Пока я возился с бутылкой, вкручивая старый, тупой штопор с обломанным кончиком в пробку, Гриша смотрел в окно и рассказывал о своей бывшей жене. Она ушла к автослесарю. А через полгода попала в тяжелую автокатастрофу. Новый хахаль разбился насмерть, жену спасли, хотя она получила сильные увечья. Гриша полтора года выхаживал ее, возил по врачам, собирал деньги на операции и реабилитации. После выздоровления жена ушла от него опять. Теперь к физиотерапевту. Эту печальную историю я слышал раз сорок. И всегда пытался его утешить. Но все слова сочувствия давно закончились. К тому же хотелось поскорее выпить. Я справился с пробкой, печально вздохнул в Гришину сторону и разлил крымский портвейн в два стакана.

— За твое будущее счастье! — сказал я.

— Ага, — буркнул Гриша. — Надо бы тебе новый штопор подарить. Когда там у тебя день рождения?

— Был полгода назад.

— А, ну тогда на следующий.

Мы выпили, и я, не придумав ничего лучше, рассказал о своих бывших женах. Первая укатила в США, забрав нашего ребенка, вторая изменяла мне со знакомым барахольщиком с блошиного рынка, на котором все мы работали. Я продавал книги, открытки и виниловые пластинки, а Гриша старую военную форму, реплики эсэсовских кинжалов и макеты пистолетов времен мировых войн.

Он сочувственно повздыхал, потому что и мою историю слышал раз пятьдесят, и разлил.

— За твое будущее счастье!

Я скривился, но, конечно, выпил. А вот Гриша, сделав пару глотков, вдруг закашлял.

— Чего это ты давишься за мое счастье? — спросил я.

— Опять она его вывела, — невпопад ответил Гриша.

Он отвернулся к окну, продолжая держать стакан у рта. Я тоже выглянул. Через двор шла старуха и вела на поводке своего слабоумного внука. Парню было лет двадцать, и он совершенно ничего не соображал, лишь мелко трясся, ухмылялся и пускал слюни. Они поселились в доме месяца три назад и стали неприглядной достопримечательностью. Каждый день старуха выводила парня во двор, привязывала поводок к дереву и уходила болтать на лавке с другими старухами. Пацан же бродил вокруг дерева, пока поводок не наматывался на ствол. Затем, постояв и покумекав, насколько мог, он разворачивался и плелся в обратную сторону. И так часами. Смотреть на это без содрогания было невозможно.

— Помочь бы ему как-нибудь, — сказал Гриша.

— А как ему поможешь? — спросил я, разливая по новой.

— Может, настучать в социальные службы, что она его как собаку таскает?

— И что они сделают? Заберут его в интернат, там ему еще хуже будет. А так дома живет.

— Поводок — это как-то унизительно.

— Ему-то по барабану. И потом, наверняка есть причина. Может, он буйный.

— Тогда бы он был еще и в наморднике.

Посмотрев на печальное зрелище, мы вернулись к портвейну и за вечер выпили еще три бутылки. Говорить особо было не о чем. Да и не больно хотелось. Мы встречались не для того, чтобы развлекать друг друга беседами. Мы искали наше счастье на дне стакана. А делать это вдвоем было чуть менее тоскливо, чем в одиночестве.

Гриша ушел поздно вечером, а я решил вызвать проститутку и даже приготовил какие-то деньги, но в итоге просто уснул на кухонном диване. Впрочем, как обычно. Ладно, сэкономил. Проснулся поздним утром с ощущением, будто уже умер, но пока еще не знаю об этом, только догадываюсь. Ну и тут ничего нового.

