В который раз пересматриваю научные труды, посвященные Донелайтису, газетные вырезки, свои записные книжки. Да, «клубок загадок» состоит из многих нитей. Но за какую потянуть? Какая оборвется, а какая прояснит главное?
Лучше всего было бы начать традиционно – с рождения героя. Есть бесспорная правда в безыскусных жизнеописаниях человека – от колыбели до скромной или пышной, всегда одинокой могилы.
Вот одна из немногих точных строк его биографии:
Кристионас Донелайтис родился первого января 1714 года.
Кажется, самой судьбой ему предназначено было открывать.
Обычно принято описывать родные места героя. Придется обойтись без этого. Напрасно я пытался отыскать деревеньку Лаздинеляй, где прошло его детство. Поселение исчезло, точно растаяло, в вихре двух последних войн.
Бумага иногда долговечнее человека и его жилья. Сохранился текст договора: по нему в 1683 году дед Донелайтиса получил вместе с двумя другими крестьянами запущенный участок земли. Три усадьбы невдалеке друг от друга, а кругом – леса и болота; жизнь, в которой нет почти ничего, кроме работы: надо расчищать поля, выкорчевывать кустарник. Поселенцы иногда месяцами не видят новых лиц – они живут в стороне от дорог. Впрочем, в народе не зря подметили: человек никогда не знает, где найдет, а где потеряет; возможно, именно эта глушь спасла Донелайтисов и их соседей от чумы.
:Еще в 1896 году в маленькой деревеньке собирались почитатели поэта. Звучали его стихи. Был установлен скромный памятный камень. Прочитав об этом в книге литературоведа К. Довейки, я сначала не обратил внимания на то, что чуть дальше автор предупреждал с несвойственной ученым элегической интонацией: «Нет уже здесь ни старых дубов, ни березовой рощи…» Все оказалось именно так.
Мне, тем не менее, хотелось представить, каким был Лаздинеляй.
Пошел в музеи этнографии, поехал в старые, «мемориально» сохранившиеся литовские села. Это были прекрасные музеи, но даже в самых лучших из них трудно забыть: перед тобой экспонаты и где-то неброско, но отчетливо выведены инвентарные номера. Тут не упрек музейным работникам – особенность восприятия; теперь, думая о родине Донелайтиса, просто открываю «Времена года». Вот они, сирые избы, гороховая каша на столе, деревянные прялки. Вот, впервые выезжая весной на пахоту, бурасы (так называли крепостных крестьян) украшают быков венками и лентами… Донелайтис родился здесь в семье вольного крестьянина. Значит, не знал унижений, каким подвергались крепостные и батраки. Однако рано узнал другое: нужду, которую надо скрывать, невыплаканные слезы – Кристионасу было шесть лет, когда умер отец.
Говоря о детстве Донелайтиса, можно добавить еще несколько деталей, но в основном это уже догадки, умозаключения. И – «белые пятна». Биографическая нить обрывается совсем скоро.
Разумеется, так или иначе еще вернусь к его детству. Ведь детство всегда с человеком, до самой смерти. Оно часто и определяет лучшее в нас. Да и сейчас, открыв наугад книгу поэта, нахожу строки, которые нельзя придумать – сначала надо прожить.
Ну разве это не собственные воспоминания Донелайтиса, разве это взгляд не в свое детство: «Все мы, по-разному каждый, в ту пору, конечно, дурили, глупостей всяких не счесть, совершенных нами в те годы».
По интонации речи чувствуешь – тут глаза человека теплеют, на его лице появляется улыбка: «Помню, как в детстве, бывало, на улицах мы собирались, Все позанятней придумать забавы да игры стараясь. Те – за ватагой ватага – верхом на тростинках и палках Целые дни по грязи носились с криком и визгом. Эти, кнуты из мочалы скрутив, намотав их на палку, Щелкали ими, летали туда и сюда, как шальные. Девочки, что не могли без нянек сделать ни шагу, Куклы уже мастерили из пестрых лоскутьев и тряпок. Мы-то ведь знаем, как дружно весну справляют ребята». (Донелайтис К. Времена года. М., 1964. Перевод Д. Бродского. На страницах этой тетради нередко приводятся цитаты из поэмы, в которых опущены абзацы: гекзаметр Донелайтиса, по-моему, позволяет это).
Что было у тех детей впереди? Жизнь, которая и вошла в поэму.
Все больше убеждаюсь: когда пишешь об авторе «Времен года», надо прежде всего задуматься о судьбе его народа. Тут душа и корни, без которых нет поэта.
Говорят, гении рождаются на рубеже веков, на переломе. Не знаю, верно ли это. Верно другое: национального художника формируют исторические перепутья.
Долго читал монографии, статьи современных ученых и старые издания, посвященные судьбе литовцев. Разные авторы говорили об одном: Кристионас Донелайтис появился на свет в сумрачное для своего народа время.
