Когда сближаешься с человеком, неизбежно пересекаешь тонкую линию между «я знаю его» и «я знаю о нем». Мы с Майклом пересекли эту линию на вечеринке в честь семнадцатого дня рождения Бекки.

Мы поднимаемся в ее комнату на втором этаже. Он, разумеется, тут же начинает изучать обстановку, а я падаю на кровать и перекатываюсь. Майкл проходит мимо постера с Эдвардом Калленом и Беллой-Никаких-Эмоций-Свон, не забывая скептически вскинуть бровь. Минует полку с фотографиями, сделанными на конкурсах танцев, и медалями, полученными там же, и полку с подростковыми романами, к которым уже лет сто никто не прикасался, и перешагивает через сваленные в кучу платья, шорты, футболки, трусы и лифчики, школьные учебники, сумки и скомканные бумажки, пока не добирается до шкафа. Открыв дверцу, он скользит взглядом по полкам с одеждой и наконец натыкается на небольшую стопку DVD.

Сначала его выбор падает на «Мулен Руж», но, заметив выражение моего лица, Майкл быстро кладет диск на место. То же самое происходит, когда он достает фильм «Мальчик в девочке». А затем он ахает, хватает третий DVD и перепрыгивает в противоположной конец комнаты, чтобы включить плоский телевизор.

— Мы будем смотреть «Красавицу и чудовище», — заявляет он.

— Нет, не будем.

— Очень скоро ты поймешь, что будем, — не сдается он.

— Пожалуйста, не надо. Может, посмотрим «Матрицу»? Или «Трудности перевода»? «Властелина колец»? — Не знаю, зачем я все это говорю. Ни одного из этих фильмов у Бекки нет.

— Это для твоего же блага. — Майкл вставляет диск в проигрыватель. — Я убежден, что твое психологическое развитие сильно пострадало от недостатка диснеевского волшебства.

Я даже не удосуживаюсь спросить, о чем он. А Майкл забирается на кровать рядом со мной и подкладывает себе под спину подушку. На экране появляется замок Диснея. Я уже чувствую, как у меня глаза начинают кровоточить.

— Ты когда-нибудь смотрела диснеевские мультики? — спрашивает Майкл.

— Ну как бы да.

— Почему ты ненавидишь Дисней?

— Я не ненавижу Дисней.

— Тогда почему не хочешь смотреть «Красавицу и чудовище»?

Я поворачиваюсь к нему. Майкл не смотрит на экран, хотя мультфильм уже начался.

— Мне не нравятся подделки, — говорю я. — Истории с идеальными героями и сюжетом. О том, чего в настоящей жизни быть не может.

Он улыбается, но улыбка выходит какая-то грустная.

— Разве не в этом суть мультфильмов?

Я невольно спрашиваю себя, чтó я здесь делаю. И что здесь делает Майкл. В ушах отдается только жалкий ритм гремящего внизу дабстепа. На экране движутся нарисованные герои — бессмысленные пустышки. А Майкл вдруг заговаривает со мной:

— Ты знала, что в оригинальной истории у Белль две сестры? Но в мультике она единственный ребенок. Интересно почему? Быть единственным ребенком совсем не весело.

— А ты единственный ребенок в семье?

— Ага.

Вот это уже хоть немного интересно.

— У меня два брата.

— Они на тебя похожи?

— Нет. Вообще не похожи.

За Белль тем временем начинает ухаживать мускулистый мужчина. Он не кажется мне привлекательным, но я разделяю его отвращение к литературе.

— Она очень любит читать. — Я киваю на девушку в голубом платье. — Какая-то нездоровая одержимость.

— У тебя разве не продвинутый курс по английской литературе?

— Да, потому что у меня хорошо подвешен язык, но я все это не одобряю. Терпеть не могу книги.

— А мне стоило бы заняться литературой. Думаю, я бы в этом преуспел.

— Так почему не взял этот курс?

Майкл смотрит на меня с улыбкой:

— Мне больше нравится читать книги, а не изучать их.

Белль пожертвовала своей свободой ради спасения отца. Очень трогательная сцена. А теперь она из-за этого рыдает.

— Расскажи что-нибудь интересное о себе, — говорит Майкл.

Я отвечаю не сразу:

— Ты знаешь, что я родилась в день, когда Курт Кобейн предположительно покончил с собой?

— Вообще-то да. Бедняга, ему было всего двадцать семь. Может, мы тоже умрем в двадцать семь.

— В смерти нет ничего романтического. Меня бесит, когда люди используют самоубийство Курта Кобейна как повод для поклонения перед ним. Ведь он был такой мятущейся душой!

Майкл какое-то время глядит на меня молча. Потом говорит:

— Да, наверное, ты права.

Белль объявила голодовку. И держалась, пока вся кухонная утварь и посуда не устроили для нее представление с песнями и плясками. А теперь за ней гонятся волки. Мне с большим трудом удается следить за сюжетом.

— Расскажи что-нибудь интересное о себе, — прошу я.

— Ну, — говорит Майкл, — я, скажем, возмутительно туп.

