Последний урок у нас посвящен самоподготовке, так что я сижу в общем зале и то и дело поглядываю на Бекки, которая работает за другим столом. Она в мою сторону даже не смотрит. Эвелин тоже здесь — битый час не отрывает глаза от телефона.

Я проверяю свой блог, там сообщение.

Неизвестный отправитель:

Мысль дня: «Почему люди верят в Бога?»

Перехожу в блог «Солитер». В верхнем посте сейчас гифка с маленьким мальчиком, который выдувает мыльные пузыри. Вихрь пузырей взмывает в небо, и камера провожает их, а солнце подсвечивает розовым, оранжевым, зеленым и синим. Потом гифка возвращается к началу, и мы снова видим маленького мальчика, выдувающего пузыри. И все повторяется: мальчик, пузыри, небо, мальчик, пузыри, небо.

Дома даже мама замечает, что во мне что-то изменилось. Она без особого энтузиазма пытается меня разговорить, но я только запираюсь в комнате. Побродив немного из угла в угол, я ложусь в кровать. Приходит Чарли, спрашивает, в чем дело. И я только собираюсь всё ему рассказать, как начинаю плакать. Но я не роняю слезы молча, нет, я рыдаю в голос и ненавижу себя за это до такой степени, что заслоняю лицо руками. Я плачу так сильно, что не могу дышать.

— Я должна что-то сделать, — без конца повторяю я. — Я должна что-то сделать.

— С чем ты должна что-то сделать? — спрашивает Чарли, прижимая колени к груди.

— Просто… Hе знаю… Все вокруг словно с ума посходили. Весь мир сошел с ума. Я разрушила дружбу с Бекки, я продолжаю отталкивать Майкла и даже не знаю, кто для меня теперь Лукас. Моя жизнь раньше была такой нормальной. Да, мне было невыносимо скучно, но я хочу вернуться в это состояние. Мне было на все наплевать. Но тогда — в субботу — люди на той вечеринке просто стояли и равнодушно смотрели. Их вообще не волновало, что Бена Хоупа могут забить до смерти. Да, я знаю, он не слишком пострадал. Но я… я больше так не могу. Знаю, это звучит как полнейшая бессмыслица. И я раздуваю из мухи слона. Знаю, я кусок дерьма, жалкое подобие человека. Но до появления Солитера все было в порядке. Я была в порядке. Я была в порядке.

Чарли просто кивает:

— Понятно.

Он сидит со мной, пока я брежу и плачу. Немного успокоившись, я делаю вид, что уснула, и Чарли уходит. Я лежу с открытыми глазами и перебираю в голове события своей жизни. У меня уходит совсем немного времени, чтобы оказаться в нынешней точке. Решив, что уснуть я точно не смогу, я начинаю шарить по комнате в поисках хоть чего-нибудь. Нахожу в ящике стола коробку с дорогими вещами — наверное, ее можно назвать коробкой с воспоминаниями. В самом верху лежит дневник, который я вела в седьмом классе. Читаю на первой странице:

24 августа, воскресенье

Проснулась около 10:30. Мы с Бекки сегодня ходили в кино на «Пиратов Каррибского (так ведь пишется?) моря 2» и ОМГ, это было ПРЕКРАСНО. Бекки считает, что Орландо Блум лучше всех. Потом мы пошли в пиццерию на центральной улице, Бекки заказала гавайскую, ну а я, естественно, взяла с сыром. НЯМ! На следующей неделе Бекки тоже останется у меня с ночевкой, будет очень, очень весело. Она обещает рассказать мне про мальчика, который ей нравится!! Мы наедимся от пуза, будем не спать всю ночь и смотреть фильмы!!!!!

Я убираю дневник на дно ящика и несколько минут сижу без движения. Потом снова достаю его и, отыскав ножницы, начинаю кромсать: отрываю обложку и режу страницы, пока дневник не превращается в кучку похожих на конфетти бумажек у меня на коленях.

Еще в коробке с сокровищами я нахожу пустой флакон из-под мыльных пузырей. Бекки подарила мне его на день рождения много лет назад. Я обожала мыльные пузыри, хотя никак не могла смириться с тем, что внутри они пустые. А потом я вспоминаю гифку из блога «Солитер». Очередное совпадение. Еще один пункт, который можно добавить к списку: видео со скрипачами, «Звездные войны» и прочее. Я смотрю на флакон из-под мыльных пузырей и ничего не чувствую. Или же меня переполняют чувства. Я не знаю.

Нет. Я знаю.

Майкл был прав. Все это время он был прав. Солитер… обращается ко мне. Майкл был прав.

Да, в этом нет никакого смысла, но я знаю, что дело во мне. Дело с самого начала было во мне.

Я бегу в ванную: меня тошнит.

Вернувшись в комнату, я заталкиваю коробку обратно в ящик, задвигаю его и выдвигаю другой, в котором храню канцелярские принадлежности. Проверяю все ручки, рисуя безумные завитушки на клочках бумаги, и те, что не пишут, бросаю под кровать. Таких оказывается большинство. Громко напеваю, чтобы заглушить доносящиеся из окна звуки — я знаю, что они мне чудятся. Глаза то и дело наполняются слезами, потом высыхают — и снова наполняются. А я тру их так сильно, что стоит мне открыть глаза — и перед ними мелькают искры.

Я снова хватаю ножницы, по меньшей мере полчаса сижу перед зеркалом и как одержимая подстригаю секущиеся кончики. Мне под руку попадает черный маркер, и я чувствую отчаянное желание что-нибудь написать. Так что своей собственной рукой толстым черным маркером я пишу: «Я ВИКТОРИЯ АННАБЕЛЬ СПРИНГ» — отчасти потому, что в голову больше ничего не приходит, отчасти потому, что хочу напомнить себе: у меня действительно есть второе имя.

Солитер обращается ко мне. Может, намеренно, может, нет. Но я уже приняла решение: я должна с этим что-то сделать. Больше некому.

Я подхожу к прикроватной тумбочке. Достаю несколько старых ручек, непрочитанных книг, салфетки для снятия макияжа и дневник, который бросила вести. Открываю, пробегаю глазами несколько страниц, закрываю. Грусть-тоска. Я типичный подросток. И сама себе противна. Я зажмуриваюсь и задерживаю дыхание — интересно, надолго меня хватит? На сорок шесть секунд. Потом плачу, непрерывно и жалобно, на протяжении двадцати трех минут. Включаю ноутбук, листаю любимые блоги. Сама ничего не выкладываю. Не могу вспомнить, когда я делала это в последний раз.