра только и делали, что поздравляли и дарили, Фаина вдруг угадала его затруднения:

– Ты, смотрю, не в себе. Если тебя устроят цветы… В конце концов, я живу в деревне.

– Ну и что – в деревне? – опешил он. – Что, у вас круглый год – сенокос? Зима…

Она кокетливо улыбнулась:

– У хорошего хозяина и зимой родит. А по правде – у нас одна бабка промышляет: растит цветы дома.

Помимо всего прочего, ему интересно было посмотреть, где живёт Фаина.

Она привела его в невзрачное здание сельского клуба.

Остановив своего спутника жестом, она одна прошла в будку киномеханика, и тотчас оттуда выбежал, не глянув на чужого человека, подросток. Девушка, приоткрыв дверь, поманила Игоря, и он, войдя, с любопытством оглядел тесную каморку, набитую аппаратурой и металлическим хламом. Запах в ней стоял – духи Фаины.

– Давай, Михалыч, крути кино, – засмеялась она, показывая на ручной станок для перемотки – Видишь, человек из-за нас работу бросил.

– Работу? Нет же сеанса. Но он – принесёт?

– Приведёт мамашу. Она ему торговлю не доверяет: мальчик ещё, в армии не служил. Это соседи мои. Отец его – шофёр, на самосвале работает. Иной раз, если повезёт, встречу его – подкидывает. Вот вчера бежала домой, гляжу – тормозит у станции. У меня как раз дел было по горло: платье торопилась сшить к празднику. Я ведь всё сама шью. Вчера до ночи просидела.

– Идёшь завтра куда-нибудь?

– Да куда идти…

Они надолго замолчали – до тех пор, пока в будку не вошла, запыхавшись, женщина в распахнутой цигейковой шубе, накинутой поверх белой куртки буфетчицы или продавца.

– Ты б, Вера, выручила моего парня, – лукаво поглядывая на Аратова, попросила Фаина. – Да не разори, смотри.

– Сколько нужно-то?

– Так, несколько, – растерялся Аратов, не подумавший подсчитать заранее. – В три адреса. Только что у вас за цветы?

– Ещё и не всякие возьмёшь? Пойдём, вынесу, – мотнула головой женщина. – Да живее, не то у меня шумят, небось, что закрыла.

Из купленного букета Аратов отделил три цветка, протянул Фаине.

До её дома оказалось рукой подать, и всё же Фаине пришлось по пути раскланяться едва ли не с десятком встречных; они с интересом вглядывались, кого это она ведёт к себе.

– Пойдут теперь разговоры, – сказал Аратов, когда они остановились у калитки.

– А! – махнула она рукой. – Может, зайдёшь к нам? Пообедаем. Да что ты смущаешься, как красная девица? Знаю, тебе надо кому-то цветы дарить. Только до вечера-то далеко.

– Да, Фая, ты извини… Лучше уж в другой раз.

– Не силой же тебя тащить. Давай, беги. Вот дорога покороче: за вторым домом – тропка, спустишься по ней к роще, через ручеёк-родничок, а там взойдёшь на горку – и станция видна.

Сбежав по крутой скользкой тропе, Аратов оглянулся и не узнал дом Фаины в ряду похожих – крепких, чёрных, отяжелённых снегом и с этой стороны прикрытых от постороннего взгляда сараями и пристройками. Он мимолётно пожалел, что отклонил приглашение: интересно было бы побывать в настоящей избе; появись Фаина сейчас на дворе, помаши рукой – он, пожалуй, вернулся бы.

Ручей молчал подо льдом, но неподалёку от тропы с крутого бережка журчала струйка, силы которой только и хватало на то, чтобы не замёрзнуть самой. Мимо такого чуда нельзя было пройти: захотелось и посмотреть вблизи, и отведать ключевой водицы. Оглянувшись, не видит ли кто, Аратов ступил в снег. Ему мешали кусты, и через пару шагов нога, соскользнув и проломив ледок, ушла в воду по щиколотку. Он всё же не остановился, дошёл до родника, напился – и стал счастлив.

Вдали засвистела электричка, и Аратов побежал к платформе. Только в вагоне он, хоронясь от публики, выжал на пол промокший носок. Происшествие не обеспокоило его, уже несколько лет не болевшего, но дома он всё же поспешил принять горячую ванну и напиться чаю. Игожевых не было, так что теперь он мог утаить от них происшествие: Варвара Андреевна, чего доброго, уложила бы его в постель с грелкой.

Согревшись, он позвонил Тане.

– Что за поздравления по телефону? – возразил он обычной её отговорке. – Нам бы увидеться ненадолго.

Должен же он был подарить ей цветы.

– Мы собираемся карпатской группой, – сказала Таня.

– Ты же выйдешь гулять с Азором, – без особой надежды напомнил Аратов, понимая, что настаивает на свидании только по привычке и что на самом деле вовсе не хочет ехать в далёкие Черёмушки ради короткой бесполезной встречи: ему, кажется, всего лишь обидно было, что он зря старался, доставая цветы.

Это давно было (да и было ли?), что Таня благодарила его за розы, купленные у старой колдуньи; ни за что другое она так не благодарила Аратова – никто так не благодарил его. Он счастлив был сегодня, зная, как Таня обрадуется цветам.

Странно было, что он ещё не привозил ей тюльпаны с полигона.

Сегодня Таня могла бы догадаться, что он приготовил подарок – искал, отчаивался…

– Позвони завтра, – предложила она.

Можно было бы выждать, когда Таня уйдёт, и, как бы случайно не застав её, отдать цветы Алине Корнеевне – но та сразу поняла бы уловку; она, кажется, сочувствовала ему, и тем более он не хотел бы признаться ей в поражении.

Оставаться дома один Аратов не мог и направился к Прохоровым,

Теперь он уже редко так, без предупреждения, заглядывал к Андрею, понимая, что может расстроить какие-нибудь семейные планы, и что Светлана, при всей их дружбе, вовсе не нуждается в ежедневном общении с ним; иной раз он даже и мимо дома проходил – и не поднимался, только сетовал на отсутствие там телефона. Но в этот вечер ему стало слишком одиноко.

Наташа и Светлана одни сидели на диване в глубине комнаты.

– Да ты, Игорь, на юг летал? – ахнула Светлана, принимая цветы.

– Думаю, нам они достались случайно, – заметила Наташа. – Мне, по крайней мере.

– На свете нет ничего случайного. Но где же сам-то?

– У нас – законный девичник. Муж, наверно, в своей избе, а мы решили посумерничать вдвоём. Я так неопределённо говорю – «наверно», – потому что ему там делать нечего, он сейчас не работает, зато впустую ломает голову над какими-то сложностями. Бормочет что-то об обнажении корней, обнаружении корней и так далее, в Ярославль собрался…

– Он смутно намекал мне. Не знаю, откуда это. Природная тяга к истории?

– К родословной. У Андрея, ты знаешь, есть в чем поразбираться: в семье – брат против брата… Его дядя, тот самый, ленинградский, из-за которого, кажется, пострадал отец, вдруг прислал письмо.

– Полный, между прочим, кавалер ордена Славы.

– Поначалу я не придала письму значения: откуда мне знать, как там заведено между ними? Потом уже, из разговора Андрюши ещё с одним родственником, поняла, что это – первое письмо ему оттуда, и не просто письмо, а ответ: Андрей сам отправил! И знаешь, что он тому послал? Фото своей картины об отце!

– И он, дядя этот – понял? – встревожился Аратов.

– Андрей не говорил мне. Напрасно я тебя расстроила.

– Какое, всё-таки, неудобство без телефона.

– Скоро дом будут ломать, – с сожалением поведала Наташа. – Расселят по Черёмушкам, голландки разучимся топить, телефон станет трезвонить.

– Ванну будем принимать ежедневно, – напомнила Светлана.

– Мечта, да что за радость, если ради неё мне, москвичке, придется уехать из города?

– Так вот отчего, – сказал Аратов, – Андрея потянуло на исторические изыскания: общее настроение в этом доме.

– Ты говоришь будто свысока. Разве тебе не понятно это?

– сухо спросила Наташа.

– Как сказать… Просто я не задумывался… И потом, ты в самом Центре, на Арбате живёшь и родилась, наверно, у Грауэрмана, а я – на Больших Кочках, на глухой окраине.

– Вот и мы поедем – на глухую, – с грустью сказала Светлана.

– Андрей не в восторге от переезда: что там, мол, за город, если глаз не цепляется за дворы? Если дома, все – на ветру, на юру? У тех мест, он считает, своей души нет и быть не может: унесёт сквозняком.

Район, постоянно занимавший мысли Аратова, был именно таков: Танин двор, неуютный из-за своих размеров, был там единственным, соседние же дома стояли каждый отдельно, не вдоль улицы, а в беспорядке, и Тане это нравилось, оттого что удобно было для прогулок с собакой, Аратов же видел там лишь нежилую пустоту. Даже связь этих мест с Таней не могла заставить его относиться к ним теплее; Игорь, возможно, считал, что и она там – случайный человек. Ему легче, конечно, было представить её на улице Горького или уж – другая крайность – в деревне, где побывал сегодня: увидеть её в оренбургском платке, в аккуратных валеночках, выбежавшую с вёдрами к колодцу. Идиллический этот образ девушки в пуховой шали и в полушубке был навеян не одною только нынешнею поездкой, но более всего – частыми в последнее время разговорами о деревне с Андреем. Тот собирался ехать в приволжское село, где могли сохраниться церковные книги, нужные ему, чтобы проследить собственную родословную: вдруг начав разбираться в истории ярославского мятежа, расколовшего его родню, он уже не мог остановиться и копал вглубь (с трезвой, однако, осторожностью, оттого что подобные исследования, мягко говоря, не поощрялись властями). Это увлечение друга не передалось Аратову; напрасные расспросы Андрея о том, откуда у его предков, северян, взялась восточная фамилия, оставили его равнодушным. Ему важнее казалось знать не о своей, а о Таниной родне, принимая с заведомою теплотой всякую связанную с нею весть. Он и деревню, до сих пор нелюбимую, полюбил бы, будь это Танина родная среда; кажется, и в самом деле родная, раз так шли ей сегодня простая ладная одежда, иней на краешке платка и улыбка от удовольствия сбежать с высокого берега к проруби.

* * *

Питьё из родника и холодная ножная ванна не прошли даром, и ещё в дороге Аратов почувствовал в горле что-то холодное и шероховатое; дома он погрелся, да, видимо, опоздал, и у Прохоровых, вечером, им овладела такая усталость, что он рад был бы улечься тут же, на диване или хотя бы, сидя за столом, уронить голову на руки и, слыша беседу, не говорить самому: сидеть, не смея смежить веки, было трудно, а ещё труднее – произносить слова, когда звуки ударами отдавались в голове. Зная, что завтра сляжет, он нафантазировал, что даже из недомогания сможет извлечь выгоду для себя: расскажет о болезни Тане, и та придёт навестить – разве сам он не бросил бы всё, не помчался к ней, прослышав, что она дурно себя чувствует? Думать так было приятно.

