Я рассеянно двигаю ноги к самому краю. Думаю о Майкле Холдене. В основном о том, что на самом деле он все время злится. Полагаю, многие все время злятся и скрывают это.

Я думаю о Лукасе Райане, и мне становится очень грустно. Еще одна трагедия, и я снова не справилась с ролью спасителя.

Думаю о моей бывшей лучшей подруге, Бекки Аллен. Кажется, я не знаю, что она за человек. Может, раньше знала — до того как мы выросли, — но с тех пор она изменилась, а я нет.

Думаю о своем брате, Чарли Спринге, и Нике Нельсоне. Иногда рай совсем не такой, каким мы его представляем.

Думаю о Бене Хоупе.

Иногда люди сами себя ненавидят.

И пока я думаю, государственная школа Харви Грина медленно прекращает свое существование. Носки моих ботинок уже высунулись за край бетонной крыши. Если я случайно упаду, Вселенная меня поймает.

И тут…

Появляется он.

Чарли Спринг.

Одинокая точка на белом снегу в отсветах оранжевого пламени.

Он машет мне и кричит:

— НЕ НАДО!

«Не надо», — говорит он.

Появляется еще один человек. Он выше, и плечи у него шире. Он догоняет Чарли и хватает его за руку. Это Ник Нельсон.

Следом появляются еще двое. Откуда? Да что такое с людьми? Почему нельзя оставить меня в покое?

Это Лукас и Бекки. Бекки прижимает ладони ко рту. Лукас хватается за голову. Чарли пытается перекричать ветер и пламя. Крики, рев, треск.

— Стой!

Этот голос раздается совсем близко и откуда-то сверху. Наверное, Бог решил со мной поговорить, ведь именно так Бог и поступает. Ждет, пока ты дойдешь до ручки, и только тогда начинает воспринимать тебя всерьез. Это как с четырехлетним ребенком, который говорит родителям, что уйдет из дома. А они отвечают: «Ну ладно, уходи», — как будто им все равно. И спохватываются только тогда, когда ты на самом деле выходишь из дома и шагаешь по дороге с плюшевым медведем под мышкой и пачкой печенья в рюкзаке.

— Тори!

Я смотрю наверх.

На крыше школы, прямо над разбитым окном, я вижу Майкла Холдена. Он лежит на самом краю, так что торчат только плечи и голова, и протягивает мне руку:

— Пожалуйста!

От одного его вида желание умереть усиливается во сто крат.

— Школа сейчас сгорит, — говорю я и отворачиваюсь. — Уходи скорее.

— Посмотри на меня, Тори. Посмотри на меня, дура ты набитая.

Что-то заставляет меня обернуться. Я достаю фонарик — и чего я раньше им не воспользовалась? — и свечу вверх. Теперь я могу толком разглядеть Майкла. Волосы у него всклокочены и все в грязи. Лицо — в пятнах сажи. На руке краснеет ожог.

— Ты хочешь убить себя? — спрашивает он, и вопрос звучит как-то нереально, потому что в жизни никто таких вопросов не задает. — Я не хочу, чтобы ты это делала, — говорит Майкл. — Я тебе не позволю. Ты не можешь оставить меня одного. — У него срывается голос. — Ты должна остаться.

А потом он делает то, что обычно делаю я. Его губы поджимаются и опускаются, глаза и нос сморщиваются, с уголка голубого глаза срывается слеза, и Майкл поднимает руку, чтобы спрятать лицо.

— Прости, — говорю я, потому что мне физически больно видеть его в таком состоянии. Я тоже начинаю плакать. Сама того не желая, я отступаю от края крыши, чтобы встать ближе к Майклу. Надеюсь, теперь он поймет. — Прости. Прости, прости, прости.

— Заткнись! — Он исступленно улыбается, не прекращая плакать, потом отрывает ладони от лица и поднимает вверх. Затем обрушивает кулак на крышу. — Господи, какой же я дурак. Поверить не могу, что сразу не догадался. Просто не могу поверить.

Я стою прямо под ним. Очки едва не соскальзывают с кончика его носа, и Майкл быстро возвращает их на место.

— Понимаешь, хуже всего то, что, когда я выкинул огнетушитель, я думал не о том, как тебя спасти. — У него вырывается грустный смешок. — А ведь нас всех надо спасать.

— Тогда почему?.. — Я замолкаю на полуслове. Внезапно все встает на свои места. Этот мальчик. Этот человек. Почему у меня ушло столько времени на то, чтобы понять? Он нуждался во мне не меньше, чем я в нем, потому что его переполняет злость, он всегда злится. — Ты хотел, чтобы школа сгорела.

