Когда Аш сказал: «Увидимся в студии», – это означало: увидимся в заброшенной церкви в тропическом лесу Белгрейва, которую «Лабиринт» оборудовал по последнему слову техники как новейший клубный дом группы.

– А что было не так с точкой в Коллингвуде? – спрашивает Джулиан в первый день записи, пока они подходят со стороны гравийной стоянки. – И сколько от нашего аванса мы в это место вбухали?

– На этот счет не парься, – отвечает Шкура. – Это подарок от лейбла, чтобы помочь вам вдохнуть жизнь в альбом номер два!

– Если тебе жизни подавай, – говорит Тэмми, проводя пальцем по стене, испятнанной лишайником, – то зачем же ты нам взял гробницу?

Аш доказывает, что происхождение этой церкви имеет особое значение. В 1870-х ее построили немецкие мигранты-пресвитериане, в мировых войнах она служила перевалочной базой для сирот, а потом ее приобрел филиал профсоюзов, и она стала их штаб-квартирой (а равно и тайным притоном Социалистического альянса) на все 1960-е и 70-е. Была она «магазином возможностей»[17], затем художественной галереей, потом служила карантинником, после чего ее продали застройщикам, и она почти двадцать лет числилась на капремонте. Один контрфорс полуобрушился, а горгульи на крыше обезличились – время, лесные пожары и дожди Эль-Ниньо истерли их черты до полной неразличимости.

– Она отзывалась на мир вокруг, – говорит Аш о доме для группы на последующие несколько месяцев. – Шла в ногу с веками. Она путешественник, пассажир – но еще и прибежище. Это кое-что значит.

– Например, что? – спрашивает Джулиан.

Аш возлагает руку на чугунный дверной молоток.

– Что-то настоящее.

Внизу весь неф выпотрошили – ряды скамей убрали, чтобы поместились микшерский пульт, батарея мониторов и «честерфилдовские» диваны табачного цвета. Океан кабелей змеился вверх к средокрестию и поперечному нефу, где членов группы расставят в линию из четырех через равные интервалы: микрофон Аша, ударная установка Тэмми, бас Джулиана и гитары Зандера ждут их каждый день с 10 утра – наряженные, вычищенные, настроенные, оснащенные и готовые. Алтарь доверху завалили усилками и дорожными кофрами.

Выглядело пристойно, а вот акустика дерьмовая. «Лабиринт» залепил все полы всеми, какие нашли, персидскими коврами, а почти всю кирпичную кладку и витражи заложили пенопластовой яичной упаковкой. Тут и там проглядывал лик мертвого святого, безмятежно озиравшего банду. Деревянные балки над нефом проявляли зримую трухлявость и ущерб от термитов, поэтому их выкрасили в ядовито-желтый и подперли стальными лесами.

Наверху атрий и хоры преобразовали в «зеленую комнату» – опять диваны, китайские бильярды и бильярдные столы, видеоигры и кушетки, равно как и «лактозный» холодильник, безмолочный холодильник, веганский холодильник и пивной холодильник. Там были динамики и проигрыватель, а также по́лки старых альбомов – все, подозревал Джулиан, зачистили: «Трутни», «Стычка», Капитан Бычье Сердце, «Лагерная ухта», «Темпель подгляд», «Минитмены»[18].

– В конце каждого дня я их домой забирать буду, – подмигивает Шкура. – На всякий случай.

* * *

Вот потрековый список «В конце все алё, а если не алё, то это не конец»:

1) В конце все алё (пролог)

2) Сапогом по шее

3) Нахуй панику

4) Моя невеста-будетлянка

5) Барабаны войны

6) Солнечная пушка

7) Мигрень апатии (интерлюдия)

8) Срывай всё

9) Люди-марионетки

10) Если не алё, это не конец

11) Мизантропатопия

12) Выжженная земля

13) Семь швов (кода)

Второй альбом «Приемлемых» более-менее полностью слепился, не успела группа и нос в студию сунуть. Аш сочинил все тексты, разложил все аранжировки и записал весь комплект демок в своей личной студии (за которую исподтишка заплатил «Лабиринт»), прописав черновые фонограммы для всех инструментов. Он даже Шкуре поставил задачу, чтобы тот поставил задачу какому-нибудь бедному стажеру «Лабиринта» прослушать все демки и записать всю музыку нотами – уникально времязатратная задача для этого конкретного альбома. Давайте я так скажу: все до единого треки на «Искусственных пляжах на каждой горе / Искусственных горах на каждом пляже» были в стандартном размере 4/4 и длились где-то от двух с половиной до четырех минут. Напротив, демоверсия «Моей невесты-будетлянки», четвертого трека «В конце», была написана в размере 17/8 и длилась девять минут двадцать две секунды. «Выжженная земля» написана была в размере 10/4 и длиной была лишь сорок три секунды. Стажер_ка, в предложенных условиях сделавшие все, что было в их силах, вскоре после этого перестали работать в «Лабиринте».