На другой день, и в самом деле больной, он слишком поспешил позвонить Тане – она ещё не возвращалась из института.

– Перезвоню, – сказал он вяло. – Времени у меня много.

– Может оказаться меньше, чем вы думаете, – неожиданно возразила Алина Корнеевна.

– Я звоню из дома, – обронил он, не расположенный к длинным речам; голова болела невыносимо. – И, пожалуй, никуда не выйду.

– Вы не собираетесь уезжать? Улетать? За вами трудно уследить.

– Пока что я – столичный житель. До мая, надеюсь.

– Что у вас за жизнь, Игорь, – сказала она те же самое, слово в слово, что он несметное число раз слышал от самых разных людей. – Смотрите, не одичайте там, в конце концов.

– Я сопротивляюсь. Этому можно сопротивляться, было б желание.

– Как всё это знакомо: казённое жильё, столовые, едва ли не полевые кухни, чужие люди в одной комнате с вами.

– Разве у вас даже и в такой жизни не было хорошего? Вообще, если не видеть хорошего – как тогда жить?

– А как жить, если не видеть плохого? – печально, как ему показалось, словно самой себе задала вопрос Алина Корнеевна. – Беда может застать врасплох. Вот и вы бездействуете, многое теряете. И Танечка привыкает быть без вас.

Игорь не сумел ответить, зная остававшееся ей неведомым: одно неосторожное слово – и он потеряет даже то малое, что имеет.

– Знаете, – решительно сказала Алина Корнеевна, – зайдите к нам на днях. Не к Тане – ко мне.

– Если Таня сочтёт, что визит – не вовремя или не к месту, мне несдобровать.

– Вы ещё сопротивляетесь! Я бы вообще посоветовала вам… Время идёт, всё меняется. Таня – человек не слишком постоянный. Лучше сделать что-то неправильно, чем ни на что не решиться, а потом сожалеть – избитая истина, но подумайте над моими словами.

– Спасибо за совет. Вы ведь тоже не знаете всех обстоятельств.

– Не знай я вас, – мягко проговорила Алина Корнеевна, – я бы подумала, что вы либо вообще не того хотите, либо не поняли сказанного.

– С полуслова.

– Только не ждите, когда Таня научится понимать недосказанное вами. Это и дано не каждому, и приходит не сразу. Вам бы пришлось ждать годы.

– Странный у нас разговор.

– Когда-нибудь вы поймёте, что его было не избежать.

Аратов уже и сейчас понимал, что разговор безнадёжно запоздал – более того, никак не мог бы случиться вовремя: чтобы окончить его на счастливой ноте, Игорю нельзя было никуда – никогда – отлучаться из дома. Он же улетал и, как раз потому, что – нельзя, хотел от Тани того, чего можно ждать только от любящей женщины. От остальных же – пусть бы себе думали, что он, пропавший надолго, быть может, и не вернётся, перенесясь в некую другую жизнь, о которой они не знали, что и думать. И в самом деле, даже ему самому казалось, что он пользуется машиной времени, то и дело перемещаясь в прошлое, в котором даже телефон – всего только выдумка Жюля Верна.

Вмешаться в это он был не в силах.

Однажды ему пришло в голову, что все они – он и его коллеги, – уезжая, уподобляются съеденным шахматным фигурам, о которых игроки не вспоминают до окончания партии. То, что потом, для новой игры, все убитые и раненые будто бы возвращались на доску, не служило утешением: на старые места ставились совсем не те же самые, а лишь такие же куколки: у них, у деревяшек, не было надежды на воскресение.

В разгаре партии никто уже не задумывался, куда исчезают съеденные. Первые пешки, отданные на заклание, кони и тяжёлые ладьи, на которые напрасно возлагались надежды, пропадали, хотя противнику всё равно было их не переварить. Успокаивало лишь то, что им не грозили сточные воды.

Пешки, думал он, умирали для оставшихся, не верящих в загробную жизнь и поэтому не строящих предположений об аде и рае: увы, у них было превратное представление о добре и зле. Самое большее, что те могли вывести из своих робких размышлений – это догадка о том, что наши добровольные жертвы – уходы в чистилище (не в ад ли?) – позволяли им спать спокойно. «Не в ад, не в ад!» – возмущённо возразил он сам себе, ведь только безумец, вырвавшись из преисподней, станет стремиться туда снова, а он, Аратов, стремился, уже, кажется, и не представляя себе иного образа жизни – такого, что оставлял бы достаточно времени на размышления о незадачливых фигурах.

* * *

Не подозревая своей вины в болезни Аратова, Фаина встретила его шуткой:

– Вот как надо праздновать женский день: прийти в себя только через неделю.

Ему доставило удовольствие ответить:

– Каюсь: во всём виновата женщина: Фаина. Завлекла и…

– Если б остался тогда… Что с тобой случилось?

– Свернул с дороги, зачерпнул ботинком водицы, да и напился – ключевой, ледяной.

– В нашем-то ручейке? Там и курица ног не замочит. Это особое умение нужно. А я-то решила: барышня твоя хорошенькая виновата, ты с ней и счёт дням потерял.

– Откуда ж ты знаешь мою барышню?

– О себе уж не буду говорить, – уклонилась Фаина, – но вот кто ждал тебя на работе – Анатолий. Да не оглядывайся, его нет: придёт в десять. А что за дела у него к тебе – не знаю, он же только избранных посвящает.

О многом было у Аратова время подумать, пока сидел дома, и только о нелепой истории с фельетоном он не вспомнил ни разу: не хотел вспоминать.

– Он ничего не готовит против тебя? – спросила Фаина.

– Ничего себе репутация у человека! Не успеешь назвать имя, как все уже подозревают интриги. Но мы-то с ним союзники, да и делить нам нечего.

– Найдётся. И что бы ни случилось, с него всё будет как с гуся вода. Вот он и любовь закрутил – с полигона не вытащить, – а с женой разводиться не думает. Будто так и надо: одна семья здесь, другая – там. Одним, как ни хоронятся, беда, все пальцами в глаза тычут, а другим – воля вольная.

Он не понял, о какой любви говорит Фаина: не знал, что тут произошло или стало известно в его отсутствие.

– Ты же не знаешь, как мы без тебя жили, – продолжала она. – Федот разводится.

– Как разводится? – растерялся Аратов.

– Как все: ему на запад, ей – в другую сторону. Оставила его Надежда.

– Оставила, говоришь, надежда?.. А вот у меня её и не было. Впрочем, это скверная шутка. Но как странно это! Хотя и видно теперь, что к тому шло.

– Теперь только видно, – согласилась Фаина. – Прозрели. А могли ведь сделать что-нибудь. В Москве бы держали подольше.

– Он-то о жене говорил с любовью. Если, конечно, говорил.

– А ей надоело быть матерью-одиночкой.

– Известная история. Только как же другие наши живут? – неуверенно проговорил Аратов, думая, что, женись он на Тане, ему в лучшем случае пришлось бы переменить место работы. – Вот перспектива: сначала не женишься, оттого что не живёшь в Москве и нет времени ни познакомиться, ни ухаживать всерьёз, а потом – не удержишь жену.

Он подумал всё же, что чем чёрт не шутит, может быть у него вдруг и наладится с Таней, как всегда налаживалось в других делах после того, как он отчаивался завершить их благополучно.

Другие дела теперь, после перерыва, казались скучными и ничтожными, особенно – неоконченная история со стенгазетой, но и тут всё должно было наладиться, очевидно, без его участия; он и не беспокоился более о последствиях для себя. Ему даже неинтересно было, что за новости приготовил Винокур, – и не спросил бы, но тот сам, едва войдя и увидев Аратова, потащил его на лестничную площадку, в «курилку».

– Знаешь, кто первым поплатился за атаку на нас? – начал Винокур, убедившись, что их не могут слышать.

– Я, – ответил Аратов. – А ты, видно, ночи не спал, не с кем было поделиться. Мне только вот что странно: ты говоришь так, словно кто-то непременно должен был поплатиться, да ещё и не один: кто-то – первым, а за ним – другие? Словно жизни нет без наказаний. Что за жажда крови!

– Так вот, начали сверху: получил выговор секретарь парткома.

– Рогов? За что? – опешил Аратов. – Сначала дали премию ни за что, потом…

– А кто же допустил всю эту детскую игру: повесили, сняли, повесили? Подняли шум, а он так и не вмешался. Я думаю: раз не стоял на твёрдой позиции, на любой, то – заслужил.

– Кто бы на его месте знал, как поступить? Лобода ведь представил дело так, будто я в первую голову именно Рогова и обвиняю. Отсюда сразу и личная заинтересованность, необъективность. Вдобавок, все эти загадки: заводскую газету уничтожили без его ведома.

– Этого ты не знаешь, – отрезал Винокур. – Вообще, урок – на пользу.

– Куда уж полезнее. Рогов – хороший парень, а собственная доброта вышла ему боком. Меня-то пойми: он попал в переплёт из-за одной моей необязательной фразы.

Аратов сказал это неуверенно, понимая, что фраза эта, пусть и необязательная, всё же была верна: недаром всполошились виновные.

– Сам знаешь, из-за чего он попал в переплёт. И скажи спасибо, что так повернулось.

– Как – так? Хорошо, он заработал выговор, а что – с нашими, с Русланом?

– Наши пока что здравствуют – мелкая сошка. Им попозже отзовётся рикошетом. А ещё позже от них перепадёт и рядовым.

– Нам, то есть, – уточнил Аратов. – Да что с нас взять?

– Вряд ли они будут воевать с нами: все действующие лица приобрели определённую репутацию. Чернов теперь на коне. Разве ты не понимаешь, что мы победили?

– Чижика съели, – пожал плечами Аратов.

– При новом конфликте мы будем иметь определенную фору.

– Не лучше ли прожить без конфликтов?

– Утопия, – снисходительно проронил Винокур. – Наш успех не так уж безоблачен: без шероховатостей не обошлось, и тебя, например, задело серьёзно. Говорят, что Б.Д. слышать не может твою фамилию.

– Хорошенькая шероховатость: я жду повышения, – мгновенно сообразил Аратов.

– Забудь, – засмеялся Винокур. – Но тем более надо взять всё возможное от нашего выигрыша. Важно не упустить момент, пока в горкоме не забыли, кого поддерживали.

– Какой еще момент? Я не собираюсь продолжать свару.

– Я не о том, – Винокур понизил голос. – Я считаю, что сейчас самое время, что нам просто необходимо подать заявления в партию.