Я захандрил и не пошел на рынок. Там я был сам себе начальник и мог прогуливать сколько душе угодно. Это, конечно, приносило убытки. Но слишком уж сильно не хотелось никого видеть. Правда, ближе к вечеру я спустился в алкомаркет и купил несколько бутылок портвейна. Во дворе я увидел слабоумного парня, привязанного к дереву. Я подошел. Он глядел на меня и ухмылялся. Захотелось спросить, как его зовут, но это было глупо, вряд ли он сам знал. Смутившись, я торопливо вернулся в квартиру, повозился с дурацким штопором, поранил руку, но бутылку открыл. Сел у окна, стал пить и наблюдать за парнем. Старуха совершенно не беспокоилась о его безопасности. Он мог случайно удавиться на этом поводке. Бродячие псы могли изорвать его. Не говоря уж о местных гопниках. Но, может, она того и желала?

Пошел дождь, а он все стоял. Старуха, видимо, свалила в гости к одной из подруг. Я допил вторую бутылку и решил пойти охранять его. А когда эта ведьма вернется, высказать ей, что так делать нельзя, фашистка ты старая. Гриша был прав. Надо куда-то заявить. Что ж, ничего из этого я не сделал, а снова уснул на кухонном диване. Проснувшись в сумерках, я нащупал в кармане телефон и позвонил Грише.

— Зайдешь в гости? — спросил я.

— Не, сегодня не могу. У меня тут свидание.

— Свидание? А мне свидание? У нее есть подруги?

— Конец связи, — ответил Гриша.

Через несколько дней он все-таки появился. Я так никуда и не выходил, кроме алкомаркета. Пустые бутылки множились. Передвигаться по кухне приходилось с определенной сноровкой. А у меня ее не было. Поэтому на полу хватало колотого стекла, которое убирать было недосуг.

— Ты куда пропал? — спросил Гриша с порога. — Шестой день на рынке не появляешься.

— Шестой разве? Я болею.

— Вижу, — сказал Гриша.

Впрочем, он принес пару бутылок портвейна. Выпили мы их быстро. Гриша рассказывал скучные рыночные новости. Кого-то пырнули шашлычным шампуром. Некий старик регулярно притаскивает для меня какие-то два чемодана. А еще на моем контейнере кто-то намалевал неприличный рисунок.

— Жизнь кипит, — ответил я. — Великая жизнь ни секунды не тормозит.

— И правильно делает, — сказал Гриша. — Схожу, еще принесу.

Он ушел. За окном уже было темно. И снова лил дождь. Я решил подмести стекло и собрать пустые бутылки в мусорный пакет. Но вместо этого просто сидел на диване, курил и ждал.

Примерно через полчаса в дверь позвонили.

— Открыто же! — проорал я.

Гриша робко заглянул в кухню.

— Я не один, — сказал он. — Привел кое-кого.

— Это понятно, раз ты не один, значит, привел кого-то, — ответил я. — Показывай.

Я был уверен, что речь шла о какой-нибудь местной прошмандовке, но ошибся. Гриша завел слабоумного парня и усадил на табурет. Не сказать, что я тут же полностью протрезвел. Но наполовину — уж точно.

— Гриша, что это за фокусы?

— Послушай, — затараторил мой приятель. — Он там стоит один, уже темно. И дождь. Я не мог просто так пройти. Мне захотелось сделать что-нибудь.

Я вспомнил, что и сам собирался охранять его вчера. Вчера? Или когда это было? Не важно.

— Мне его даже накормить нечем, — сказал я. — Да и неизвестно, что он ест. И как. Наверно, его надо с ложечки кормить.

— Иу-иу-иу, — ответил парень.

Взгляд его был расфокусирован. С шеи свисал мокрый поводок. Прическа напоминала мокрую дохлую ворону.

— Ладно, пусть обсохнет хоть. Кстати, старуха не видела, как ты увел его?

— Хрен знает, где она шляется, — сказал Гриша. — Во дворе пусто.

— Ведьма хочет его извести. — Я указал на парня.

— Открывай портвейн.

Что я и сделал. Мы выпили и стали разглядывать пацана. Он же таращился куда-то мимо нас, в пространство. Рот был приоткрыт, текли слюни.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Иу-иу-иу.

— Может, Илья? Или Иван? — сказал Гриша.

Он достал третий стакан и налил половину.

— Чего это ты затеял? — спросил я.

