Элена Рохас взяла машину и отправилась в пустыню. Ехала девять часов на север, заночевала в городке под названием Карнарвон. Лежа на кровати в мотеле, она чувствовала, как у нее в груди колотится сердце. Быть может, она была недобра в своей оценке его, – возможно, оно, как и она, делало все, что от него зависит. Возможно, у нее на самом деле больше времени, чем она думала. Возможно, как только это закончится, – возможно, как только найдет она Джулиана Беримена или хотя бы выяснит, что с ним стало, – ей удастся перестать видеть во сне, как отец ее расхаживает по тому переулку в Ла-Канделарии, как темно-розовым засыхает на тех кафельных плитках кровь Брайдена Бёрна. Тогда б она смогла переехать в Мексику, а оттуда – и в Америку. Наконец попробовала бы что-нибудь изваять. Она состарилась, но руки у нее еще работали, и ей не терпелось применить их к чему-нибудь, а не только к выписке свидетельств о смерти.
Услужливая молодая женщина в одной библиотеке Перта, откуда Элену еще не выгнали, высказала заключение, что белые горы на обложке пластинки Джулиана Беримена – и впрямь, вероятнее всего, соль. Принимая во внимание возраст самой фотографии, то немногое, что Элена знала о перемещениях Беримена, и библиотечные материалы, касающиеся соледобычи в Западной Австралии, женщина эта воспользовалась спутниковыми снимками и предоставила Элене возможное местонахождение: Сидз-Блафф.
На следующее утро она приблизилась к точке, отмеченной в навигаторе ее машины. Элена увидела, что на горизонте возник закопченный рекламный щит. Выцветшими на солнце буквами он гласил: «ЖИЗНЬ У МОРЯ – ВОТ ЖИЗНЬ ДЛЯ МЕНЯ: КЮВЬЕ-ХАЙТС. СПРАШИВАЙТЕ СЕГОДНЯ».
Элена переключилась на ручное управление и свернула, а вскоре уже проникла в открытый лабиринт дорог из потрескавшегося асфальта. Похоже было, что циклоном вывернуло из земли целый пригород и швырнуло его в море, а на суше от него остался лишь отпечаток. На красной почве кренились несколько незавершенных деревянных каркасов. Лежали две аккуратные кучи кирпича и дерева – вероятно, достроенные дома, которые с тех пор рухнули сами. Но в конце дальнего тупичка, всего в нескольких метрах от крошащегося берегового утеса и головокружительного тридцатифутового обрыва, шатко держался единственный запущенный дом, и передняя дверь его хлопала на жарком ветру.
Элена поставила машину и вышла. Рядом в пыли виднелись еще одни следы колес. Тут побывал кто-то еще. И уехал этот кто-то совсем недавно.
На мертвый газон перед домом брызгала бурой водой поливалка. Элена подошла к дому, обходя ручейки этой воды, придержала переднюю дверь и постучала в нее. Не зная, как еще объяснить свое присутствие или представиться, она крикнула внутрь:
– Policía!
Ответа не последовало. Когда она постучала еще раз, дверь сорвалась с петель. Сойдет за приглашение войти, прикинула Элена.
Внутри в разбитые окна задувал соленый воздух. Все детали и предметы мебели – в плотной корке либо ржавчины, либо пыли. Все поверхности доверху завалены коробками от какой-нибудь пищи, пустыми банками из-под газировки и стопками книг по теории музыки, причем многие украдены из тех же библиотек, из которых вышибали и Элену. Все стены сплошь увешаны страницами, вырванными из поп-культурных журналов: фотографии Джулиана Беримена, Аша Хуана, Тэмми Тедески и Зандера Плутоса. Все такие молодые. Один разворот из выцветшего «Роллинг Стоуна», прикнопленный под общим снимком группы на их самых первых гастролях, спрашивал: «ГДЕ ОНИ ТЕПЕРЬ?»
– Э-эй? – выкрикнула Элена.
Рядом с ней плюхнулась капля воды, обращая пыль в грязь. Элена проследила за траекторией этой капли наверх, где за потолок цеплялась тонкая лужица, рябящая от крохотных мерцающих сталактитов жидкости.
Элена поднялась по лестнице, спрашивая себя, сколько дом этот еще простоит и сам в себя не сложится, как другие, и молясь про себя, чтобы он продержался хоть еще несколько минут.
Наверху она повернула к спальне. Далее – к примыкающей к ней ванной комнате на дальней стороне. Она шла на звук неуклонно капающей воды. Толкнула дверь, и та взбудоражила небольшую волну: весь пол ванной оказался под дюймовым слоем воды, прозрачной, но отчего-то кишащей цветом. Перед нею была ванна, полная до краев, через бортики мягко переливалась вода, поскольку из ржавых кранов не переставало течь. На полу ванной под водой раскисали два пустых конверта от пластинок – один со знакомой фотографией Джулиана Беримена у солевых отвалов, а другой – с нарисованным от руки единственным человеческим глазом, чья радужка была циферблатом: этот глаз немигающе уставился на Элену.
Она сделала два шага вперед и заглянула в ванну.
В той был человек, полностью погруженный, глаза открыты, умер недавно. Она его не застала, может, всего на час. А то и меньше. Он был старше ее, весь морщинистый и искореженный, грубая кожа его и незаживающие язвы теперь смягчились и побелели от воды. Элена взирала на него сквозь тяжелую жидкость, которая, казалось, плясала от одного оттенка к другому, плещась в утреннем свете, – водяной калейдоскоп.
Еще даже не подобрав промокший конверт «МАНИФЕСТА МУД*ЗВОНА», чтобы сравнить молодого человека на снимке со стариком в ванне, Элена знала, что это он. Потому что люди просто так не исчезают. Никто на самом деле не теряется. Просто чтобы их найти, нужны правильные инструменты и достаточно времени.
Элена Рохас позвонила в полицейский участок Карнарвона и на грязном газоне дождалась «скорой». Воду из ванны спустили и отвезли тело в городок, где местная церковь предложила провести простую церемонию. Гроб им придется держать закрытым – они так и не смогли прижать трупу веки: глаза оставались слишком уж широко распахнутыми, слишком преисполненными будущего.