– Занятно, – проговорил Аратов, никогда не испытывавший желания сближаться с этой организацией. – Занятно. Не понимаю только, почему в таком деле надо хитрить. Ловить рыбку в мутной воде – вот как это называется.

– Просто сейчас никто не посмеет сводить счёты.

– Хочешь пройти под шумок? Будто за нами есть грешки, которые надо замазать! Конечно, твой ход выглядел бы естественным завершением дела. Но не солидным. И вообще, видишь ли, я циник, но не до такой степени.

Игорь не знал, как прекратить неприятный разговор. Винокуру, к счастью, невдомёк было, что кое-кто из начальства ещё и раньше советовал Аратову вступить в партию и что отказаться, не возбуждая подозрений, всякий раз стоило тому больших трудов. Тем более было ему невдомёк, что его «комсомольский босс» на самом деле является противником идеи.

– Брось ты эту свою принципиальность, – поморщился Винокур. – Это мы проходили в школе, а взрослая жизнь предлагает поправки. Пока будешь деликатничать, поезд уйдёт.

– Я не стану пользоваться ситуацией, – твёрдо сказал Аратов, хорошо понимая опасения и спешку Анатолия. – Напротив, мне как-то неловко было бы – сейчас.

– Тогда я сделаю это один, – уже даже и не снисходительно, а с лёгким презрением заявил Винокур.

– Кто же тебе запретит? – с таким же презрением отозвался Аратов, думая, что тот – самая неподходящая компания для серьёзных начинаний; то же, что неподходящим было и само начинание, разумелось само собою.

Дорожа собственными понятиями о трофеях и о совести, он твёрдо знал, как вести себя в этом деле – пусть и в ущерб другим, прежним планам.

* * *

Всё не так, всё лучше было год назад, да он и не верил уже, что – было, потому что лишь в самом неуёмном воображении было возможно катание с возлюбленной на карусели. Ему часто только присниться мог вечер, когда Таня заговорила о «серебряном знакомстве», а он услышал, ликуя – о серебряной свадьбе; дерзость загадывать на четверть века была наказана: теперь он не видел и на год вперёд. Всё нынче не так стало, как прошлой весною, и только дни его приездов и отъездов, которые на службе и за дни не считались, а только за половинки, лишь эти половинки и остались похожими на прежние; так и нынешнее утро выглядело неотличимым от такого же, прожитого в пору, само существование которой вызывало сомнение. Точно так же, как тогда, Аратов сидел в кресле зала ожидания, и так же, как тогда, где-то на трассе происходило неладное с погодой, и самолёт не выпускали.

– Если подсчитать, – проворчал Еленский, – сколько лишних недель я просидел вот так, из-за задержек, то…

– То – что? Придёшь в отчаяние. А вот мне везло до сих пор, – сказал Аратов.

– Сплюнь. Ты и летал-то всего ничего, и поздно родился. У нас в первые годы транспорт был понадёжнее: поезд. Жаль, больше не разрешают. Через какие города мы ездили! Прямых поездов сюда нет, всякий раз – с пересадками, а на каждую, как ни крутись, уходило не меньше суток. За это время можно много чего вкусить.

– Кстати, не заглохнут в этом году наши фруктовые рейсы? – воспользовался случаем напомнить Аратов; зная о практике полётов на попутных самолётах за зеленью на южные рынки, он мечтал и сам попутешествовать подобным образом.

– Съездишь, коли хочется, – успокоил Еленский. – Друг наш Платонов грозился угостить помидорами, так что, наверно, устроим это в июне.

– Вот бы ещё и в аэропортах были такие базары, как раньше – на станциях, чтобы к трапу подходили женщины с малосольными огурчиками, с яйцами вкрутую, с жареными курами, – проговорил Аратов. – А то возят всякую ерунду.

Девушка в белом халате везла мимо них лоток на колёсиках.

– Как – ерунду? То, что нужно! – неожиданно воскликнул Еленский, останавливая тележку и указывая на крохотную сувенирную бутылочку водки.

– В самолёт? – понимающе спросил Аратов.

– В какой самолёт! Слону – дробина. Нет, это меня просили. Трефилов просил привезти бутылку, вот я и уважу просьбу – представляешь сцену? Насладимся впечатлением, а потом можно и настоящую отдать, пусть утешится.

– Ну и шуточки.

– Как не пошутить? А ты говоришь – в самолёт! Лучше не брать вовсе ничего: дорога длинная. Ты-то, вижу, запасся чтивом?

Аратов вертел в руках крохотный серый томик.

– Кирсанов. Возьми, погляди.

Просматривая сборник, Еленский вдруг засмеялся:

– Голову сломаешь такими стишками: «Повстречательный есть падеж, узнавательный есть падеж, полюбительный, обнимательный…» Вот это грамматика!

«Узнавательный, полюбительный – как это верно! – восхитился Аратов, но промолчал. – Если полюбишь – тут и падежи нужны особые, и весь язык».

– А дальше! – не унимался Еленский. – Голова – моё слабое место, ей и на работе достаётся, а ты посмотри, чем приходится её нагружать: «Я внизу, я гужу в никельные грани»! Ты гудел когда-нибудь в грани?

Аратову стало неловко, словно высмеивали его собственные стихи, но он не возразил и на этот раз, по опыту зная, как безнадёжны подобные споры. Вообще, все разговоры о поэзии, о живописи, о законах жизни теперь следовало отложить до возвращения; законы физики – вот единственное, чему следовало волновать его ум в экспедиции.

– Такое только перед боевой работой читать, – заключил Еленский.

Боевая работа! Казалось, Аратов забыл, ради чего сидит на аэродроме. Она ещё представлялась ему чем-то нереальным, во всяком случае – столь отдалённым, что и не дожить было; так бывает в долгих вокзальных ожиданиях при опоздании поезда, когда исчезает вера не только в его нынешнее прибытие, но и в существование любого транспорта на земле. Задержка рейса пока была невелика, но тотчас по её объявлении понятия «полигон», «гостиница», «пуск», а с ними и «дом» стали отвлечёнными для Аратова, словно ему суждено было прожить жизнь в аэропорте. Предстоящая работа, между тем, имела для него особое значение, оттого что в предыдущем пуске ракета прошла слишком далеко от мишени, и причиной промаха могла оказаться ошибка Аратова в осреднении данных. Теперь он пересчитал всё заново – результаты совпали, – и ему оставалось только ждать, что свою ошибку найдёт кто-то другой или, скорее, что сделанные каждой службой скромные, по крохе, уточнения в сумме поправят дело.

* * *

Когда и этот пуск остался позади (он сам видел, как мишень разнесло в клочья), Аратов только удивлялся тому, что мог придавать значение сомнениям посторонних – сам-то он был уверен в себе; если исход проверки и обрадовал его как-то особенно, то лишь тем, что за ним последовало немедленное возвращение домой – он и не заметил, как пролетел короткий на сей раз срок. Он подозревал, что скоро вообще перестанет замечать свои перемещения в пространстве.

По счастью, он не привыкал, от многих повторений, к чуду возвращения, и чувства не притуплялись: всякий раз, въезжая в свой город, он думал, что раньше, живя здесь безвыездно и не имея возможности сравнивать, меньше любил его. Контраст с жилой площадкой полигона стал, впрочем, в последнее время не так разителен, и дело было не в том только, что «пятёрку» застроили городскими трёхэтажными домами, открыли универмаг и начали монтировать телевизионную вышку, а в том, скорее, что население едва ли не в одночасье перестало быть исключительно мужским. Прилетев однажды на полигон, Аратов обнаружил вдруг, что женщины, все – молодые, встречаются на улице не реже мужчин; в следующий раз стало заметно, что добрая половина из них ждёт детей – его позабавило, как дружно они взялись.

Глядя на будущих матерей, Аратов не чувствовал надёжности их пребывания здесь, словно и они были всего лишь командированными, как он сам; странная неустроенность была тут во всём, и он особенно ощутил её, побывав в гостях у Трефилова. Еленский сыграл-таки свою шутку с бутылкой, при многих свидетелях вручил поначалу пятидесятиграммовый пузырёк, с трудом вытащив его из часового кармана брюк, но быстро сжалился и пообещал после работы отдать и другой гостинец. Трефилов, всерьёз было огорчившийся, тотчас предложил отведать его вместе, пригласив и Аратова, стоявшего подле. Тот принял приглашение с удовольствием – ему интересно было посмотреть, как живут офицеры: ещё странно было думать, что на полигоне можно попасть в обычную городскую квартиру. Впечатление от трёх трефиловских комнат оказалось неожиданным. Всё в них было, вроде бы, то же самое, такое же, как и в московских домах – и мебель стояла не казённая, и хрусталь блестел в серванте, и ковёр висел на стене, – но только Аратов почуял знакомый дух общежития.

В Москве же с самого её края, со въезда в неё, им сразу необъяснимо ощущалась некая вечная основательность городского бытия, и всё московское, заново узнаваемое Аратовым, было, почти без исключения, хорошо, всё было прочно и всё было – своё.

Тем не менее, в большом празднике возвращения теперь его волновало лишь начало, вылет; после отрыва от полосы военного аэродрома он успокаивался, думая, что обстоятельства уже не могут перемениться, и только отмечал любые признаки отдаления от общежитий. Возникновение в салоне стюардессы в голубом костюме возбуждало, как выход балерины, и Аратов упивался созерцанием её простых па; когда разносили конфеты или еду, он непременно вспоминал те совсем недавние времена, когда самолёты более походили на служебные автобусы и само понятие «стюардесса» казалось абстрактным и чуждым их миру; сейчас он вдруг начал находить определённый вкус в спартанской обстановке первых полётов – вообще, то, что поначалу виделось ему дурным в полигонной жизни, теперь представало в ином свете, и по этому, прежде дурному, становилось возможным даже и тосковать. Он и себя видел другим, совсем не тем, кто в незапамятные времена, возвращаясь после первого пуска в Аул, наивно называл себя и своих попутчиков «героями площадки», ожидая, что остававшиеся в Ауле встретят их с восхищением и с завистью.

Главное удовольствие первых минут в Москве по-прежнему заключалось в звонке в Черёмушки. В ритуал, однако, входило испытание воли, и Аратов заставлял себя не подходить к автоматам в аэропорте и не останавливать такси вблизи Таниного дома. «Я не одет, – уговаривал он себя. – Нельзя показываться ей в пыльных тряпках и нестриженым».

Выйдя из машины в своем дворе, он сообразил наконец, что у Тани каникулы и звонить ей бесполезно; это ничего не изменило, и он первым делом (Игожевых не было), не переодевшись и бросив чемодан в прихожей, взялся за телефон. Ему никто не ответил, и он огорчился, словно и в самом деле рассчитывал на другое.