— А что еще можно для него сделать? — ответил Гриша. — Он ведь никогда этого не попробует. Кайфанет хоть. И согреется.

Я представил, как пацан, выпив, валится в корчах на пол и испускает дух. Надо будет куда-то деть труп. Можно, наверно, ночью выволочь во двор и привязать назад к дереву.

— Может, ну его? — сказал я. Правда, без особого напора.

Парень взял стакан двумя руками и осторожно понюхал. При этом продолжал таращиться в пустоту.

— Не бойся, это вкусно и сладко, — сказал Гриша.

— И внутри тебя расцветет радуга, — добавил я. — Боженька знал, что делал, когда превращал воду в вино.

— Начитался книжек, — проворчал Гриша.

Портвейн парень выпил маленькими глотками. Не поперхнувшись. И даже облизнулся. Стакан он продолжал держать у подбородка. Гриша тут же налил еще половинку.

— Не гони, он же неопытный.

— Ладно, ладно. Еще разок, и все.

Добавку пацан выпил, как мне показалось, с большей жадностью. И продолжил сжимать стакан.

— Хватит тебе, сынок, — сказал Гриша. — И так полный, считай, вылакал.

— Иу-иу-иу.

— Не спорь.

— Слушай, — сказал я. — Мне приснилось или ты вчера ходил на свидание?

— Не вчера, — отозвался мрачно Гриша. — Познакомился с шаболдой одной. Она хотела папаше в подарок финку НКВД. То-се, поболтали, сходили вечером в кафе, потом ко мне. Утром проснулся, ее нет. Финку увела и девять косарей из бумажника.

— Клофелинщица?

— Я и сам наклофелинился будь здоров.

Раздался громкий стук. Парень поставил стакан на стол и сложил руки на коленях. Я пригляделся. С ним произошли явные изменения. Лицо будто подтянулось, а взгляд прояснился. Он прикрыл рот и перестал ухмыляться. Мне показалось, что он внимательно нас слушает.

— А дальше что? Нашел ее?

— А что, я поисковая собака?

Парень подвинул стакан к бутылке. Взгляд его скользнул по горлышку и остановился на Грише.

— Еще, — сказал парень четко и внятно.

Мы застыли.

— Еще, — повторил он. — Чего смотрите? Налейте мне еще.

Покосившись на меня, Гриша налил. Парень выпил, держа стакан твердой рукой.

Издав предварительно много эканья и меканья, я спросил:

— Ты себя как чувствуешь?

— Нормально, — ответил он, вытерев губы. — Только ноги мокрые. И трусы прилипли. Старая крыса опять налакалась и забыла обо мне. — Он встал и прижал руку к груди. — Спасибо, мужики! Если бы не вы, торчал бы там до утра.

Потом он сел и закинул ногу на ногу. Указал на бутылку:

— Как это называется?

— Портвейн, — ответили мы с Гришей одновременно.

— Вот это вещь! Я будто заново родился. Будто вышел к свету.

— Оно и заметно, — сказал я.

Я мгновенно и полностью протрезвел.

— Как тебя зовут? — спросил Гриша. — Кто ты? Расскажи. Слушай, ты что, притворялся идиотом?

— Разве можно притворяться идиотом? — отмахнулся парень. — Зовут меня Павел. Эта старая ведьма моя дальняя родственница. Что-то типа троюродной бабки. Точно не знаю.

— Вы вдвоем живете?

— Ага. Еще был кот. Но она его отравила.

— А где твои родители?

— Умерли, кажется. Я жил в интернате. Она меня забрала. Думает через меня квартиру получить. Рассылает писульки по инстанциям и меня таскает, показывает. На прошлой неделе я обделался в чьем-то кабинете. Страшно вспомнить. Показывал ей, что пора делать ка-ка, но она в этот момент какое-то очередное заявление строчила. А еще она мне усы выщипывает пинцетом, сволочь.

— Слушай, — сказал я. — Но теперь ты выздоровел, получается! И старую ведьму прижмешь к ногтю.

