Я еду на автобусе домой, когда Майкл решает, что это идеальный момент для драматичного возвращения. Я сижу во втором ряду с конца, у окна слева, и он внезапно появляется на своем старом ржавом велосипеде — едет по дороге на одной скорости с автобусом. Стекло все грязное, снег исчиркан высохшими каплями воды, но даже так я могу разглядеть самодовольный профиль Майкла, который улыбается навстречу ветру, как довольный пес, высунувший голову в окно машины.

Он поворачивается, окидывает взглядом автобус и в конце концов видит, что я сижу прямо перед ним. Волосы у него всклокочены, куртка развевается за спиной на манер плаща, он причудливо машет рукой, а потом с такой силой хлопает ладонью по стеклу, что глупая ребятня в салоне разом перестает швыряться чем они там швырялись — и теперь все смотрят на меня. Я тоже поднимаю руку и машу Майклу, чувствуя себя крайне неловко.

Он продолжает крутить педали, пока я не выхожу из автобуса, то есть еще добрых десять минут. К этому времени снова начинает падать снег. Я говорю Нику и Чарли, чтобы шли дальше без меня. Оставшись одни, мы садимся на садовую ограду, к которой Майкл прислонил свой велосипед. Я замечаю, что он сегодня не в школьной форме.

Поворачиваю голову влево, чтобы заглянуть ему в лицо. Майкл на меня не смотрит. Я жду, когда он заговорит, но он молчит. Словно пытается меня спровоцировать.

Мне потребовалось больше времени, чем нужно, чтобы осознать: я хочу быть с ним рядом.

— Я хочу… извиниться, — выдавливаю я из себя.

Он озадаченно моргает, поворачивается ко мне и мягко улыбается:

— Все в порядке.

Я коротко киваю и отвожу взгляд.

— Мы ведь уже через это проходили, — говорит он.

— Через что?

— Через неловкие извинения.

Я мгновенно вспоминаю про «маниакально-депрессивную психопатку». Но это не то же самое. Я тогда повела себя глупо, а Майкл не сдержался. Это были просто слова.

И я совсем его не знала.

В Майкле до сих пор осталась эта искра. Этот свет. Но теперь я чувствую в нем нечто большее. Это нельзя увидеть, можно только найти.

— Где ты был? — спрашиваю я.

Он тоже отводит взгляд и хмыкает:

— Меня отстранили от занятий. На полдня в понедельник и на весь день вчера и сегодня.

Это звучит до того нелепо, что я прыскаю со смеху:

— Неужели наконец довел кого-то до нервного срыва?

Он хихикает, но смех его звучит как-то странно.

— Честно говоря, я бы не удивился. — Он меняется в лице. — Но нет, я… выругался перед Кентом.

Я фыркаю:

— Выругался? Тебя отстранили от занятий за то, что ты выругался?

— Ага. — Он чешет в затылке. — Оказывается, в Хиггсе существуют какие-то правила на этот счет.

— «Добро пожаловать в Страну угнетения», — киваю я, цитируя Бекки. — И как же так вышло?

— Наверное, все началось на истории. Пару недель назад мы сдавали пробный экзамен, и в понедельник нам объявили оценки. Учительница попросила меня задержаться после уроков, потому что я, как и ожидалось, написал просто ужасно. Кажется, я получил единицу или что-то в этом духе. Она на меня наехала, начала рассказывать, как я ее разочаровал, что я даже не стараюсь. И я, знаешь, слегка взбесился, потому что я-то как раз старался. Но она всё продолжала и продолжала, потом достала мое эссе, ткнула в него пальцем и такая: «Это, по-твоему, что такое? Полная бессмыслица. Где проблема? Где обоснование своей точки зрения? Где вывод?» В конце концов она потащила меня в кабинет Кента, как какого-то первоклашку. — Майкл замолкает и по-прежнему не смотрит на меня. — А Кент начал толкать речь о том, что я должен прикладывать больше усилий, что я уделяю недостаточно внимания учебе. Я пытался защищаться, но ты же знаешь Кента — как только я начал с ним спорить, он взял этот свой покровительственный тон, и я еще больше разозлился. Но учителя же просто не могут признать перед учеником, что они в чем-то не правы! Ну и дальше я… Я не хотел, оно само как-то выскочило, в общем, я сказал: «Да вам же на самом деле насрать!» И после этого меня отстранили.

Я вспоминаю, чтó Ник рассказал о Майкле в начале семестра. Но история о его выходке не кажется мне странной. Если честно, я впечатлена.

— Да ты бунтарь, — говорю я.

Майкл бросает на меня долгий взгляд.

— Ага, — говорит он наконец. — Я просто восхитителен.

— Но учителям действительно насрать.

— И мне стоило об этом помнить.