Впервые он приехал так, в пустую квартиру (у Тихоновых, правда, разговаривали) и теперь толком не знал, за что браться сначала. Нужно было принять ванну, разобрать вещи, переодеться, но пока что он устало опустился на диван в своей комнате. В глаза лезла надпись, сделанная на стене Андреем: «Только в государственной службе познаешь истину», – с таким росчерком внизу, что равно можно было прочесть и Прутков, и Прохоров. Он подумал, что все надписи глупы и надоели и при ремонте их всё равно придется закрасить, и тогда ему станет жаль их, знаменующих целый период его жизни. Странно было: раньше он не жалел расставаться со старым. «К чему оглядываться? – когда-то считал он. – Это физически неудобно». Сейчас ему вдруг остро захотелось, чтобы ничто никогда не менялось в этой комнате, и он поспешил достать и развесить на прежних местах убранные на время отъезда картины Андрея и большую Танину фотографию, сделанную в Риге. Перелистав каталог, он выбрал и заправил в магнитофон ролик Бака Клейтона, который любил слушать, будучи в невесёлом или вовсе дурном настроении.

Теперь, когда телефон оказался бесполезным, он настраивал себя на немедленную загородную поездку. Ничего не могло быть проще: сойти на малолюдной платформе, пройти тропкой через молодой ельник, миновать громадную угловую дачу, на участке которой всё прошлое лето собирали и красили яхту, и уже через несколько шагов увидеть Танино окно на втором этаже, гадая, смотрит ли она. Азор узнает его, и на лай выглянут и позовут Таню. Впрочем, её, разумеется, не будет в доме, и чуть погодя ему придётся идти искать на берег, куда он и так заглянул бы непременно – всякий раз заглядывал – на место, где встретил её впервые.

Тогда, проезжая на велосипеде, он поначалу не обратил на Таню внимания, не вгляделся, и сегодня страшно было предположить, что так и мог не посмотреть и не увидеть – рассеянно поболтав о собаках, укатил бы дальше и не вспомнил потом. Иногда ему хотелось только одного – повторить тот миг прозрения, когда вдруг всё-таки задержал взгляд на её лице и увидел, что вокруг как бы переменили освещение.

Он считал это случайностью.

Роль мелочей и случайностей удивляла его. Увлечение собаками, которому надлежало бесследно пройти с возрастом, неожиданно переменило его судьбу. Не возникни у него мальчишеского желания показать себя перед первой попавшейся девчонкой знатоком пород и повадок, жизнь пошла бы другим путём не у него одного: он, возможно, давно уже был бы женат на Наташе или даже на Фаине, что в свою очередь положило бы начало новой цепочке событий, самых невероятных, среди которых он, безудержно фантазируя, предположил и такое: малыш вслед за мячом выбежал из подворотни на мостовую, и водителю не оставалось другого, как направить машину в столб, изменяя собственную судьбу; обезумев от испуга, молодая женщина, жена Аратова, схватила сынишку на руки и так застыла, не замечая, как собирается опасно возбуждённая толпа – прохожий милиционер защитил женщину, но она так ничего и не поняла.

Мысль о том, что он мог бы связать жизнь с Фаиной, развлекла Аратова; он представил, что не приводит её к себе, а сам переезжает в деревенский дом и постепенно свыкается с укладом, какой всегда был ему непонятен: занимается огородом, садом, чинит избу и носит корм скотине, а в город ездит раз в неделю, в две, надевая, даже в знойные дни, чёрный выходной костюм.

Сегодня, вернувшись с полигона и выходя в город, он, несмотря на жару, непременно должен был надеть костюм и повязать галстук – почувствовать себя иным, чем был на «пятёрке», человеком: столичным жителем в праздничный день.

Он уже готов был выйти – без цели, просто побродить где-нибудь в Центре, – как в дверь постучали.

– Э, да ты убегаешь, – разочарованно сказал сосед, поздравив с приездом. – Я-то думал, может, заглянешь к нам на чашку чая. У меня брат гостит, из Бийска.

Аратов замялся – взаимные приглашения к столу не заведены были между соседями. «А они мне симпатичны, – вдруг подумалось ему о Тихоновых, как никогда раньше. – Почему ж Игожевы не любят их? Никого не любят, вот в чем дело. И я вырос на этом». Он вспомнил, как мальчиком, когда Игожевы обсуждали дурные черты знакомых, радовался, что ему повезло с родственниками: вон сколько вокруг неважных людей, и только его близкие, двое, свободны от недостатков.

– К барышне идёшь, – истолковал Тихонов его отказ. – А оделся, как на похороны.

«Может быть, и вправду – к барышне? – подумал Аратов. – На такси до вокзала, а там – час езды… Пока доберёшься, стемнеет».

– Так, значит, ехать? – неожиданно произнёс он вслух и смутился.

– Ты меня спрашиваешь? Езжай, парень, но сначала зайди, составь компанию. Ещё успеешь, куда тебе надо.

«Брат из Бийска, – повторил про себя Игорь. – Тоже старик, наверно, а вот собрался в такую даль. Я даже не знаю толком, где это – Бийск. На Бие, хорошо. А где – Бия? Господи, неужто я не наездился ещё? Вот и туда захотелось, тем более, что понятия не имею, что там за места. Смешно, что меня тянет из дома, когда и часу не прошло, как вернулся. Впрочем, что называть домом?» Своя комната показалась ему холодной, как после ремонта: словно что-то выветрилось из неё. Быть может, и вправду стоило бы посидеть немного у соседей – вот где настоялся московский дух, в их комнате, заставленной замечательными вещами. Там была старинная – тёмная и громоздкая – мебель: диван с высокой спинкой и зеркалом в ней, зеркальный резной шкаф и ещё одно, настенное, в тяжелой бронзовой раме, зеркало над комодом, ломберный и обеденный столы, буфет и обширная кровать. Видно было, что люди тут обосновались давно и надолго, и Аратов, при всём своём юношеском неприятии старомодного, подумал, вспомнив к месту, что Трефилов по сравнению с Тихоновым выглядит бездомным, а обстановка в новой трефиловской квартире – случайной, как в полупустой витрине провинциального универмага.

Тихонов вышел на телефонный звонок. Подзывая потом к телефону Аратова, он искренне изумился:

– Как только они узнают? Человек порога не успел переступить – и уже трезвонят.

– Я писал, когда прилетаю, – объяснил Аратов. – Назвал два дня – этот да завтрашний.

Звонил Прохоров. Избежав обычного вступления, он сразу принялся что-то рассказывать так возбуждённо и сбивчиво, что его пришлось остановить.

– Главное, Свете не говори, – продолжал кричать Прохоров так, что дребезжало в трубке. – Ей рожать скоро, покой нужен, понял? Пока женщине растолкуешь, что не в выставке суть, вернее, что Бог с ней, с выставкой, что проку не было дрянь выставлять… Я ещё не знаю толком, что там осталось, а ей надо сказать, что всё в порядке – понял?

– Ничего не понял. Говори потише, а то не разобрать.

– Этот шиз Васин всё вертелся – не представляешь, как он действовал на нервы. Я и без него знал, что работы – дерьмо и мазня, так ещё и он твердил то же, но – завидовал! Как раз мазне и завидовал, довёл меня до точки. Какое у него было право распорядиться чужим?

– Послушай, я всё равно ничего не понимаю. Давай, подъеду и поговорим спокойно. Ты с Арбата?

– Полчаса толкую: от избы!

– От избы!

До ближайшего телефона там было идти и идти.

– Что бы тебе приехать пораньше! – воскликнул Прохоров. – Впрочем, не важно. Когда ты будешь? Возьми такси. Если что, деньги у меня есть. Ты не занят?

– Вот, сосед приглашает на чай.

Прохоров застонал.

– Ну, ладно, ладно, – поспешил поправиться Аратов. – Неудачно шучу. Еду.

И когда машина возносила его по тягостному, оттого что продолжался и на втором берегу, подъёму моста, Аратов подумал, что совершает нечто, противное своей натуре: цель его, деревенька, теснимая городом и оттого похожая на декорацию отснятого фильма, казалась вовсе не тем местом, куда стоило торопиться с полигона; лучше было бы остановить автомобиль на самом высоком месте и не спеша пойти назад, спускаясь в город. Он не верил, что у Прохорова могло случиться что-либо серьёзное, пока тот находился в этой своей неудобной мастерской, что вообще что-либо серьёзное могло произойти в доживающей последние дни деревне, в которой давно забыли пахать землю и держать скот; непрочность её существования должна была бы сказываться и на людях, попадавших в неё: Андрей, по мнению Аратова, сделал тут не лучшие свои вещи. Что говорить, место было живописным, но Прохоров писал не пейзажи, а в остальном единственным достоинством этого варианта была лишь его дешевизна. Загородному дому – даче или мастерской – в воображении Аратова следовало быть совсем не таким, и по пути, вспоминая недостижимую сию секунду Танину дачу, Игорь загрустил о том, что никому не дано жить там, где хотелось бы сегодня.

Прохоров встретил его на асфальте, ещё до поворота к домам. Уже отсюда было видно, что сырая после недавних ливней земля разворочена вблизи избы тяжёлыми колесами, а в самой усадьбе что-то нарушено, но этот последний непорядок скрывался надвигающимися сумерками, да Аратов и не вглядывался без надобности.

– Пошли, обойдём кругом, – предложил Прохоров, беря друга под руку. – Тут грязь, да в избе и делать нечего.

Голос его теперь был спокоен.

– Как ты напугал меня, – сказал Аратов. – Ты кричал, и я не понимал слов. Твой тон – он странен был.

– Мой тон странен! – рассмеялся Прохоров. – Ты видел, что сталось с моей верандой? Ах, да, я же сам увёл тебя, иначе бы ты заметил… ну, скажем, некоторое несоответствие между нынешней формой и недавним содержанием. Я собирал холсты к выставке…

– Да, так что же выставка?

– Что-то нелепое произошло. Хотя, возможно, мне как раз повезло. Ты знаешь, что' они обычно выставляют там, в институте – ну, я и настроен был соответственно, и готов был. И вдруг выяснилось, что требуется совсем другое, то есть, что я – не нужен. Те самые люди, которым я благодарен за рекомендацию и тому подобное, они же набрали совершенно непробиваемое жюри – при том, что его там попросту никогда не существовало прежде. Ах, это скучно, всё дело в деталях, а я, кажется, говорю невнятно, так что подробности – потом. Я вот к чему: у меня в избе была половина из отобранного, к счастью – не лучшее.

– К счастью?

– За последние полчаса – после звонка – я остыл, и рассказывать нет желания. Словно случай – не со мной. Ну мало ли с кем бывает – то, о чём в трамваях говорят!

– О чем говорят-то? – нетерпеливо спросил Аратов.