На «В конце» не было никаких титульных артистов, никаких гитарных соло, никаких примечательных сбивок ударных и никаких «погранично иконичных» басовых линий. В трех треках: «Сапогом по шее», «Мигрень апатии» и «Люди-марионетки» – вообще не было партии баса, а «Люди-марионетки» выступали, по сути, как номер художественной декламации с кое-каким пространством для обволакивающей гитары да время от времени мерцающими тарелками. «Мигрень апатии» была всего лишь отрывком из зачищенной «Надзирать и наказывать»[19] Фуко, который начитал какой-то бездомный, с кем Аш подружился в Карлтонских садах, в обмен на «горячую собаку» без мяса. И в том случае, если вам еще нужны дальнейшие доказательства того, что Аш не намерен был почивать на уютных поп-роковых лаврах своей группы, вот вам текст «Мизантропатопии» (который, как утверждал Аш, он сочинил во время улета по Б – выломился назад и обнаружил, что стихи волшебным манером возникли у него в записной книжке, переплетенной в кожу, как будто проистекли непосредственно из будущего, через него и на страницу):

– Что за херня, – произносит Джулиан немножко чересчур громко. Он просматривает партитуру, которую стажер даже обеспокоились переплести.

Шкура крутится на кресле у микшерского пульта рядом с Соломоном и Нэтом, звукоинженерами, но, услышав Джулиана, вращение свое прекращает. Тэмми, приходящая на репетиции в полном влагоотводящем спортивном костюме, сует барабанные палочки в их чехол, скрещивает руки и ждет. Зандер забавляется с педалями эффектов и притворяется, будто не слышит.

Но Аш все услышал. Он стоит на амвоне и правит свою переплетенную папку там, где полагает, что стажер облажались.

– «Что за херня» что? – учтиво осведомляется он.

Джулиан листает «Мизантропатопию».

– У тебя тут слово пизда. И столько ебли. По-моему, слово ебать мы вообще не можем произносить, а? Если только не запикаем его. И совершенно точно нельзя про ярость и насилье. Я просто… – Джулиан озирается, чтобы его кто-нибудь поддержал. – Я не думаю, что нам можно говорить это вслух.

– Мы и не говорим, – отвечает Аш, подразумевая, что говорить это будет он.

Джулиан фыркает.

– Ну да. Понял.

Аш окликает:

– Шкура! Какова официальная позиция лейбла насчет непристойности?

Шкура опирается на микшерский пульт, делая вид, будто не выучил назубок невероятно длинный контракт группы на запись.

– Боже правый, надо подумать. Если я правильно припоминаю, текстовое содержание оставляется на усмотрение исключительно артиста. Мы здесь в музыку не вмешиваемся. Мы тут просто ее микшируем и продаем. Никаких вмешательств! Верно, Нэт? – И он компанейски пожимает Нэту плечо.

– Верно, – отзывается тот.

Шкура говорил правду – более или менее. В разделе 2.4 клаузула 4 в предварительном соглашении «Приемлемых» на запись «В конце» оговаривала, что ни Шкура, ни кто угодно другой в «Лабиринте» не имеют права навязывать никаких суждений ни по музыке, ни по текстам. Группе предоставлялся полный творческий контроль. И хотя жестом это казалось щедрым, ход мысли «Лабиринта» был чуть более просчитан: поскольку никакого слова в творчестве группы лейбл не имел, то оказывался застрахован и от какой-то бы то ни было правовой реакции на результат этого творчества.

Джулиан, все еще озадаченный, листает партитуру, вглядываясь в случайную страницу.

– Кто, блядь, у нас из знакомых играет на саксофоне?

Он мог бы и дальше так, но не продолжает, потому что в глубине глаз у него начинает чесаться. Это с ним уже день-другой, все хуже и хуже – трет, как песком, и жжет, как солнечный ожог. Джулиан не видел ничего из того, что сейчас происходило в церкви. Его видения из самолета завершились примерно на следующем утре после гулянки дома у предков Зандера и Пони. Поэтому сейчас он вступил в местность, не нанесенную на карту, и жил каждый день на ощупь, как и все остальные, жаждая следующей ширки.

– Знаете что? – говорит он. – Пофиг. – Он щелкает ушком пива, предоставленного спонсором.

– Значит, начинаем с проигрыша, – бесстрастно произносит Аш. – Поехали.

* * *

После этого Джулиан на записывающих сессиях говорит немного. Является в десять, становится на свое место и играет то, что велено. Никаких джемов или мозговых штурмов касаемо текстов, как это бывало с «Пляжами». Уж точно нет места для импровизации. Аш гоняет каждого члена группы по его аккордам, пока не остается удовлетворен. В другие разы останавливает сессию и подлетает к Соломону и Нэту, подсаживается и слушает какой-то конкретный рифф или мелодию на повторе, а потом несется из нефа обратно и исчеркивает партитуру для всей группы громадными черными крестами и вписывает туда от руки шестнадцатые ноты.

