Кто-то звонит мне на мобильный в 9:04 утра, но я еще в постели, и телефон чуть дальше, чем на расстоянии вытянутой руки, поэтому я даже не пытаюсь взять трубку. В 9:15 кто-то звонит уже на домашний и ко мне в комнату заглядывает Чарли, но я делаю вид, что сплю, и Чарли уходит. Кровать шепчет, чтобы я не покидала ее. Шторы защищают меня от солнечного света.

В 14:34 папа распахивает дверь, вздыхает и что-то бормочет. Мне вдруг становится тошно, и, повалявшись еще пять минут, я все-таки спускаюсь вниз, чтобы упасть на диван в гостиной.

Заходит мама — ищет вещи для глажки.

— Ты одеваться собираешься? — спрашивает она.

— Нет, мам. Я больше никогда не буду одеваться. Буду ходить в пижаме до самой смерти.

Она ничего не отвечает и уходит.

Зато в гостиной появляется папа:

— Значит, ты все-таки жива.

Я молчу, потому что вообще не чувствую себя живой.

Он садится рядом:

— Скажешь мне, что происходит?

Нет, не скажу.

— Знаешь, если хочешь быть счастливой, надо постараться. Приложить хоть немного усилий. Проблема в том, что ты просто не пытаешься.

Я пытаюсь. Пыталась. Целых шестнадцать лет.

— Где Чарли? — спрашиваю я.

— У Ника. — Папа качает головой. — До сих пор не верится, что Чарли ударил себя по лицу битой для крикета. Это ребенок просто притягивает неприятности.

Я ничего не говорю.

— Погулять сегодня не планируешь?

— Нет.

— Почему так? А как там Майкл? Ты могла бы снова провести день с ним.

Я не отвечаю, и папа смотрит на меня:

— А Бекки? Она что-то давно к нам не заходила.

И снова я молчу.

Папа вздыхает и закатывает глаза:

— Подростки.

Можно подумать, тот факт, что я подросток, объясняет все в моем поведении.

И папа уходит, пыхтя и вздыхая.

* * *

Я сижу на кровати, завернувшись в одеяло, в одной руке банка с диетическим лимонадом, в другой — телефон. Нахожу номер Майкла в списке контактов и нажимаю зеленый значок с трубкой. Не знаю, зачем я ему звоню. Наверное, это папа во всем виноват.

Меня сразу переключает на голосовую почту.

Роняю телефон на кровать и перекатываюсь. Теперь я укрыта одеялом со всех сторон.

Разумеется, я не должна рассчитывать, что он в любое время будет тут как тут. У него, в конце концов, есть своя жизнь. Семья, подготовка к экзаменам и все такое. Его существование не вертится вокруг меня.

Просто я нарцисс.

Роюсь в одеяле и наконец откапываю ноутбук. Открываю. Если у меня закрадываются сомнения по какому-либо поводу, я первым делом лезу в гугл.

А сейчас я определенно сомневаюсь. Насчет всего.

Набираю в поисковой строке «Майкл Холден», нажимаю «поиск».

Майкл Холден — не такое уж редкое имя. Гугл нашел мне кучу Майклов Холденов, в особенности много ссылок на страницы в Myspace. Неужели этой сетью еще кто-то пользуется? Профилей в твиттере тоже вылезло немало, но моего Майкла Холдена среди них нет. Да и не похож он на парня, который ведет твиттер. Я вздыхаю и закрываю ноут. Ну, я хотя бы попыталась.

И тут, словно я призвала его, закрыв ноутбук, начинает звонить телефон. Хватаю трубку — на экране светится имя Майкла Холдена. Преисполнившись совершенно незнакомого мне энтузиазма, нажимаю зеленую кнопку:

— Алло?

— Тори! Что случилось?

Я трачу намного больше времени, чем необходимо, на то, чтобы придумать ответ:

— Эм… Да ничего.

За голосом Майкла я различаю негромкий гул толпы.

— А ты где? Что там у тебя?

На этот раз он молчит дольше обычного.

— А, да. Я же тебе не сказал. Я на катке.

— А. Тренируешься?