Андрей ехидно хихикнул:

– О том, брат, что картошка подешевеет да что дом наш снесут, на бульваре.

– Давно уж говорят.

– Теперь будто бы наверняка. Площадью не обидят, семья-то растёт, да что толку? Оттого, что – семья, вся работа встанет.

– Тема становится навязчивой, – заметил Аратов. – Постой, да у тебя что – со Светланой нелады?

– Нелады? Неужели можно понять меня – так? Нет, просто мне сейчас плохо оттого, что Света скучает. А дальше – дальше я должен буду, конечно, на целый год, пока пелёнки, вообще всё бросить, это естественно, но потом, пусть и ещё через год, надо возвратиться к делу – и разве хватит совести уезжать из дому на целые дни, как сейчас, оставляя хозяйство на жену? Если так – Бог с ними, с выставками, ничего не нужно.

– Не нужно! – возмутился Игорь. – Ты так ждал хотя бы одну – любую! Пусть это – первый шаг, и что-то выйдет коряво, но хоть какой-то слух пойдёт, и купят что-нибудь.

– Маниловщина, брат. Да вот, полюбуйся теперь сам.

Обогнув квартал, они вышли к избе, застеклённая веранда которой служила Прохорову мастерской. Забор тут был повален и, вдавленный в грунт, разломан в щепки, а на месте ближнего к дому сарайчика лежала груда обгоревших досок; веранда, зияя проломом в чёрной стене, стояла без стёкол. Теперь Аратов понял, что всё время слышал запах гари.

– Все картины? – ахнул Аратов, знавший, что в сарайчике хранились готовые работы.

– Вот ведь судьба: только пять полотен пропало. Я перед этим отбирал, что выставить, что – выбросить, так и оставил холсты на веранде. А то, что было в сарае – я поразился – бабка вынесла. Как занялось, так не за свой скарб схватилась, а сюда бросилась и, что ни попадя – во двор к соседям. Сама объяснила – на нервной почве.

– Теперь ты у неё до конца дней в долгу.

– Думаю, мы ей поможем восстановить это дело – все, кто пользовались избой. Я-то – в любом случае. Убытки невелики: это сначала смотреть страшно, а разобраться – легко отделалась: пустой сарайчик сгорел, да веранду сгоряча начали разорять. Сосед вовремя подоспел с огнетушителями. Но сам факт, шутка ли сказать: пожар!

– Висельник не утонет. Ты везучий.

– Эти, – Прохоров махнул рукой в сторону пожарища, – я мог бы восстановить, но не буду. Нет, знаешь, очень удачно сгорело.

– Впервые вижу такого оптимиста. Удачно? Так что же сам не сжёг? Аккуратно, в топке? Ан нет, велика беда. Когда же это случилось?

– Вчера, – нехотя ответил Прохоров.

– А когда ты был здесь в последний раз?

– Вчера, – повторил Прохоров нетерпеливо, как будто Аратов обязан был знать и знал. – Я ушёл, а вскоре и произошло.

– Может, ты пепел обронил?

– В сарае? Я не курю на ходу, ты знаешь. И вчера вообще не курил. Тут, правда, много народу было, но я знаю, это Васин сжёг.

– Он был тут с тобой? – не сразу спросил Аратов, озадаченный таким неожиданным заключением. – Кто же из вас нарушил конвенцию?

– В последние дни он вовсе не соблюдал её. И ведь как надоел, зануда! Понимаешь, вроде бы правильные вещи говорит, буквально – мои мысли, но как-то так умеет незаметно повернуть, что всё в них сплошь – грязь, пакость, и я уже спорю с ним – со своими-то мыслями спорю! А вчера разругались, и такое осталось на душе, что не знаешь, то ли напиться, то ли помыться.

– Напиться. Поехали в город, и я вылечу тебя. Забудь о своём Васине, он ни при чём.

– Ещё скажешь, что это я сам спалил, – криво улыбнулся Прохоров. – Ладно, заглянем к бабке да поедем. Я сейчас в магазин бегал, обещал почать с ней бутылку. Пошли, погорюем вместе. Знаешь, после пожара я тут на всё смотрю как на родное. Сквернее не придумаешь: смотрю на головешки, а в душе – не тревога, а умиление. А тут ещё Игорь Аратов велит радоваться везению.

Потом было ещё много случаев вернуться к происшествию – и посочувствовать, и подумать, чем помочь, и заняться расследованием (официальное шло своим чередом, доставляя немало хлопот Андрею) – да его и не позволяли забыть. На выставке, побывав там не раз, Аратов встречал одних и тех же людей и, невольно сойдясь с ними, с изумлением узнавал тайны незнакомой кухни.

То и дело до него доносилось: «Слышали, у Прохорова сожгли мастерскую?» – слово «сгорела» не произносилось, словно случайность исключалась начисто (дни спустя кто-то наконец мрачно пошутил: «Довольно выдумывать, он сам поджёг, я знаю точно: вспомните, каков он был перед этим», – и этот слух пополз рядом со старыми, постепенно подавляя их). «С вами бы такое случилось», – желал про себя Аратов, слыша эти пересуды, но, попытавшись вообразить, что нечто подобнее произошло у него самого, что погибли материалы к диссертации, уже стоившие двух незаметных лет работы, не обнаружил в себе горя; учёная степень показалась ему необязательным итогом первого тридцатилетия жизни, тем более, что полигон всё сильнее затягивал его, делая нелепыми старые планы перехода в научный отдел. Беда заключалась в том, что иных итогов не предвиделось. Он считал, что до сих пор не сделал – не завершил – в жизни ничего доброго, даже для Андрея оказавшись бесполезным, хуже – что навредил тому и виновен в поджоге: в том, что не предупредил – не увидел беды!

Привыкни Аратов думать подобным образом, он слишком во многом нашёл бы свою вину; это были непривычные мысли, но они – пришли, и он, не понимая, какую роль в этом сыграл потушенный пожар, впервые почувствовал, поначалу отогнав это ощущение как вздорное, что ответствен даже перед теми, кого в глубине души считал в чём-то ниже и беднее себя.

* * *

К осени в испытаниях наступил перерыв, и Еленский настойчиво предлагал Игорю отдохнуть, но у того были свои планы: он собирался зимой в горы. Для этого, правда, хватило бы и двух недель, и постепенно Аратов начал склоняться к тому, чтобы, использовав сейчас только половину отпуска, съездить на юг, где никогда не был, или опять в Ригу. Впервые за последние годы он строил планы для себя одного, не связывая их с Таней; он только не мог изгнать её из своих воспоминаний, и мысли его занимал прошлый, рижский ноябрь: он уже рвался в эти, так много значившие для него места. Сезон кончился, и с жильём на взморье не было бы проблемы.

Сентябрь обещали погожий, и Аратов выбрал для отдыха вторую его половину.

Однажды Прохоров пришёл к нему без обычного звонка и спросил ещё с порога:

– Никуда не собираешься?

– Разве что с Таней договорюсь. Как раз собирался позвонить.

– Значит, никуда, – решил Андрей. – Давно говорю: брось это дело. Впрочем, дозвонишься своей Мисс Черёмушки – передай привет от будущего соседа. Я уже адрес знаю, и мы с тобой поедем смотреть. Только всё это, брат, суета, возня муравьишек, главное же… Вот главное: я отвёз жену в больницу! Меня оттуда выгнали, чтобы не надоедал, и я сразу – к тебе, чтобы посидеть возле телефона. С минуты на минуту может случиться.

– Поздравляю, Андрей. Нет, но что, в самом деле – ты в самом деле будешь отцом? Ты сам-то веришь ли? Счастлив, наверно, раз сбылось то, чего хотел.

– Не знаю, – развёл руками Прохоров, – хотел ли.

– Ну вот, приехали. Этого или хотят, или нет.

– За год, за месяц, ещё за неделю можно хотеть. Тогда это, видишь ли, этакое абстрактное желание. А за сутки, когда это должно случиться именно с тобой, – порядочные мужики только боятся, и не верят, и думают о чём угодно постороннем. Что-то происходит помимо моей воли, меня уже не спрашивают, а дальше… Эх, пропадай, моя телега!

– Сдаётся мне, что ты уже отметил событие.

– Пейте шампанское в розлив бокалами, – процитировал рекламу Прохоров.

– Гусар!

– Что за прелесть была служить в гусарах! Нет, ты подумай, что за век был, какая беззаботность, на наш взгляд! Что волновало офицеров? Женщины, вино, карты. А в чём-то – варварство. Маленькая княгиня… Не представляю: если б Светлана рожала дома… Женись, брат, и жизнь станет многообразна во всех своих проявлениях. Я сосватаю. Кстати, ты собирался звонить: иди, я следом.

Тон, каким Таня поздоровалась с ним, обрадовал Аратова, он уже соскучился по её детскому «здрассте» и теперь решил, что беседа пойдёт свободно, как бывало в лучшие дни. Уже через минуту он обнаружил, что не знает, о чём говорить: у них не оставалось общих тем, и Таня стала немногословна.

Он говорил незначительное:

– Я звоню без дела, поболтать. Я не отрываю тебя от дел?

– Нет, – ответила Таня, и он угадал её улыбку. – Я свободна.

Такого Игорь не слышал уже давно.

– Так встретимся! – возликовал он.

– Нет, не настолько же, – засмеялась девушка. – Тебе палец в рот не клади.

– Танечка, столько дней без тебя – всё лето!

– Ты не собираешься улетать?

– Нет. Если ты скажешь, я никуда не полечу. Что может быть важнее? Нет, вот у Андрея – важнее: он отвёз Светлану в родильный дом.

– Кто же у него – мальчик? Света сына хотела.

– Не знаю, – рассеянно ответил Аратов. – Пока никого.

– Ой, что я говорю глупости? И ты туда же, – спохватилась Таня, и они расхохотались.

– Он только что отвёз.

– Поздравь его. Или это делается позже? Заранее нельзя: сглазишь. А помнишь, он в Риге обмолвился, что не станет торопиться с прибавлением семейства?

– Как говорят, мы не у себя дома.

– Причём тут – не у себя? – не поняла Таня. – Кстати, пока не забыла: о Риге. Я даже хотела специально позвонить тебе.

«Что стряслось? – заволновался он. – Когда это она звонила мне сама? Но вот, наверно, добрый знак: мы оба думаем об одном».

– Ты не помнишь, – продолжала она, – на какой станции мы сходили?

Он назвал две, и Таня уточнила:

– Где прямая дорога к коктейль-холлу.

– Дзинтари. Зачем это тебе?

– Просто так, – быстро ответила она. – Забыла.

– Хорошо тогда было. Хорошо вспомнить.

– Да, конечно, – рассеянно проговорила Таня.

– Я тоже вдруг затосковал по тем местам.

Что-то не позволило Аратову сказать, что он собрался туда.