Он снова грустно смеется и трет глаза:

— Ты и правда меня знаешь.

Да, это так. Я его знаю. Если люди улыбаются, это еще не значит, что они счастливы.

— Я никогда не чувствовал себя достаточно хорошим, — говорит он. — Я постоянно так нервничаю, у меня нет друзей, господи, я не умею заводить друзей. — Его глаза затуманиваются. — Иногда я просто хочу быть нормальным человеком. Но у меня не получается. Я не такой. Как бы я ни старался, ничего не выходит. А потом школа загорелась, и я подумал… как будто внутренний голос сказал мне, что это выход. Возможно, если школа сгорит, мне станет лучше. И тебе станет лучше.

Он садится, свесив ноги вниз. Теперь они болтаются в нескольких сантиметрах от моей головы.

— Я ошибался, — говорит Майкл.

Я снова бросаю взгляд на край крыши. Все несчастливы. Что ждет нас в будущем?

— Некоторые люди просто не созданы для школы. Но это не значит, что они не созданы для жизни, — продолжает он.

— Я не могу, — говорю я. Край так близко. — Не могу.

— Позволь мне помочь.

— Зачем тебе это?

Он спрыгивает на крышу художественной студии и смотрит на меня. По-настоящему смотрит. Я вспоминаю, как впервые увидела свое отражение в его нелепых больших очках.

Сейчас из них на меня смотрит какая-то другая Тори.

— Один человек может изменить всё, — говорит Майкл. — И ты изменила всё для меня.

Маленький огненный шар взрывается за его спиной, на мгновение освещая кончики растрепанных волос, но Майкл и глазом не ведет.

— Ты мой лучший друг.

Он стремительно краснеет, и я смущаюсь от того, как смущается он. Майкл неловко приглаживает волосы и вытирает глаза.

— Мы все умрем. Когда-нибудь. Поэтому я хочу в кои-то веки все сделать правильно. Не хочу больше ошибаться. И я точно знаю, что это не ошибка. — Он улыбается. — Ты не ошибка.

Он резко оборачивается и смотрит на объятую пламенем школу.

— Наверное, мы могли это остановить, — говорит он. — Наверное, если бы я не… — Слова застревают у него в горле, и он зажимает ладонью рот. Глаза Майкла снова наполняются слезами.

А во мне просыпается какое-то новое чувство. Или давно забытое старое.

Неожиданно для себя я тянусь к Майклу. Поднимаю руку и несу ее по воздуху к нему. Мне просто нужно убедиться, что он здесь. Убедиться, что я его не придумала.

Я касаюсь пальцами его рукава.

— Ты не должен себя ненавидеть, — говорю я. Ведь я знаю, что он ненавидит себя не только потому, что не остановил пожар. У него очень много причин для ненависти. Но он не должен себя ненавидеть. Только не он. Благодаря Майклу я поверила, что в мире есть хорошие люди. Не знаю, как это случилось, но это чувство было во мне с самого начала. Когда я познакомилась с Майклом Холденом, то в глубине души поняла, что он лучший человек, каким вообще можно стать. До того совершенный, что практически нереальный. Из-за этого я его почти возненавидела. Но вместо того, чтобы узнавать о нем все больше и больше хорошего, я открывала в Майкле один недостаток за другим. Именно поэтому он мне сейчас и нравится. Потому что недостатки делают его по-настоящему совершенным. Они делают его настоящим.

Я вываливаю все это на него и говорю:

— Как бы то ни было, — я не знаю, как поставить точку, но понимаю, что должна прийти к какому-то выводу, — я никогда не смогу тебя ненавидеть. И надеюсь, помогу тебе понять почему.

Повисает пауза. Воздух пахнет дымом, трещит пламя. Майкл смотрит на меня так, словно я выстрелила в него в упор.

А потом мы целуемся.

Кажется, мы оба сомневаемся, что момент подходящий: я чуть было случайно не покончила с собой, Майкл себя ненавидит, — но это все равно происходит, и все наконец обретает смысл. Теперь я знаю, что, не окажись я сейчас здесь, рядом с ним, это стало бы для меня катастрофой, потому что в этот самый момент я бы… я… я бы действительно умерла, если бы не обнимала его.

— Думаю, я влюбился в тебя с первого взгляда, — говорит Майкл, когда мы наконец отстраняемся друг от друга. — Только принял это за любопытство.