— Нет. У меня… У меня вроде как соревнования сегодня.

— Соревнования?

— Ага!

— Какие соревнования?

Он снова замолкает.

— Ну, это… Полуфинал национального первенства по конькобежному спорту среди юниоров.

Желудок ухает куда-то вниз.

— Послушай, мне пора. Обещаю, я позвоню тебе, когда все закончится, ладно? И забегу к тебе вечером!

— …Хорошо.

— Ну всё, потом поговорим!

Он вешает трубку. Я отнимаю телефон от уха и смотрю на экран.

Полуфинал национального первенства по конькобежному спорту среди юниоров.

Это не какие-то дурацкие местные соревнования.

Это…

Это очень важно.

Вот куда он хотел меня пригласить, но я сказала, что не пойду, потому что буду тусить с Лукасом. А потом решила и с Лукасом не встречаться.

Не теряя больше ни секунды, я выскакиваю из кровати.

* * *

Велосипед Чарли я оставляю перед катком. На часах 16:32, уже темно. Наверное, я все пропустила. Даже не знаю, зачем я сюда приехала, но я должна была попытаться. Интересно, сколько длятся гонки конькобежцев?

И почему Майкл не стал мне ничего рассказывать?

Я бегу — да, в самом деле бегу — через пустое фойе и двойные двери на арену. Болельщики россыпью сидят на трибунах вокруг катка, справа от меня ждут на скамьях взвинченные конькобежцы. Некоторые выглядят лет на шестнадцать, другие — на двадцать пять. Я плохо определяю возраст на вид.

Подхожу к пластиковому ограждению и иду вдоль него до ворот — они чуть пониже ограждения. Теперь я могу заглянуть на каток.

Гонки в самом разгаре. На миг я теряюсь: не знаю, куда и на кого смотреть, потому что все участники выглядят одинаково в своих облегающих костюмах и круглых шлемах. Восемь парней проносятся мимо меня, в лицо прилетает порыв ветра, разметавший волосы — я забыла привести их порядок перед тем, как выскочила из дома, — а на повороте они наклоняются так низко, что почти задевают лед кончиками пальцев. Не понимаю, как они не падают.

Когда они проносятся мимо меня во второй раз, я наконец узнаю́ Майкла: он поворачивает голову, и я вижу выпученные глаза под большими очками и до нелепости сосредоточенное выражение лица. Он находит меня глазами, разворачивается, его волосы откидываются назад, а лицо — на нем написано даже не удивление, а нечто большее — замирает на одном уровне с моим. И я тут же понимаю: что-то изменилось.

Майкл смотрит пристально. Возможно, на меня. Его лицо расширяется, озаряется, мир вокруг словно затягивается туманом. Я прижимаю ладонь к пластиковому ограждению, и все внутри меня устремляется к ногам.

Я даже не уверена, что он меня видит. Я ведь не кричу, как болельщица. Я просто стою.

Он вырывается вперед. Толпа взрывается, но потом другой парень, похожий скорее на размытое пятно, отрывается от группы конькобежцев, догоняет Майкла, обгоняет Майкла, и я понимаю, что гонка закончилась. Майкл пришел вторым.

Я отхожу от катка в тень трибун, пока участники соревнований идут к воротам. Мужчины в спортивных костюмах приветствуют мальчишек, один из них похлопывает Майкла по спине, но что-то не так, с Майклом определенно что-то не так.

Он не Майкл Холден.

Он снимает коньки и очки. Снимает шлем, перчатки и бросает их на пол.

Его лицо искажается злобной гримасой, он сжимает кулаки с такой силой, что кожа на костяшках пальцев белеет. Не обращая внимания на мужчину в спортивном костюме, он стремительно шагает через скамейки к ряду шкафчиков и без всякого интереса заглядывает в них. Он тяжело дышит, его грудь вздымается и опадает. А потом он с пугающей злобой начинает молотить по шкафчикам, сдавленно подвывая от ярости. Затем разворачивается, пинает груду гоночных шлемов, и те рассыпаются по полу. Он вцепляется в свои волосы так, словно хочет выдрать их с корнем.