* * *

Из родильного дома Светлана приехала не на бульвар, а к матери, и Прохоров тяготился жизнью на два дома; утешала его только близость переезда на новую квартиру.

– Может, мне отложить отпуск? – спрашивал его Аратов. – Помог бы тебе перебраться.

– Нет, уезжай. Ещё неизвестно, когда всё это произойдёт – не ровён час, прождёшь до Нового года. Я тоже представлял дело проще: получу ордер, возьму такси и – дома. Однако, брат, это такая канитель…

– Совсем я не рад твоему новоселью, – сказал Аратов, больше сочувствуя не другу, а себе, оттого что терял обжитой, тёплый дом, куда так хорошо и просто было зайти на огонёк. – Так уютно было у тебя: жил, жил человек, пригрел уголок… Хорошо ещё, что дом сломают, и тут не будут жить чужие. А расписанные стены – рабочие с ума сойдут, увидев.

– Увы, это ни с собой не возьмёшь, и никому не оставишь.

Они стояли вдвоём у окна в комнате, где вдоль голых стен громоздились узлы, коробки, связки книг. У себя дома Аратов привык к тишине, там из его окна, выходившего во двор, он смотрел поверх деревьев и крыш, но здесь шум машин под самым окном, отдаваясь в пустой гулкой комнате, мешал разговору.

– Не так часто теперь удаётся порассуждать вслух, – посетовал Прохоров. – Я нынче в другой упряжке. Пелёнки, наверно, прекрасная вещь, но удивительно, что я так бездумно смирился с новым образом жизни и тупо выполняю то, что требуется: гладить – глажу, стирать – стираю, вязать узлы – пожалуйста. Ещё и новую квартиру придётся доделывать, приводить в божеский вид. И ужены тоже – чисто физиологическая жизнь.

– Жалеешь.

Прохоров покачал головой.

– Странно, конечно, думать, что для такой вот жизни человеческая цивилизация развивалась больше пяти тысяч лет. Но в этом есть и некая мудрость. Я, например, по-другому стал относиться к Светлане, словно женщина с ребёнком это уже иной человек, какая-то высшая ступень, словно только мать и есть женщина. Вообще, если вспомнить нашу с ней историю, представление и о ней, и о браке было у меня ошибочным. Чёрное оказалось белым и наоборот. Учти это и не пытайся влиять на природный ход событий. Пусть всё разрешится естественным путём или давай, как собирался: за билетом – и гуд бай. Обещаю новоселье без тебя не справлять, пожарные команды не вызывать и так далее.

– Встречи наши теперь будут затруднены.

– Главное, с этим расселением мы с тобой потеряем Наташку.

– Я-то наивно думал, что переехать – это погрузить вещи в машину. А теперь вижу – ломать жизнь и себе, и другим.

Аратов когда-то не задумывался над тем, что каждый его шаг отзывается в чьей-то судьбе, пока сам не начал ощущать чужие шаги. Теперь ему тревожно стало наблюдать, как далеко и долго (он видел – круги на воде) расходятся последствия поступков и слов. Переезд и рождение сына у Андрея вели к тому, что отношения с ним должны были принять новую форму, и к этому-то Аратов подготовил себя; того же, что из его жизни, перестав быть соседкой Прохорова, уходила Наташа, он не понимал прежде. Могло случиться и ещё многое. Если уж всё оказалось так тесно связанным одно с другим, то события последних дней могли каким-то странным образом отразиться и на его отношениях с Таней – только существовали ли они ещё на свете, эти отношения? Аратов знал многое – и то, что она не любила и не полюбит его, и то, что сойдись они, союз их был бы мучителен для обоих и, наверно, пагубен для него, – и всё же ему хорошо было любить Таню.

Выйдя от Прохорова, он тут же направился к автомату.

К телефону подошла Алина Корнеевна, и Аратов подумал, что она, как уже бывало, станет, помогая, предлагать ему какие-то варианты, забывая, что он испробовал их все.

– А её… её нет, – неуверенно проговорили она после заминки. – Как жаль, что Таня не сказала вам…

Чувствовалось, что эти слова должны иметь продолжение, но Аратов нетерпеливо перебил, спрашивая, когда та вернётся.

– Нескоро. Очень нескоро, – вздохнула она. – Знаете, Игорь…

– Что, Алина Корнеевна? – пришлось ему прервать затянувшуюся тревожную паузу.

– … я вынуждена вас огорчить…

Потом, позже, он понял, что в этот момент уже знал, какие слова услышит, но пока ещё, обороняя душу и обманываясь, лихорадочно пытался придумать, что же это может быть – худшее, чем сейчас, но не самое плохое, потому что могло, как она сказала, всего лишь огорчить, но не убить же. Алина Корнеевна продолжала, тщательно подбирая слова:

– Танечка… поехала в Ригу.

Отогнав мимолётную догадку, что она не могла поехать туда одна и что сама поездка необычна теперь, когда в институте идут занятия, Аратов заставил себя подумать, что это совпадение кстати, оттого что и он собрался туда же и может догнать её; он успел пожалеть, что не поделился с Таней намерениями: они могли бы разделить дорогу. Он ещё успел порадоваться предстоящей встрече на взморье, желанной для обоих, потому что для Тани не могло быть Риги без него, Аратова, открывшего ей этот город и море. Он даже успел вздохнуть облегчённо, прежде чем услышал:

– Она, Игорь, поехала не одна. Она вышла замуж.

– Когда? – зачем-то спросил он, понимая, что это не имеет для него значения, и удивляясь своему внезапно хриплому, непослушному голосу.

– Я так просила Таню, чтобы она сама сказала вам! Но ей трудно было, она не сумела.

– Что ж, извините, до свидания, – не желая больше слушать и сам не договорив, он нажал на рычаг.

* * *

К даче, где Аратов когда-то встречал Новый год, вела всего лишь колея, проезженная по дну оврага, в лесу. Въезд в овраг скрывали кусты, и даже со ста шагов нельзя было сказать, что там ходят машины. Аратов сориентировался с трудом. Старенькая «Победа» нырнула в чащу, под низкие ветви – он даже пригнулся, сразу с улыбкой подумав, что и у его горбатенькой машины такой вид, будто она пригибается под веткой. Толстые стволы мелькали близко, буквально в нескольких сантиметрах от бортов, и Аратова увлекло сложное, как слалом, передвижение; игра, правда, оказалась недолгой, и овраг закончился тупиком. Аратов вылез, чувствуя, как затекла спина; обойдя машину, он открыл правую дверцу и наклонился к Прохорову:

– Что, ты не думаешь вылезать?

– Пригрелся, – через силу ответил тот. – Шутка ли – тыща вёрст!

К дому, теперь, когда опала листва, хорошо видному издали, вела крутая тропинка с вырубленными кое-где ступеньками.

Вбежав наверх, Аратов остановился, с удовольствием прислушиваясь к чистому запаху осеннего леса. Он видел низкие облака, чёрные стволы, потерявшие цвет листья под ногами и голые, без занавесок, окна бревёнчатого домика; от такого пейзажа ему стало невесело, как перед ненужной дорогой.

Прохоров поднимался, не торопясь; ключи были у него. Войдя следом за ним в помещение, Аратов нашёл там обрывки газет и верёвок, аптечные пузырьки, пустые коробки и прочий хлам, всегда остающийся на зиму в дачах. Пахло, как и обычно в брошенном жилище, и Аратов удивился тому, как остро он сегодня чувствует запахи. В дальней, маленькой комнате Аратов увидел единственные в доме целые вещи: стенные часы (они показывали верное время – видимо, стояли) и свой магнитофон, за которым и приехал сюда.

Осторожно опустив магнитофон на землю, Прохоров снова поднялся на крыльцо, чтобы запереть дверь. Замок заело. Оглянувшись – не на шорох листьев, а неведомо как почувствовав чужое присутствие, Игорь увидел, что к даче подходит Таня. Он ничего не сказал ей и не окликнул Прохорова, и она тоже молчала, просто медленно прошла мимо, очень внимательно и долго посмотрев на него. Погода стояла тёплая, но на девушке было драповое пальто: так же она была одета в прошлом ноябре, в Риге. Пройдя между корявыми яблонями, девушка остановилась у частокола, за которым начиналось поле, и оттуда сфотографировала Аратова.

Прохоров не заметил её, спокойно направившись со своей ношей вниз, к стоянке.

Сев на свои места в машине, они не торопились уезжать.

– Вот бы в такой дачке, – сказал, закуривая, Прохоров, – поработать как следует пару месяцев. По утрам – к водичке, на рыбалку, да чтобы низкий туман стоял над водой.

– И чтобы платили «пыльные», – неуклюже и привычно пошутил Аратов. – Всё же странный у тебя план – откуда здесь вода?

– Сам же рассказывал, как приезжал сюда на велосипеде.

– Тогда было совсем другое дело, ведь Таня купала собаку.

– Смотри! – толкнул его локтем Прохоров, показывая взглядом вверх. Там по кромке обрыва брела Таня, в сопровождении жёлтого доберман-пинчера. Остановившись над машиной, девушка сфотографировала дачу, огромные зеркальные плоскости окон которой эффектно отражали заходящее солнце.

– Насколько фотографам проще, – вздохнул Прохоров. – Нажал пальчиком – и картина.

Спустившись, Таня прошла мимо машины, совсем близко – пассажиры сидели, окаменев, – и ещё раз пристально посмотрела, наклонившись, в глаза Аратову. Его сердце заколотилось.

– Да поехали же, – заторопил Прохоров.

На выезде из оврага Аратов едва не зацепил сосну.

– Может быть, она и в самом деле ещё любит тебя? – спросил Прохоров. – Лишний раз подумай и взвесь.

Аратову нечего было ответить. Машину тряхнуло, и что-то застучало под полом.

– Что это за звук? – встревожился Андрей.

– Ерунда. Рулевая тяга.

– Давай же отремонтируем. Ишь, как гремит.

Открыв глаза, Аратов первым делом посмотрел на светящийся циферблат часов и лишь после этого отозвался на стук. Ночи было два часа.

– К телефону, Аратов, – приглушенным голосом позвала из-за двери дежурная.

Не боясь никого разбудить, он нащупал выключатель настольной лампы; его сосед, Винокур, редко ночевал в своей комнате; вовсе не объясняя своё отсутствие и, значит, скрывая что-то, он тем не менее не смутился, когда его впервые встретили выходящим под утро из комнаты Раи, а позже, кажется, попросту перестал таиться.

Звонил Лобода. Слышимость была плохая, и тот кричал, надсаживая голос:

– Не идут проверки. Проверки не идут, слышишь? Я послал машину – попей чаю и выезжай. Быстрее, по возможности. У нас всё встало. Шофёр выехал только что.

– Как говорят французы, такова се ля ви, – сказал дежурной Аратов.