– Хорошая практика для того времени, когда окажемся с голой жопой и придется играть у кого-то сессионно, – со вздохом произносит однажды Тэмми за бильярдом с Джулианом в «зеленой комнате».

Дни часто затягиваются до раннего утра. Шкура приносит на завтрак выпечку, суси на обед, пиццу на ужин – и по какой-то необъяснимой, блядь, причине около 11:30 каждый божий вечер собирает изысканную доску закусок, на которой полно винограда, фиг, сыра и копченостей. Доска неизбежно остается собирать на себя мух и конденсат, после чего ее сгружают в лактохолодильник наверху.

В церкви также присутствует активно освежаемый список друзей, возлюбленных и сотрудников. Я здесь бываю сравнительно часто – получаю фору на хвалебный очерк о группе, заказанный «ОболДуем», единственным оставшимся в ФРВА музыкальным журналом. Они собирались оплатить мне выезд на будущие гастроли вместе с «Приемлемыми», потому я передал это известие Клио и Кайлу и принялся паковать свою херню в складской контейнер, не сознавая, что запись затянется еще на пять месяцев и я все лето буду спать на надувном матрасе. Всегда где-то рядом Пони. Он услышал о возражениях Джулиана в первый день и вскоре после этого возник и завис, как стервятник, надеясь и молясь, что либо Джулиан уйдет сам, либо Аш его выгонит и Пони по праву займет свое место на басу, прямо рядом с братом. Время от времени там бывает Клио – просто поболтать о всякой срани и обшарить кухню: если закусочная доска Шкуры и исчезала когда за вечер, я мог бы поспорить, что назавтра отыщу ее у себя дома – весь сыр съеден, а фиги остались нетронуты. И пока Джулиан и некоторые прочие пребывали в раздумьях относительно церкви, Ладлоу в нее влюбились. Они в ней бывают по три-четыре раза в неделю, делают снимки для моей статьи и шикарного подарочного фотоальбома, который «Лабиринт» намерен выпустить одновременно с пластинкой: они носятся по всему церковному пространству, их старый «Никон» жужжит, лакая крапчатый свет, леса и канделябры, желтую крышу и жутковатую глубину всего этого. Ладлоу выдают откровенно поразительную серию до странности барочных портретов группы, документируя первую неделю, третью, пятую, десятую и так далее, отмечая, как у группы меняются прически, отрастают корни волос, шелушится лак на ногтях, из-под маек-алкоголичек прут мышцы, поскольку группа сбрасывает любой лишний вес, маслянистые бусины пота на неопрятной щетине и не сходящие с лиц выражения мрачной решимости: это Зандер, Джулиан и Тэмми каждый день предпринимают попытки вдуплить в новое музыкальное видение Аша (куда включены аспекты джаза, соула, хардкора, мат-рока, кавайикора и фолктроники, порой все это – в одной песне). Чем круче сессия, тем изысканней фотографии. В особенности Тэмми никогда прежде не видела, чтоб ее так запечатлевали. Она очень долго пялится на пробные оттиски Ладлоу, безмолвно переживая некую разновидность лучистой переоценки самой себя.

Наименее любимые у Джулиана дни – это когда с Ашем нарисовывается Ориана и сидит неподвижно на «честерфилдах» за микшерским пультом, словно дьявол эпохи Возрождения, подсвеченная циановыми светильниками, направленными сверху. Иногда курит, иногда пьет чай. Джулиан представляет себе, как Аш все эти демки записывает у себя в личной студии с Орианой под боком.

И все же, когда Ориана приходит – она приносит Б. К концу того первого года мы все начали замечать, что множество пузырьков, попадающих в широкий оборот, разбодяжены – смешаны с обычной фармацевтической дрянью вроде сорбитола или еще с чем гораздо гаже, вроде тропикамида, – но товар Орианы, казалось, поступает прямо из источника. Все мои былые связники перестали отзываться (я так и не выяснил, что с ними произошло, но мог догадаться), поэтому Ориана стала единственным поставщиком «Приемлемых».

Раньше от своей тревожности Джулиан полагался на диазепам с черного рынка, но теперь ему больше нравилось Б. Малейшая ширка из какого-нибудь Орианиного пузырька от духов – и у него наступало спокойствие духа на весь день: он мог быть уверен, что никаких стычек с Ашем в непосредственном будущем не случится, а если и случатся, он будет в точности знать, что́ делать, когда до него доживет, потому что у него уже есть сценарий. Б стало предпочитаемым наркотиком для многих банд и исполнителей в ФРВА именно по этой причине. Никакой тебе нервозности. Никакого страха сцены. На долю случая не осталось ничего.