Теперь мы оба смотрим на дома на противоположной стороне улицы. Закатное солнце окрасило окна в оранжевый цвет. Я ковыряю носком ботинка снег на тротуаре. Хочу спросить Майкла про конькобежный спорт, но в то же время мне кажется, что это меня не касается. Это слишком личное.

— Мне без тебя было очень скучно, — признаюсь я.

Следует долгая пауза.

— Мне тоже, — говорит Майкл.

— Ты слышал, что сегодня устроили семиклассницы?

— Да… Это было потрясающе.

— А я видела все своими глазами. На пятом уроке в среду я всегда сижу на стадионе, так что это произошло прямо передо мной. Там получился… настоящий дождь из конфетти.

Майкл замирает, потом медленно поворачивается ко мне:

— Надо же, как удачно совпало.

До меня не сразу доходит, на что он намекает.

Глупость какая-то. Откуда Солитеру знать, что я всегда прогуливаю урок музыки по средам и сижу на стадионе? Даже учителя почти не замечают моего отсутствия. И все же… Я невольно вспоминаю, что говорил Майкл. О «Звездных войнах». О песне Material Girl. О кошках. О скрипке. И нападение на Бена Хоупа — явно же дело было в моем брате. Но это невозможно. Во мне нет ничего особенного. Невозможно, чтобы это было связано со мной. Но…

Слишком много совпадений.

— Да, — киваю я. — Удачно совпало.

Мы одновременно встаем и идем по тротуару, который медленно заносит снегом. Майкл ведет велосипед рядом с собой, колеса оставляют позади серый след. В волосах Майкла запутались снежинки.

— И что теперь? — спрашиваю я, хотя сама точно не знаю, о каком «теперь» я говорю. Об этой минуте? Об этом дне? Об остатке нашей жизни?

— Теперь? — Кажется, мой вопрос заставил Майкла серьезно задуматься. — Теперь мы будем праздновать и наслаждаться своей юностью. Разве не этим мы должны заниматься?

Я неожиданно ловлю себя на том, что улыбаюсь.

— Да. Именно этим и должны.

Мы идем дальше. Вместо крохотных искрящихся снежинок с неба уже падают хлопья размером с монету в пять пенсов.

— Я слышал, чтó ты сказала Бекки, — вдруг говорит Майкл.

— Откуда?

— От Чарли.

— А Чарли кто рассказал?

Он качает головой:

— Не знаю.

— Когда вы успели с ним поговорить?

Майкл старается не встречаться со мной взглядом:

— На днях. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке…

— А почему нет? Решил, что я впала в депрессию или типа того? — спрашиваю я резче, чем нужно.

Но я не люблю, когда люди обо мне беспокоятся. Потому что беспокоиться не о чем. Не хочу, чтобы они докапывались, почему я такая, какая есть, — мне бы самой сначала с этим разобраться. А я все никак не разберусь. Я не хочу, чтобы люди вмешивались. Не хочу, чтобы лезли ко мне в голову, ковыряя то одно, то другое, подбирая осколки меня.

Если именно этим занимаются друзья, то, пожалуй, я проживу без них.

Майкл улыбается. По-настоящему улыбается. Потом смеется:

— А ты действительно не можешь смириться с тем, что людям не все равно!

Я молчу. Он прав, но сообщать ему об этом я не собираюсь.

Он перестает смеяться. Несколько минут мы шагаем молча.

Я начинаю думать о том времени — четыре недели назад, — когда я не знала Майкла. И Солитер еще не заявил о себе. Я осознаю, что сейчас происходящее вызывает у меня больше грусти, чем раньше. Очень многое заставляет меня печалиться, и кажется, словно я единственная, кто это видит. Взять хотя бы Бекки. Лукаса. Бена Хоупа. Солитера. Все так спокойно относятся к тому, что причиняют людям боль. Или они не понимают, что творят. Но я-то понимаю.

Проблема в том, что люди ничего не делают.

Проблема в том, что я ничего не делаю.

Просто сижу и жду, что кто-то другой со всем разберется.

В конце концов мы с Майклом оказываемся на окраине города. Уже смеркается, и, пока мы идем, зажигаются фонари, заливая землю желтым светом. Широкий проулок между двумя большими домами выводит нас к заснеженным полям, раскинувшимся между городом и рекой. Мазки белого, серого, голубого; все вокруг туманно, размыто, как залитое дождем ветровое стекло, как картина.

Я останавливаюсь. Время замирает, я словно покинула землю. Я словно покинула эту Вселенную.

— Красиво как, — выдыхаю я. — Правда ведь, снег — это красиво?

Я жду, что Майкл со мной согласится, но нет.

— Не знаю, — отвечает он. — Снег холодный. Выглядит, конечно, романтично, но из-за него все вокруг становится холодным.