Я хмурюсь. Это явно наглая ложь.

А он словно читает мои мысли.

— Серьезно. У меня с восьмого класса ни по одному предмету нет оценки выше тройки.

— Что? Но почему?

— Просто…

Майкла очень сложно заподозрить в глупости. Как правило, люди вроде него — те, что умеют доводить дело до конца, — довольно-таки умны. Как правило.

— Понимаешь, на экзаменах… я обычно пишу не то, что требуют учителя. Мне сложно разобраться в том, что творится у меня в голове. Например, я взял продвинутую биологию, и я прекрасно знаю, что такое синтез полипептидов, но написать об этом не могу. Я не понимаю, что экзаменаторы хотят от меня услышать. Не знаю, то ли я всё забываю, то ли просто не могу толком ничего объяснить. Не знаю. И это ужасно.

На протяжении всего монолога Майкл замысловато крутит руками. И я словно вижу, как обрывки информации бестолково мечутся в его мозгу, неспособные сложиться во что-то внятное. Что ж, в этом есть смысл.

— Это ужасно несправедливо, — продолжает он. — Школу волнует только, умеешь ли ты что-то записывать, заучивать или решать эти чертовы уравнения. А как насчет действительно важных вещей? Как насчет того, чтобы стать достойным человеком?

— Ненавижу школу, — говорю я.

— Ты все ненавидишь.

— Забавно, потому что это правда.

Майкл снова поворачивается ко мне. Мы смотрим друг на друга. На экране роза теряет лепесток за лепестком, и я почти уверена, что это символ чего-то.

— У тебя глаза разноцветные, — говорю я.

— А я разве не рассказывал, что я девочка-волшебница из аниме?

— Нет, серьезно, почему?

— В голубом глазу сокрыты силы моей прошлой жизни. С его помощью я призываю своих ангелов-хранителей, чтобы они вместе со мной сражались против сил зла.

— Ты пьян?

— Я поэт.

— Тогда держите себя в руках, лорд Теннисон.

Он ухмыляется.

— Ручей перестанет течь. — Это явно строчка из какого-то стихотворения, о котором я никогда не слышала. — И ветер перестанет дуть, и облака уймут свой бег, а сердце перестанет биться. Всему есть время умирать[15].

Я швыряю в него подушкой. Он пытается увернуться, но в меткости мне не откажешь.

— Ладно, ладно, — смеется Майкл. — На самом деле все куда менее романтично. Когда мне было два года, кто-то попал мне камнем в глаз. Так что я наполовину слеп.

Герои на экране уже танцуют. Странно как-то. А заварочный чайник поет голосом пожилой женщины. Я ловлю себя на том, что начинаю подпевать. Оказывается, я знаю эту песню. Майкл присоединяется ко мне, и мы поем по очереди.

А потом долго сидим, не говоря ни слова, пока на экране сменяются цвета. Понятия не имею, сколько мы так молчим, но вдруг я слышу, как Майкл шмыгает носом, и краем глаза замечаю, как он трет лицо рукой. Поворачиваюсь и вижу, что он плачет, на самом деле плачет. Не знаю, что и думать. Смотрю на экран. Чудовище только что умерло. Белль прижимает его к себе и тоже плачет. Так, погодите, ее слезинка падает ему на шерсть, происходит какое-то психоделическое волшебство — и вот уже чудовище чудесным образом возвращается к жизни, попутно превращаясь в привлекательного парня. Ну не прекрасно ли? Вот именно такое дерьмо я ненавижу. Нереалистичное. Сентиментальное. Дерьмо.

Но Майкл плачет. И я не понимаю, что мне делать. Он прижимает ладонь ко рту, глаза и нос у него сморщились. Он словно пытается удержать слезы внутри.

Решаю похлопать его по другой руке — той, что лежит на кровати. И надеюсь, что жест получится ободряющим, а не саркастичным.

Вроде у меня получается как надо, потому что Майкл в ответ хватает меня за руку и очень сильно сжимает.

Вскоре мультфильм заканчивается. Майкл нажимает кнопку «выкл» на пульте, и мы смотрим на черный экран.

— Я знал твоего брата, — говорит Майкл после очень долгого молчания.

— Чарли?

— Мы вместе учились в Труэме…

Я поворачиваю к нему голову, не зная, что тут сказать. А Майкл продолжает:

— Я с ним ни разу не говорил. Он всегда был таким тихим. Но добрым. Он был другим.

Именно в этот момент я решаю рассказать ему. Сама не знаю, почему, как будто что-то толкает меня на откровенность. На мозг надежды нет. Я больше не могу сдерживаться.

И рассказываю ему о Чарли.

Выкладываю все.

О расстройстве пищевого поведения. Его навязчивых состояниях.

О самоповреждении.

Честно говоря, мне стоило придержать язык. Чарли провел несколько недель в психиатрическом отделении, и теперь он в терапии. # #### #### ###. Знаю, он еще восстанавливается, но с ним все будет хорошо. Все будет хорошо.

