За несколько дней до отъезда из Венгрии, в Шопроне, я познакомился с молодой супружеской парой – Беатой и Чабой Керменди. Встреча была случайной. Однако в случайности нередко кроется закономерность: Керменди были из тех, кто променял столицу на провинцию. Проблема, о которой я много думал в Венгрии, неожиданно обрела плоть и кровь, человеческую судьбу.

Чаба работал врачом: год назад окончил медицинский институт. Беата получала тем летом диплом психологического факультета университета. Почему они уехали в Шопрон? Я догадываюсь, как ответили бы на мой вопрос где-нибудь в Сибири или Поволжье. Наверное, вспомнили бы про квартиру, которую в первую очередь дают молодым специалистам, сказали бы про интересную работу – ее легче получить в провинции… Здесь все было не так.

Беата и Чаба могли жить в будапештской квартире родителей. Учась отлично, они имели право выбрать любой город и любое место службы, в том числе в столице; Беату, например, оставляли работать на кафедре в университете.

Это всегда интересно – проникаться логикой чужих решений. Чаба обстоятельно рассказывал, почему все-таки они предпочли Шопрон. Жизнь здесь обходится даже дороже, чем в Будапеште, хотя за квартиру, которую они сейчас купили, в столице пришлось бы заплатить больше. Но как оценить чистый воздух, отсутствие автомобильных пробок, близость к природе? «И еще… – Чаба замялся. Он говорил о том, что ему было совершенно ясно, но что трудно выражалось словами. – В провинции чувствуешь себя незаменимым. Моим больным нужен теперь я, именно я и никто другой. Вы понимаете?..»

А мне показалось: в долгосрочном планировании своей жизни молодая семья находит даже романтику. Беата с гордостью показывала их квартирку – временный «рай в шалаше». Небольшая комната, просторная кухня, прихожая. Эту квартиру Чабе дали сразу как молодому специалисту, потом был выбор: государственная двухкомнатная секция через год-два или – немедленно – трехкомнатная, кооперативная. Они решили: кооператив! Определяющим в этом решении была опять-таки возможность выбора.

«Во-первых, мы сами назвали район. Во-вторых, можно отделать квартиру по собственному вкусу. В-третьих, эта квартира большая, а нам надо думать о потомстве…»

Беата не смутилась, произнеся последнюю фразу. Эти вопросы обсуждаются в Венгрии без ханжества, я бы даже сказал – на государственном уровне. Сейчас у Керменди годовалая дочурка, которую пока воспитывают родители Беаты. Если в течение пяти лет у них родится еще один ребенок, сберкасса, предоставившая кредит на квартиру, «простит» часть долга. А бюджет Керменди также распланирован заранее. Они точно знают, куда израсходуют свою будущую зарплату: машина, заграничные путешествия, минимум мебели – пока послужит та, что служила еще родителям. Кстати, кое-какие сбережения уже есть: оба постоянно работали во время студенческих каникул.

Жизнь не умещается в схемы. Кто-то назовет моих новых знакомых мещанами. Но я видел у них огромный стеллаж с книгами и пластинками. Беата больше любит стихи, Чаба прозу: увлекается русскими классиками, Франсом, Хемингуэем. Да, в чем-то их жизнь регламентирована, но так ли уж плохо это в наш суетный, спешащий век? Тем более что в «регламент» попадает и искусство: два раза в месяц они ходят в театр, четыре раза – в кино. Я спросил: как можно в Шопроне посмотреть так много спектаклей? Рядом есть маленькие городки со своими театрами, есть передвижные труппы, наконец, и Будапешт не так далеко – чуть более двухсот километров.

Потом мы бродили по Шопрону. Город точно пришел из старой сказки: его улицы уходили вдаль, переплетались, путались, терялись, притягивали загадкой. И я почти услышал слово, не произнесенное «рационалистами» Беатой и Чабой: влюбленность. Конечно, они стремились сюда давно, может быть, всю жизнь. И вот пришли, сказка стала реальностью.

Нигде и никогда они не найдут другой такой город. Все здесь уже стало своим: виноградники, в которые прячутся дома, монастырь бенедиктинцев, готическая церковь – ей более шести столетий; кабачок, куда они приходят по вечерам с приятелями. Я долго не хотел уходить из древней каменоломни. Добычу камня здесь начали еще римляне две тысячи лет назад. Со временем внутри горы образовались огромные залы. В конце второй мировой войны здесь прятались салашисты, под этими сводами были расстреляны сотни патриотов. Сейчас в бывшей каменоломне театральный зал – среди камней, пропитанных воздухом переменчивой истории, стоят плетеные кресла, в трещинах и расщелинах притаились софиты, которые вспыхивают по вечерам. Беата читала здесь стихи. А я подумал, что чужая жизнь тоже похожа на театр. Не только потому, что ты никогда всего не поймешь в ней, но и потому, что рано или поздно приходится расставаться – занавес закрывается.

1984