— Так и будет, — кивнул Павел. — Кончились мои мучения. Я ее отправлю в дурдом или в дом престарелых. Правда, мне надо еще многое понять. Я чуток отстал от жизни, как вы заметили.

Павел налил себе и с наслаждением выпил.

— Для начала почитать законы. Хотя читать я не умею. Но научусь.

— Вообще, ты в порядке, — сказал Гриша. — Бойкий. Говоришь хорошо.

— А то! Сколько я времени провел в очередях. И сколько на улице! Но я вбирал в себя мир. Только вот не мог выпустить его назад.

— За тебя! — Я поднял стакан.

Мы чокнулись и выпили. Дальнейшее помнится смутно. Портвейн закончился. Я приволок проигрыватель, и мы танцевали, точнее, скакали и корчились под какой-то старый рок-н-ролл. Пластинку заело, но это было даже смешно. Потом случился провал. Проснулся я утром, на привычном диване. За окном светило солнце. На проигрывателе вхолостую крутилась пластинка, игла зацепилась за наклейку и громко шуршала. В углу кухни сидел Павлик, обхватив колени руками.

— Ты чего это забился? — спросил я. — Гриша ушел?

Пацан не ответил. Рот его был приоткрыт, взгляд расплылся.

— Павел, — позвал я.

— Иу-иу-иу!

Невыносимо хотелось похмелиться. Я позвонил Грише.

— Ты где?

— На рынке уже.

— А Павел?

Мелькнула мысль, что у меня началась белая горячка и этот слабоумный пацан в углу — лишь видение.

— Так он с тобой оставался. Вы там что-то вроде танго танцевали, когда я уходил. Пропал?

Я тронул Павлика пальцем.

— Тут сидит. Но он опять стал идиотом. Я думал, мы его вылечили вчера.

— Может, нам это все померещилось?

— Слишком уж все было натурально.

— Не знаю. Наверно, так бывает. Я фильм один видел, там идиот стал нормальным, а потом опять стал идиотом.

— А я книгу похожую читал. Ладно. Что теперь делать?

— Понятия не имею. Пусть у тебя живет. Ну или отведи его домой. Что еще остается?

— Ты заварил, а мне расхлебывать?!

— Конец связи, — торопливо ответил Гриша.

Конечно, я не мог оставить парня у себя. А где он живет, не знал. Поэтому вывел во двор и с тяжелым сердцем привязал к дереву.

— Иу-иу-иу! — попрощался Павлик.

— Будь здоров. Прощай, — сказал я и всхлипнул.

Подходя к своему подъезду, я услышал вопль. Через двор бежала старая ведьма, а за ней, копаясь в смартфоне, плелся участковый.

— Вот он, вот! — закричала бабка. — Нашелся.

— Прелесть! — ответил участковый. — Тогда я пошел.

— Но его тут не было!

— Гулять ходил, наверно.

— Он один не гуляет. Только со мной.

— Чего вы хотите? — спросил участковый. — Чтобы я выяснил, где он шлялся?

— Именно этого я и хочу!

— Хорошо. Мне тогда надо привести разыскную собаку. Сам я не умею вынюхивать следы.

Я нырнул в подъезд, поднялся в квартиру и прилип к окну. Старуха что-то выговаривала поглупевшему Павлику. Участковый ушел, понятное дело, с концами. Но, видимо, ведьма тоже не отличалась большим умом, потому что еще часа полтора ждала его во дворе, маршируя из стороны в сторону. Ждал Павлик. Ждал и я. Ужасно хотелось выпить, но я трусил выйти на улицу. Казалось, старуха каким-то образом поймет, что я причастен к исчезновению «внука», и устроит шухер.

Наконец она отвязала поводок и повела поникшего Павлика домой. Я немного выждал и устремился в алкомаркет. Взял пять бутылок крымского портвейна.

— Вы скоро виноградную лозу пустите, — сказала миленькая кассирша. — Не хотите ли отведать каких-нибудь зерновых напитков? У нас появилась новая прекрасная водка «Бешеный бык».

— Откуда вы знаете, что она прекрасная? — спросил я, складывая бутылки.

