Безнадежность и мужество. Так хочется определить состояние души Донелайтиса в последний период жизни. Но почему безнадежность? Ведь он предан церкви. Той, своей, истинной реформатской церкви, которая в шестнадцатом веке так мощно выступила против лжи католицизма, против мерзкой торговли индульгенциями, против того, что духовенство становится между верующими и богом… «Бог, – предупреждал Мартин Лютер, – не может и не хочет позволять господствовать над душой никому, разве лишь самому себе». С юности в сердце Донелайтиса – эти святые идеи: все верующие равны перед Господом, душу каждого спасет только подлинная вера в искупительную жертву Христа. Прав Лютер и в другом: мирская деятельность людей – тоже служение богу.

Нет, Донелайтису не в чем себя упрекнуть. Вера – чистая и живая, смиренная и глубокая – сделала его проповедником. Не раз заставила воскликнуть:

«Господи, боже ты наш! Не ты ль, благодетель небесный, В час изначальный, когда и думать еще не могли мы, Наше рожденье замыслил и путь начертал нам грядущий. Все, что нам будет потребно, расчислил, как свет увидали. Силу телесную дал нам и разум пытливый, острый, Согласовал и желанья, и чувства, и помыслы наши, Радости наши земные и горести мудро расчислил, Каждому определив долготу его жизни на свете».

Похоже, однако, к концу жизни Донелайтиса вера его иссякает, точнее – он сам то и дело напоминает себе о вере. Если не напомнить, душу плотно окутывают сомнения и разочарования.

Бог так и не спас литовцев, живущих в Восточной Пруссии, от гибели! То, на что Донелайтис надеялся в юности, что одухотворяло его работу пастыря, не сбывалось. Можно сказать уже определеннее: не сбудется. Почему?!

Страшные сомнения. Невыносимые для слабого человеческого сердца. Как много нужно мужества, чтобы жить с ними.