Объяснять Лободе, что проверки аппаратуры суть не его дело, было бесполезно.

Ярош – босой, в одних тренировочных брюках – выглянул в коридор.

– Что ты расшумелся среди ночи? – зевая, спросил он.

– Руслан вызывает. Что-то у него заело, а отложить нельзя: «генеральский» пуск.

– При чём здесь ты? – фыркнул Виктор. – Тоже мне, нашли прибориста.

Когда Аратов, наскоро выпив кофе, вышел из гостиницы, машины ещё не было.

Пейзаж представлял собой резкий контраст виденному во сне. Безглазые ящики строящихся домов на другой стороне улицы, а в конце её, за водокачкой, пустота, такая чёрная и холодная, словно там начинался космос, создавали впечатление, что город давно и навсегда брошен людьми. Аратов тоже витал мыслями где-то не здесь, а в мире, где были возможны тот самый овраг, и дача, и странное поведение Тани, и благодарно изумлялся мудрости природы, превращающей на время сновидений всех, даже заурядных и скучных людей, в сюрреалистов. Вспоминать сон было больно и радостно, и он подумал, что его любовь к Тане не умрёт, ибо когда говорят, что какая-то человеческая черта со временем пройдёт – неужели верят? Оттого, что не проходит бесследно. Она, черта эта, была не случайна, а определена сложением его ума и тела, и без неё смогло бы жить только иное с рождения существо. Ничто не исчезнет, пока жив и цел человек. Но Таня ушла навсегда, рано или поздно её место займёт какая-то новая женщина из числа тех, кого он пока не смеет сравнивать с нею, и он вынужден будет говорить с нею нежнее, чем когда-либо мог – с Таней: сейчас казалось невозможным, что он должен будет сказать ей о любви.

– Перелюбить? – громко спросил он, зло смеясь над изобретённым словом, и голос оказался глух на ветреной улице.

После тёплой постели меховая куртка не спасала от холода. Зима, наверно, установилась. В Москве была ещё осень, слякоть, и в такой час, он знал, сырость пробирала до костей, и там ему так же одиноко и неуютно было бы на улице, несмотря на свет во многих окнах и другие признаки жизни.

– Неплохая погодка для прогулок, ты не находишь? – услышал он голос Яроша. – Бодрит. Но в машине тепло, я подремлю ещё.

– Что ты здесь делаешь? – уставился на него Аратов. – Вот, не спится чудаку.

– Жду твою машину, – весело ответил Виктор. – Есть случай прокатиться.

– Вот она, жизнь «гайки»: только и знаешь мотаться туда-сюда. Но погоди, у вас же не пришло изделие – какая там работа?

– Повожусь с вашим.

– У тебя посадочный на завтра! – вспомнил Аратов.

– Успею, старый. Разведка доносит, что у вас нелады на борту, а в группе анализа – один бедный Аратов, аэродинамик, на которого Лобода хочет свалить ответственность. Как он выкрутится, не представляю, тем более, что его помощника не знаешь, где искать.

– Где искать-то – знаешь, да не знаешь, как туда войти. Но дело и не в том даже, а в том, что он ничем не поможет. Толя ведь тоже не приборист, да ещё и зелен, неопытен, а оттого, что не приняли в партию – угрюм.

– Вот я, старый, и говорю: от моей помощи не отказывайся. Тем более, что я един в двух лицах – и следователь, и опер: считай, что с тобой едет бригада.

– Спасибо, Витя, только ты, право, остался бы.

– Так и буду одеваться и раздеваться взад-назад?

В тёплой машине разговор их стал неторопливым.

– За всё время впервые мы будем работать вместе, – проговорил Аратов.

– Работать-то, положим, буду я один, – рассмеялся Виктор. – Но со мной, по крайней мере, не заснёшь, ручаюсь.

– Ещё и пожалею, что поехал не с Толей?

– Как бы ты стал ночью стучаться в женский номер? Как объяснил бы, почему – именно к ней?

– Странно, что ты продолжаешь этот разговор.

– Почему-то все думают, что у нас с ней что-то было – и ты туда же! Кто же виноват, что она так глупо влюбилась?

– Нельзя было давать ни малейшего повода, – назидательно сказал Аратов.

– Провозглашать лозунги, конечно, легко.

– Это – истины.

– Не ждал я, что с нею потом так выйдет, – произнес после паузы Ярош, удивляя Аратова непривычно серьёзным тоном. – Что стало поводом к началу, я не знаю, а вот почему появился наш общий друг Анатолий…

– Тут уже твоя вина. Она сначала могла надеяться и от мелких обид легко утешалась плачем, а вот когда ей стало известно о Зое, это был конец всем надеждам. Видимо, она уже не могла остаться одна, и просто случай, что подвернулся Толя. Только надолго ли этот роман – боюсь гадать. Я не могу понять одного: если между вами ничего не было, то отчего вы рассорились сейчас?

– Ничего не мог с собой поделать, – признался Ярош. – Понимаешь, свяжись она с любым другим, я только рад был бы за неё, но – с этим!.. Словно и сама стала такою же.

– Ей, видно, если уж не ты, то всё равно, кто.

– Пусть кто угодно был бы, – упрямо повторил Ярош. – Он так обставил, что всё сразу грязно стало. А мне уже и обидно, что на одну доску с ним поставили. Самое противное, что он не скрывает, а, наоборот, подчёркивает: вот – любовница, но помните, что ещё и законная жена существует и о разводе не может быть и речи. Надо иметь особый талант – так нагло, в открытую…

Аратову вдруг показалось несправедливым, что Винокура не любят в отделе, даже захотелось защитить его, как напрасно обиженного; он вспомнил плач Раи и посочувствовал Винокуру.

– Видишь, секретарь, – со смешком продолжил Ярош, – персональные дела зреют у тебя одно за другим.

– Ты и не представляешь сложность моего положения: по букве, мне нужно вмешаться – и вмешиваться как раз нельзя.

– Это у тебя единственная сложность?

– Если бы! Когда мы пришли сюда на работу, их не было вовсе. Что за трудности у инженера-стажёра? За него думает ведущий, А дальше будет хуже: чем выше оклад, тем беспокойнее жизнь.

– Надейся, надейся. Только, старый, здесь тебе с места уже не сдвинуться и новых сложностей не приобрести. Ребята слышали, что Б.Д. на днях опять склонял и спрягал твою фамилию: наверно, был новый разговор в горкоме. Так что надейся, это твоё право, но у Главного, говорят, крепкая память на эти дела.

– Что-нибудь переменится, – беспечно пробормотал Аратов.

– Только если сам переменишь, – отрезал Ярош. – Пока будешь ждать, жизнь пройдет. Даже Караулов считает, что твои дела плохи – в том смысле, что не сможет помочь. Ведь трёхлетний стаж вовсе не влечёт за собой автоматической прибавки жалованья.

– Увы, это условие необходимое, но не достаточное.

– На твоём месте я бы сменил фирму. Самый верный путь продвижения вверх – система последовательных переходов. Есть доброе арифметическое правило: от перемены мест сумма сильно изменяется. Знаю, ты держишься за свою пресловутую тематику, но тот же Беляев с руками и с ногами возьмёт тебя на должность старшего, и будешь заниматься той же любимой «семёркой», только за другие деньги.

– Будто меня гонят отсюда! И будто там – ждут.

– Говорю ведь: гонят и ждут. Только начинай сейчас, на полигоне. В Москве ты будешь разговаривать на уровне клерков, а здесь спокойно можешь зайти к самому Беляеву. То есть именно к нему ты и должен зайти хоть завтра и договориться.

– Как ты за меня решил! Я вовсе не собирался…

– К тому же и в дороге выгадаешь, – продолжал Ярош. – Как-никак – московская фирма. Вообще, не понимаю, что держит у нас москвичей – кроме тех, разумеется, кто претендует на жилплощадь. Так, ни за что, ни про что, тратить по три часа на дорогу! Посчитай: три часа в сутки, девятьсот – в год, ну, половину скинем на командировки и отпуск – четыреста пятьдесят – выходит около двадцати суток чистой езды за год.

– Чёрт побери, я никогда не подсчитывал.

– Можешь уточнить на досуге. Заодно подумай, как жить дальше: я тебе решений не навязываю, но от идей не отказывайся – дарю. Вот – вторая, про запас: если хочешь, я сведу тебя с парнями от Королёва. Будешь спутники пускать.

– Ну, королёвская фирма, положим, тоже не через дорогу от дома. И потом, я к нашему полигону привык, приезжаю как домой.

Про себя он тотчас поправился: неправда, не как домой, оттого что, приезжая сюда, всякий раз видел всё тут неизменным, неподвластным, казалось, даже смене сезонов, – не то, что в Москве, где непременные, пусть и незначительные перемещения предметов говорили о течении времени. Даже после долгих перерывов он находил в гостиничном номере на своих местах не только мебель, но и собственные вещи – тапочки, посуду, туалетные принадлежности; впечатление бывало такое, будто он и не уезжал.

– И к Руслану ты привык? – съязвил Ярош. – У него, кстати, тоже хорошая память.

– У нас наладилось, вроде бы.

После истории с газетой он словно сблизился с Лободой – по крайней мере, стал чувствовать себя с ним на равной ноге. Былое они не вспоминали, хотя выговор «за плохую воспитательную работу» вряд ли помогал тому забыть о столкновении.

– Это до тех пор, старый, пока тебя можно поднимать ночью. Или – пока нужно поднимать. Вряд ли ты действительно позарез понадобился ему сегодня, и мой приезд придётся ему не по вкусу.

– И единственный выход – дезертировать?

– Нет, для общего блага искать лучшие условия для приложения своих сил, – поправил Виктор. – Если не расти, то отдача от тебя будет чем дальше, тем меньше. А о росте у нас – забудь, повторяю, подачу горючего тебе отсекли надёжно. Через десяток лет ты будешь или плохим, забитым рядовым инженером у Б.Д., или толковым начальником бригады в другой фирме. Выбирай. Повторяю, речь идёт не об окладе жалованья.

– Что ж, в этом есть зерно, – согласился Аратов, думая в то же время, что не хотел бы сближаться с новыми людьми, оставив тех, с кем бок о бок прожил три года; мысли эти, однако, дали мгновенный и неожиданный результат: он вдруг почувствовал, что волен в своей судьбе и оттого удача теперь станет сопутствовать ему.

* * *

Испытания ракеты подходили к концу, и на пуски стали собираться генералы и важные штатские из министерств. Испытатели ворчали, что теперь не обойтись без «генеральского эффекта» – аварии, какие, как правило, случались из-за того, что рабочие и солдаты нервничали и спешили при высоком начальстве; работы, однако, шли пока гладко.