Не знаю, в какой момент я умудряюсь уснуть, но я засыпаю. Впрочем, не до конца. Я сама не знаю, бодрствую я или мне все это снится. Согласна, глупо засыпать в подобной ситуации, но в последнее время я все меньше беспокоюсь о подобного рода вещах. Меня скорее удивляет то, как быстро я отключаюсь. Обычно на это уходит куча времени. В попытках уснуть я занимаюсь всякими глупостями, например ворочаюсь в кровати и представляю, что кто-то спит рядом и я глажу его или ее по волосам. Или крепко переплетаю пальцы, а потом мне начинает казаться, что я держу кого-то за руку. Богом клянусь, со мной что-то не так. В самом деле что-то не так.

Но в этот раз я чувствую, как чуть поворачиваюсь и утыкаюсь Майклу в грудь, где-то под мышкой. От него пахнет фейерверками. Кажется, кто-то заглядывает в комнату и видит, как мы лежим рядом в полусне. Кто бы это ни был, посмотрев на нас, он тихо закрывает дверь. Голоса внизу начинают стихать, хотя музыка все еще гремит. Я прислушиваюсь, не бродят ли под окнами демонические существа, но сегодня ночью все спокойно. Никто не придет по мою душу. Это приятно. Я чувствую воздух в комнате, и его как будто нет.

* * *

Телефон звонит.

01:39

Входящий вызов от «Дом»

— Алло?

— Тори, ты скоро придешь?

— Оливер? Ты почему не спишь?

— Я смотрел «Доктора Кто».

— Надеюсь, не серию про Плачущих ангелов?

— …

— Олли? С тобой все в порядке? Почему ты мне звонишь?

— …

— Оливер? Ты меня слышишь?

— С Чарли что-то не так.

Наверное, на моем лице появляется непривычное выражение, потому что Майкл очень странно на меня смотрит. В его глазах читается испуг.

— Что случилось?..

— …

— Оливер, что случилось? Что с Чарли? Где он?

— Я не могу попасть на кухню. Чарли закрыл дверь, и я не могу ее открыть. Но я его слышу.

— …

— Тори, когда ты придешь?

— Скоро буду.

Я вешаю трубку.

Майкл уже полностью проснулся. Я сижу на кровати, скрестив ноги. Он сидит в такой же позе напротив меня.

— Черт, — бормочу я. — Черт, черт, черт, черт, черт, хренова хрень.

Он ничего не спрашивает, только говорит:

— Я тебя подвезу.

И мы бежим. Прочь из комнаты, вниз по лестнице, через толпу на первом этаже. Кто-то до сих пор празднует, кто-то валяется на полу, кто-то целуется, кто-то плачет. Бекки ловит меня у парадной двери. Она в стельку.

— Я в стельку. — Она крепко хватает меня за руку.

— Бекки, мне пора.

— Ты такая милая, Тори. Я по тебе скучаю. И так тебя люблю. Ты такая милая и красивая.

— Бекки…

Она повисает у меня на плече, колени у нее подгибаются.

— Не грусти. Тори, обещай мне. Обещай. Обещай, что больше не будешь грустить.

— Обещаю. Мне надо…

— Я не-ненавижу Джека. Он такой… такой… мудак. Я заслуживаю… кого-нибудь вроде Бена. Бен такой красивый. Как ты. Ты презираешь всех и вся, но ты все равно красивая. Ты как… призрак. Я так тебя люблю… очень сильно люблю. Ты это… больше не грусти.

Мне ужасно не хочется бросать Бекки в таком состоянии, но я должна вернуться домой. Майкл толкает меня в спину, и мы оставляем Бекки одну: ее ноги сейчас почему-то кажутся мне слишком тонкими, макияж — слишком ярким, а волосы — слишком зачесанными назад.

Майкл бежит, и я бегу за ним. Он забирается на свой велосипед. Нет, правда, на велосипед. Люди на них еще ездят?

— Садись на багажник, — говорит он.

— Ты шутишь?

— Или так, или пешком.

Я запрыгиваю на багажник, и Шерлок Холмс с Уэнсдей Аддамс исчезают в ночи. Майкл крутит педали так быстро, что дома, мимо которых мы проезжаем, сливаются в серо-коричневые волнистые линии. А я цепляюсь за его пояс так крепко, что почти не чувствую пальцев. И ловлю себя на том, что счастлива, хотя не должна быть, и противоречивые эмоции только добавляют безумия этому мгновению, делая его ослепительным, необъятным. Ветер обжигает лицо, заставляя глаза слезиться, и я перестаю понимать, где мы, хотя знаю этот город вдоль и поперек. В голове бьется только одна мысль: наверное, так себя чувствовал мальчик, который взлетел на велосипеде с инопланетянином И-ти. Умри я сейчас, я бы не расстроилась.

Через пятнадцать минут мы останавливаемся возле моего дома. Майкл не заходит внутрь: стоит отдать ему должное, у него есть манеры. Я оборачиваюсь: он сидит на велосипеде.

— Надеюсь, Чарли в порядке, — говорит он.

Я киваю.

Он кивает в ответ и уезжает. А я открываю дверь и захожу в дом.