— Это не только безобразная ложь, — говорю я, чувствуя, что голова идет кругом, — но еще и самая тупая строчка из романтической комедии, что я когда-либо слышала. А я их посмотрела немало. Потому парни ко мне так и липнут.

Майкл моргает. Потом расплывается в улыбке, запрокидывает голову и смеется.

— О господи, вот и Тори, — говорит он и снова обнимает меня, да так крепко, что практически отрывает от крыши. — Господи.

Я чувствую, что тоже невольно улыбаюсь. Обнимаю его и улыбаюсь.

А Майкл без предупреждения отпускает меня и показывает куда-то в сторону стадиона:

— Во имя Гая Фокса, это еще что такое?

Я озадаченно оборачиваюсь.

Белого поля почти не видно. Вместо четырех точек по снегу разбросана минимум сотня. Там собрались десятки подростков. Наверное, мы не слышали их из-за ветра и бушующего пламени, но теперь, когда мы их заметили, они машут нам и что-то кричат. Лиц не разобрать, но я точно знаю, что каждый из них — полноценная личность. Человек, у которого есть своя жизнь, который встает по утрам и идет в школу, болтает с друзьями, ест и живет. Они распевают наши имена, как кричалки, и, хотя я почти никого из них не знаю, а они вряд ли знают меня, и я не имею ни малейшего представления о том, почему они здесь, все равно… все равно…

Я вижу, что в толпе Чарли забрался на спину Нику, а Бекки — Лукасу. Они тоже машут нам и кричат.

— Я не… — говорю я, внезапно охрипнув. — Я не понимаю…

Майкл достает из кармана телефон и загружает блог «Солитер». Там ничего нового. Потом открывает фейсбук[25] и скроллит ленту.

— Ну что ж, — бормочет он, и я заглядываю ему через плечо.

Лукас Райан

32 минуты назад из мобильного приложения

Солитер поджег школу Хиггс

94 это понравилось 43 поделились

▽ Посмотреть все 203 комментария

— Наверное… — говорит Майкл. — Наверное, Лукас решил… что пожар в школе — слишком потрясающее событие, чтобы его пропустить.

Я смотрю на Майкла, он смотрит на меня.

— Ты не думаешь, что это невероятно? — спрашивает он.

В каком-то смысле да. Школа горит. В настоящей жизни такого не случается.

— Лукас Райан, ты хренов хипстер-чудотворец. — Майкл обводит взглядом толпу. — Ты и в самом деле случайно положил начало чему-то прекрасному.

На сердце у меня теплеет, и я улыбаюсь — по-настоящему улыбаюсь.

А потом мир снова будто затягивается пеленой, я плачу и смеюсь одновременно и даже не знаю, счастлива я или окончательно слетела с катушек. Потому что я сжимаюсь в комок, и Майклу приходится наклониться, чтобы обнять меня, пока я трясусь, — но он все равно это делает. Падает снег. Позади нас медленно рушится школа, вдали завывают сирены пожарных машин.

— Итак. — Майкл приподнимает бровь с типичным для него вкрадчивым выражением лица. — Ты себя ненавидишь. Я себя ненавижу. У нас много общего. Нам стоит быть вместе.

Не знаю почему, но я словно в бреду. Все эти люди, собравшиеся внизу… Одни прыгают и машут руками. Другие пришли только потому, что хотели поучаствовать в приключении. Но я впервые не думаю, что они действуют из тщеславия или притворяются. Они просто ведут себя как обычные люди.

Я до сих пор не уверена на сто процентов, что хочу проснуться завтра утром. Я не поправилась только потому, что рядом Майкл. И мне все еще хочется забраться в кровать и пролежать там весь день, потому что это легче всего сделать. Но прямо сейчас я вижу только детей, которые резвятся на снегу, улыбаются и машут, словно в их жизни нет ни экзаменов, ни родителей, им не нужно решать, куда поступать и кем работать, и все поводы для стресса испарились в один миг. А рядом со мной на крыше сидит парень, который и раньше все это замечал. Парень, которому, возможно, я смогу помочь, как он помог мне.

Я не говорю, что чувствую себя счастливой. Сомневаюсь, что я смогла бы распознать это чувство. Но все эти люди внизу выглядят так забавно, что мне хочется смеяться, и плакать, и танцевать, и петь — а не зрелищно и драматично шагать в пустоту с крыши этого здания. Честное слово. Забавно, потому что это правда.