— Я сама ее каждый день пью, — не моргнув глазом, соврала она.

— Ладно, дайте одну бутылку.

Она выставила 0,7.

Я примчался домой, сунул водку в пустой холодильник, открыл портвейн и одним махом выпил четверть. Вскоре стало легче. Устроившись у окна и попивая, я размышлял о случившемся. Получалось плохо. Алкоголь угнетал мой мыслительный процесс. Зато разжигал разнообразные дикие желания: выпить еще, убить старуху, пригласить проститутку, покончить с собой.

А что в итоге? Я уснул на кухонном диванчике и даже сквозь сон слышал свой храп.

Утром позвонил Гриша.

— Ты вообще на рынок собираешься? — спросил он.

— Еще денек поболею.

— Заканчивай. Тут опять пришел этот старик с чемоданами. Он тебя ждет. Говорит, у него такое есть, чего ты в жизни не видел. И не увидишь, если не придешь.

— Ну, значит, не судьба.

— И я хотел поговорить с тобой насчет нашего дурачка. Есть идея.

— Слушаю.

— Не телефонный разговор. Конец связи!

Похмелившись портвейном, я поехал на рынок. Гриши на месте не было. Но у моего контейнера топтался невысокий старик. Кожа у него была зеленоватая. Одет он был в бесформенный серый плащ и мятую шляпу. Рядом стояло два древних чемодана с металлическими уголками.

— Вы хозяин? — спросил он. — Я уже замучился вас ловить.

— Чего там у вас?

Я открыл дверь и зашел.

— Где вы пропадали? — не отставал старик. — Так нельзя!

— Болел, — ответил я, не скрывая перегара.

— Ладно. У меня тут для вас кое-какие редкости. Сядьте! — вдруг заорал он. — А то упадете.

Я сел на свое место, у коробок с пластинками. Дед открыл чемоданы. Они были под завязку забиты порнографическими открытками конца девятнадцатого — начала двадцатого века.

— Тут весь мир. Франция, Япония, Германия, Россия, конечно. Где-то была особо редкая, с клизмой. Сейчас я найду.

— Не надо, — отмахнулся я. — Сколько хотите?

— Сто тысяч за все.

— Десять за все, вместе с чемоданами.

— Сволочь вы! Но по рукам.

Я протянул деньги, и он убежал, сжимая их в кулаке, будто факел. Вскоре явился Гриша. Я как раз перебирал открытки.

— Что это за дрянь у тебя?

— Старик твой притащил. Глянь-ка. — Я показал ему пышную голую даму с ишаком.

— Такие немецким солдатам выдавали, — сказал Гриша.

— Это ладно. Расскажи лучше, что ты там придумал про Павлика нашего?

— Надо его немного побить.

— Чтобы вправить мозги, что ли?

— Нет! Мы его побьем, потом отведем в травмпункт, там снимут побои.

— И?

— Сам не догадываешься?

— Нам дадут лет по восемь?

— Почему нам? Старухе!

Я вздохнул и кинул даму с ишаком в чемодан.

— Вообще, я догадывался, что ты придумал какую-то глупость, но не думал, что это настолько глупо. И потом, ты сможешь ударить беззащитного, слабоумного пацана?

Гриша отвел взгляд.

— Не уверен. Думал, ты сможешь.

— Я что, похож на садиста?

— Рядом с этим похож. — Гриша кивнул на чемоданы.

— Это просто бизнес. Продам их тысяч за пятьдесят.

— Может, старуху как-то запугать?

— Боюсь, у нее яйца больше, чем у нас с тобой. Хрен ее запугаешь.

— Не знаю тогда, что делать.

— Что-нибудь придумаем. А если не придумаем, то и делать ничего не станем.

Гриша вернулся в свой павильон.

Я догонялся портвейном, вел торговлю и пытался думать. Первое и второе получалось хорошо, последнее — не очень. Все-таки алкоголь скукоживал мне мозги, туманил разум. Я чувствовал себя глупой медузой, бултыхающейся в бескрайнем океане. Но у кого иначе? У всех так же. Кроме Павла.