Чёрные «Волги» прошли в сторону старта и, проследив за ними в окно, Аратов вышел из технического здания. Вокруг не было ни души, только вдали, на развилке, скучали постовые; здесь и не должно было быть других людей, и всё же у Аратова появилось мимолётное чувство, будто пуски уже никого не интересуют; ему стало обидно, что эти работы, последние перед сдачей на вооружение, не выделяются из долгого ряда предыдущих.

Нынешнего пуска Аратов ожидал с особым нетерпением: стреляли по реальной цели, чего ему пока не доводилось видеть.

Привыкший к задержкам, он удивился, увидев, как точно в назначенное время по синему фону протянулся, вырастая, дымный столб. В зените уже чертила свой белый след цель. Потом и за ракетой, за точечным огоньком её факела, возникла такая же тонкая и чёткая линия – и вдруг вздулась белым комочком, обозначившим место подрыва заряда; след цели, которой уже не уклониться было на своей ужасной скорости, прошил это вздутие, продолжая спокойно развиваться в прежнем направлении, из-за чего Аратов огорченно подумал: промах.

Линия, тянувшаяся за целью, вдруг оборвалась, растёкшись пятном взрыва.

Возвращаясь в помещение, чтобы посмотреть записи телеметрии, Аратов ликовал: удачный пуск означал, что волнения насчёт отъезда домой напрасны и теперь ничто не держит его на полигоне.

Группе Еленского оставалось лишь написать шифровку, но Аратов привычно, чтобы не расстраиваться потом в случае какого-нибудь срыва, твердил себе, что наверняка не улетит – слишком уж хорошо всё складывалось для него. Между тем он не слишком был озабочен отлётом, а много говорил о нём потому, что окружающие много говорили о том же; ему не только безразлично было, улететь или оставаться, но даже, пожалуй, лучше было бы остаться, чтобы провести праздник в каком-нибудь близлежащем экзотическом городе, добравшись туда на попутном военном самолёте – он слышал, что так делали многие. Он и не спрашивал, сколько рейсов заказано на Москву, только после пуска узнав, что опасения его товарищей имели основания, потому что погода в столице была из рук вон, и самолёты не ходили. Услышав эту новость, Аратов как-то не связал её с реальными делами; он настолько далёк был от общих тревог, что когда пришлось по пути, завернул к диспетчерам узнать, не прибыл ли из Москвы нужный для следующей работы груз.

Губин оторопело уставился на него:

– Какой ещё груз?

И, когда Аратов повторил свой вопрос, сказал едва ли не с возмущением:

– Вы что, не знаете, что за четыре дня не пришёл ни один борт? Я тут за голову хватаюсь, оттого что не на чем отправить людей домой. Человек, работающий сутками и без выходных, имеет право провести праздники с женой. Мы не можем допустить, чтобы у людей распадались семьи.

– Что вы так? – вздохнул Аратов. – Я и сам знаю, для чего вывозят весь состав, а пришёл по делу, только вопрос задал невпопад. Извините, что сморозил глупость.

– Москва закрыта, – объяснил Платонов. – То снег, то туман.

– Этот интеллигент, – с усмешкой указав кивком на Платонова, уже спокойно произнёс Губин, – этот интеллигент придумал экскурсию в Ленинград.

– Экскурсию? – насторожился Игорь. – Как это?

«Побывать бы там с Таней», – без горечи подумал он, словно всё было ещё возможно.

Зазвонил телефон, и Губин закричал в трубку:

– Меньше всех знаю! Если вы так осведомлены, зачем обращаться ко мне?.. Списки составлены начальниками бригад. Мне известно только общее количество… Нет, мне наплевать с высокой колокольни… Будут борты – тогда начну интересоваться, кому персонально… Нет, ни одного нет… Экипажей нет…Очень просто: экипажи, имеющие допуск на полигон, заперты в Москве. Единственный случайно нашелся в Куйбышеве, но что я сделаю с одним бортом?.. Здесь тоже неплохо… Я-то останусь, вы это понимаете лучше меня.

– Я вот что предложил, – сказал Игорю Платонов. – Вывозить на этом единственном самолёте людей в любой гражданский порт на полпути, а оттуда, уже с любым экипажем – до ближайшего к Москве крупного города: до Казани, до Ленинграда. Дальше уже можно добраться самим. Питер, конечно, лучше: оттуда идёт больше поездов.

«Вот уж, не было бы счастья, – подумал Аратов, загораясь. – Впервые мне повезло: я останусь там на праздники. Только как бы потом невезенье не перевесило».

– Кто тебе оплатит Эрмитаж и Петергофские фонтаны? – поинтересовался Губин.

– Фирма, возможно, и не то ещё оплатит, – спокойно ответил Платонов, – даже фонтаны зимой. Ну а если вы имеете в виду поезд, то, по-моему, люди согласятся добираться оттуда и за свой счёт. Невелики деньги. Кто согласен, того и посадим на борт.

– Остальные, значит, пусть пьянствуют здесь? Давно ЧП не было?

– Не будем вывозить – и пусть здесь пьянствуют все, – согласился Платонов.

Зазвонил телефон.

– Нет, неизвестно, – сказал в трубку Губин. – Смежники, разумеется, в последнюю очередь… Если удастся на поезде – пожалуйста, бухгалтерия на этот раз оплатит…Прогноз очень плохой… Так уж и впритык! А здесь загорать – лучше?

– Трудно с этой публикой, – указывая на Губина, вполголоса сказал Платонов. – Любое нестандартное предложение принимается в штыки. Потом-то соглашаются, деться некуда, раз все трения доходят до Караулова, но каждый раз это стоит нервов. Подход к делу у нас разный, и это их раздражает. Вот и сейчас: никто не предложил своего варианта, но мой нехорош заранее.

– Достойный вариант, – оценил Аратов.

Только что он хотел доверить случаю решение вопроса о там, лететь ли домой, потому что трудно было бы жить в одном городе с Таней и даже не позвонить ей, но перспектива попасть по пути в Ленинград меняла дело: оттуда он не рвался бы в Москву – приехал бы к концу праздников, чтобы сразу, прямо с вокзала, отправиться на работу. Остановиться ему было где: раза два или три к Игожевым приезжали дальние ленинградские родственники и, прощаясь, звали Игоря к себе; он хотел бы, но стеснялся пользоваться приглашением, зато теперь его появление у них, вот так, проездом, выглядело бы иначе, это он разрешал себе.

Теперь Аратов уже волновался: не остаться бы на полигоне.

Обидно было, что он не захватил с собой фотоаппарат.

* * *

«В чём-то я всё же виноват, – думал Аратов, наблюдая с галереи за невиданной толчеёй в зале промежуточного аэропорта. – Не может быть, чтобы обстоятельства значили так много, складываясь против меня: раньше я как-то мог влиять на них. Даже с Таней, не полюбившей меня, и то могло кончится иначе, это я сам что-то упустил, не сумел закрепить – оттого, возможно, что слишком превозносил её, видел в ней богиню, а не женщину. Никто, может быть, так и не полюбит меня из-за того, что я ошибаюсь в чём-то главном. Если же говорить только о женщинах… Стоило Андрею пропасть в семейных заботах, в пелёнках, как я остался один, вообще без товарищей – не потому ли, что всегда считал себя стоящим над толпой, как сейчас в этом зале: подо мной толкутся, беспокоятся о билетах или о ночлеге, а я – выше суеты и наблюдаю за игрой издали, совершенно спокойный за результат, оттого что у меня есть то, чего не имеют они, у меня – самолёт стоит, который обязан доставить меня пусть не домой, но близко к дому. Что за черта есть, определяющая отношение ко мне? Может быть, я не так сильно, как следует, люблю людей – воспитание тёти Лины должно было оставить след, – но начинаю понимать это – значит, начался какой-то процесс, хотя я давно не мальчишка, и кто знает, сколько лет пройдёт, прежде чем наконец переменюсь. И что значит «переменюсь» – не полюблю же всех до единого? А так как всех – и нельзя, и вредно, и кто-то определённо достоин не любви, а ненависти либо презрения, то что же – снова стать над ним? Нелепо, что в отношениях с людьми я в свои двадцать шесть начинаю с нуля – и не знаю, как!»

– Всех пассажиров, следующих в Москву, приглашают на отдых. Желающие, пройдите на посадку в автобусы через выход номер четыре, – дважды прозвучало в динамиках.

Вряд ли это относилось к спецрейсу, но Аратов на всякий случай пошёл искать своих.

Какая-то служба, видимо, не сработала, и самолёты, следующие в Москву, всё еще прибывали в этот переполненный порт. По зданию уже трудно было пройти, и люди были усталы и раздражены. Новое объявление мало кого обрадовало, потому что означало верную задержку до утра.

Автобусы отвозили пассажиров на ночёвку в какой-то клуб, но летевшие спецрейсом должны были спать в самолёте. Для Аратова это было, скорее, приключение. Всё же, когда один из попутчиков предложил уехать в городскую гостиницу, он поддержал идею, надеясь посмотреть город; другие, к счастью, вовремя запротестовали:

– До центра километров тридцать, города в темноте всё равно не увидать, а свободные номера нас не ждут. Главное же – вылет назначен на пять утра: как мы доберёмся оттуда?

– Что ж, и на борту хорошо, – согласился Игорь, думая, что упускает, наверно, последнюю возможность посмотреть этот город: уйдя со старой работы, он будет летать по другой трассе, на другой полигон. Перехода, видимо, было не избежать, и Аратов считал, что если уж менять, то менять всё, включая тематику, и уходить – к Королёву.

Ночёвка оказалась тяжелой. Салон быстро остыл, и куртки не спасали от холода. По примеру девушек, сидевших по соседству, Аратов, разувшись и обмотав ступни шарфом, умудрился засунуть ноги в карман на спинке переднего кресла. Из-за неудобной позы он долго не мог уснуть – неглубокий сон пришёл лишь на исходе ночи, и снилась Таня, но он не наговорился с нею, не насмотрелся даже: проснулся и удивился тишине.

Небо только начинало светлеть.

На трапе Аратов столкнулся с человеком в лётной форме.

– Не расходитесь, – бросил тот. – Через час выпускают – кажется, на Москву.

– Что, там изменилась погода?

– Пока – туман. Если кого и выпустят, то нас одних.

Здесь же небо было ясное, и воздух был сух, и на поле показалось теплее, чем в салоне.

Забившие поле самолёты за ночь покрылись инеем и теперь нарочито, как ёлочные украшения, сверкали в розовых лучах солнца. Сон их был так глубок, что в ушах случайного пешехода звенело от неестественной тишины, которую только он сам будил неторопливым стуком ботинок.

Потом он увидел, как вдалеке, у ангара, пробежал человек в комбинезоне, и скоро всё вокруг наполнилось движением и звуками, и освещение переменилось.

Москва, 1984

Bad Füßing, 2009