Я никогда не видела Майкла в таком состоянии.

Знаю, мне не следует так удивляться. Сколько мы знакомы, три недели? Но мое впечатление о людях редко меняется, а если и меняется, то не так резко. Странно: когда видишь, что человек постоянно улыбается, невольно думаешь, что он все время счастлив. Странно: когда человек добр к тебе, приходишь к выводу, что он в целом «хороший». Я и помыслить не могла, что Майкл может так серьезно к чему-то относиться. И так сильно злиться. Это все равно что видеть, как плачет отец.

Но больше всего меня пугает то, что абсолютно никто в этой бурлящей толпе ничего не замечает.

Поэтому, кипя от негодования, я проталкиваюсь к Майклу. В тот миг я ненавижу всех этих людей за их равнодушие. Я отпихиваю их, не сводя глаз с Майкла Холдена. Наконец я вырываюсь из тисков толпы и вижу, как он маниакально терзает клочок бумаги, который достал из кармана. Несколько секунд я не знаю, как реагировать. А потом слышу, как говорю:

— Правильно, Майкл Холден. Разорви эту чертову бумажку.

Он тут же выпускает ее из рук, разворачивается и указывает точно на меня.

И гнев на его лице сменяется грустью.

— Тори, — говорит он, но я не слышу, только догадываюсь по движению его губ.

На Майкле облегающий спортивный комбинезон, лицо красное, волосы мокрые от пота, глаза все еще вращаются от ярости, но это снова он.

Никто из нас не знает, что сказать.

— Ты пришел вторым, — выпаливаю я, хотя он и без меня в курсе. — Это было потрясающе.

Выражение его лица — обессиленное, печальное, такое странное — не меняется. Он достает из кармана очки и надевает.

— Я не выиграл, — говорит он. — Не прошел квалификацию.

Майкл отводит взгляд. Кажется, он вот-вот заплачет.

— Я не знал, что ты придешь. Думал, ты мне привиделась. — Он замолкает. — И ты впервые назвала меня Майклом Холденом.

Он по-прежнему часто дышит, грудь ходит ходуном. В спортивном комбинезоне из спандекса Майкл выглядит старше и выше. Форма у него почти целиком красная, с парой оранжевых и черных пятен. С этим комбинезоном у Майкла связана целая жизнь, о которой я не имею ни малейшего представления: сотни часов на льду, тренировки, соревнования, проверки выносливости, попытки правильно питаться. Я ничего об этом не знаю. Но я хочу знать.

Я несколько раз открываю и закрываю рот.

— Ты часто злишься? — наконец спрашиваю я.

— Я всегда злюсь, — отвечает он.

Мы молчим.

— Обычно другие чувства перевешивают, но я всегда злюсь. А иногда… — Его взгляд рассеянно скользит вправо. — Иногда…

Толпа гудит, и меня снова охватывает ненависть к этим людям.

— Что случилось у вас с Лукасом? — спрашивает он.

Я вспоминаю телефонные звонки, на которые не ответила, потому что «спала».

— А. Да. Нет. Это не… нет. Я плохо себя чувствовала.

— Понятно.

— Ты знаешь… На самом деле Лукас не нравится мне… ну, в этом смысле, — говорю я.

— Ладно.

Несколько невыносимо долгих мгновений мы оба молчим. В лице Майкла что-то меняется. Я как будто замечаю проблеск надежды, но, может, я ошибаюсь.

— Не собираешься ругать меня? — спрашивает он. — Не скажешь, что это просто соревнования по конькам? Что это особо ничего не значит?

Я обдумываю его слова:

— Нет. Для тебя значит.

Он улыбается. Я бы сказала, что он снова стал похож на настоящего Майкла, но это не так. В его улыбке появилось что-то новое.

— Счастье — плата за глубокие мысли, — говорит он.

— Это ты кого сейчас процитировал?

Он подмигивает мне:

— Себя.

Я снова одна в толпе, и меня охватывает странное чувство. Это не счастье. Я знаю, это замечательно, что Майкл занял второе место на квалификационных соревнованиях, но думать я могу только о том, что в искусстве лгать он ничуть не уступает мне.