Так уж случилось: литовцы жили тогда в двух разных странах. Одна часть оказалась в Восточной Пруссии, другая – в Польско-Литовском государстве. Граница проходила по Неману, но как было поделить древнюю историю, культуру?
Родиной Донелайтиса была Восточная Пруссия. Суровая, точно дождем, политая кровью земля. Война здесь выглядела делом будничным. К ней готовились всегда. Мне не раз казалось: в самом слове «Пруссия» слышится деловитость воинского приказа, шорох вытаптываемых сапогами полей, треск выстрелов, ежедневная казарменная муштра. Это не просто игра воображения – скорее своеобразное психологическое «последствие» от знакомства с прусской историей: шесть веков промелькнули в постоянном ожидании сражений.
Трагический парадокс: к печальной славе своей страны пруссы не имели никакого отношения. Они сами стали жертвами. В тринадцатом столетии их землю завоевали крестоносцы. Коренное население истребляли последовательно, планомерно. Оно оказалось лишним.
А потом победители совершили еще одну подлость – стали называть себя именем уничтоженного народа. Так в старину поступали иногда разбойники и пираты – ограбив и убив человека, жили с его документами.
Донелайтис был из западных литовцев. Родственные пруссам, ранее они исповедовали ту же религию; издревле селились в тех же местах, вместе боролись против завоевателей.
И им была уготована та же участь: кому-то погибнуть, кому-то ассимилироваться среди пришельцев – стать крепостным немецкого помещика.
Можно ли верить в судьбу, тем более – судьбу народа? Донелайтис был искренне религиозен, он-то не сомневался в предопределенности всего сущего. И тем не менее никогда не мог смириться с трагедией, что произошла еще до его рождения. Думая об этой трагедии, я вспомнил: первобытные люди больше всего берегли огонь, всюду переносили его за собой. Так же сохраняли западные литовцы свою культуру. Под ветром всеобщего онемечивания оберегали они обычаи предков, свой язык. Огонь был неярок, но не гас.
…Вот коротко продолжение этого исторического сюжета. Чума пришла в Восточную Пруссию в 1709 году. Вымерло сорок процентов населения. Четыре пятых были литовцы. Умирали даже не семьями – целыми селами, округами. Потом многих из тех, кого пощадила эпидемия, свалил голод. Правительство стало теперь еще энергичнее заселять страну колонистами. Немцы, швейцарцы, французы входили в чужие усадьбы, грелись у чужих очагов, ложились в чужие постели.
Почему потерпевшие крушение народы иногда вызывают не жалость – пренебрежение? Соседи забывают о помощи – не забывают глумиться. Оставшихся литовцев притесняли. Их недавние надежды выглядели утопией. Их трагедия была внезапной, безжалостной и, казалось, непоправимой.
Кристионас Донелайтис родился через пять лет после начала эпидемии. Чума, которую в преданиях и на рисунках тех лет изображали городской барышней, совсем недавно ушла в другие края. Донелайтис чумы не помнил, но, конечно, слышал о ней рассказы, знал поверья. Это были сказки его детства.
Говорили, что одна из примет чумы – мертвая крыса, найденная в амбаре.
Спустя годы жители Восточной Пруссии все еще прислушивались по ночам, глядели в окошко – не постучит ли красивая барышня? Было известно: сколько раз стукнет – столько людей умрет.
Чтобы спастись от чумы, женщины, собравшись вместе, ткали огромные белые полотнища – в них, как ребенка, «укутывали» всю деревню. Это был странный кордон против напасти, и чума иногда действительно отступала.
В своей книге о поэте литовский литературовед В. Кузмицкас набрасывает резкие штрихи той картины распадающегося мира, который Донелайтис воспринимал как недавнее прошлое. Здесь хоронят не только мертвых, но и больных; деньги никто не берет – они не имеют цены; из тюрем выпускают преступников – все равно умрут; на домах кресты и надписи: «Господи, помилуй!»; эпидемия перекинулась на животных, на улицах валяются лошади и коровы; города и деревни пустеют; люди, точно звери, прячутся в лесах; урожай не убирают – крестьяне считают: пришел конец света.
История литературы давно доказала: писатель яснее видит мир в эпохи потрясений, когда многое рушится, а многое создается заново. Для поэтического зрения Донелайтиса были характерны трудно сочетаемые понятия: любовь и суровость. Не был ли он суров именно потому, что хорошо помнил страшные сказки, вымершие деревни, когда-то долго смотрел на нищих, проходивших по сельским улицам?.. Нищих тогда было больше, чем крестьян.
А любовь? Может быть, он и родился для того, чтобы с упорством, побеждающим и собственную печаль, напоминать соплеменникам: литовцы жили и будут жить дальше…