Не могу сказать, что я мгновенно протрезвел и подскочил к потолку с криком: «Эврика!» Протрезвел я лишь слегка и нахмурил брови. Стоило попытаться, раз уж однажды сработало. Грише я решил пока ничего не говорить.

Закрывшись пораньше, я рванул домой, трезвея все больше и чувствуя охотничий азарт. По пути заскочил в алкомаркет и взял портвейна. Павла во дворе не было. Я прождал больше часа. А что‚ если старуха, испугавшись его внезапного исчезновения и странного появления, посадила парня под замок? Я поднялся в квартиру, от досады и злости напился, уснул, а проснувшись, с удивлением обнаружил себя на кровати в комнате. За окном сияла идеально круглая луна. И мне почудилось, что это хорошее предзнаменование.

На следующий день я остался дома, сидел и следил за двором. Они появились ближе к вечеру. Старуха привычно подвела Павлика к дереву, привязала и минут десять стояла рядом, озираясь по сторонам. Павлик‚ как обычно, не спеша наматывал круги. «Бедный дурачок, я спасу тебя!» Я был на низком старте. Как только старухе наскучило караулить и она свалила, я рванул к выходу. Но у двери резко затормозил. Портвейн закончился. Я сам его накануне вылакал. Нужно было бежать в алкомаркет. Тут я вспомнил про водку в моем пустом холодильнике. Сам я ее не пил, оставил на черный день. И вот пригодилась. Хотя я всей душой надеялся, что этот день черным не станет.

Свернув «Бешеному быку» голову, я отлил грамм триста в пластиковую бутылку из-под минералки. Выглядело невинно. Не удержавшись, я слегка хлебнул и чуть не взревел. Водка оказалась термоядерной. Но выбора не было. Я вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице, считая ступеньки. Сердце стучало. Во рту пересохло. Между четвертым и третьим этажом я хлебнул еще. Проскочило легче. И сердце успокоилось.

Павлик стоял у дерева и тянул намотавшийся на ствол поводок. Повернуть в обратную сторону у бедняги не хватало ума. Кажется, он стал еще глупее. На горизонте было чисто. Не считая пары собачников и детишек на площадке. Но, может, старуха наблюдает в окно? В любом случае добежать и пресечь спасение Павлика она не успеет.

Я подошел.

— Эй, Павлик!

Он перестал тянуть. И ответил:

— Иу-иу-иу-иу.

— Сейчас, мальчик, мы тебя вылечим. Попей-ка вкусненького!

Бутылку он тут же уронил и уставился на нее сверху вниз. А потом пнул ногой, и она улетела в кусты. Я кинулся следом. В кустах лежал мой сосед, живущий этажом выше, и громко храпел. Перевернув его на живот, чтобы не захлебнулся блевотиной, я схватил бутылку и вернулся. Действовать надо было жестко и решительно. Я схватил Павлика за подбородок и открыл ему рот. Первую порцию он выплюнул и задергался всем телом. Я слегка запрокинул ему голову и стал безжалостно лить, моля Бога, чтобы все получилось. В какой-то момент Павлик расслабился и допил уже спокойно. Потом схватился за голову и стоял так несколько минут, будто решая некую неразрешимую загадку.

Я отдышался, закурил. Павел поднял на меня ясный взгляд.

— Наконец-то! — сказал он.

Не сказать, что я победно подпрыгнул и стукнул в воздухе пяткой о пятку. Но слезинка радости все-таки выкатилась из глаза.

— Слушай, — добавил он. — Я кое-что понял…

— Потом расскажешь, — ответил я и стал развязывать поводок. — Сейчас надо сваливать, пока твоя старуха нас не заметила.

— Ха! Она мне теперь ничего не сделает. С моим открытием я‚ считай‚ неуязвим.

Он изложил мне открытие, когда мы вошли в квартиру.

— Так вот, — сказал Павел. — Мне нельзя становиться трезвым. Я от этого становлюсь слабоумным. Нужно пить без остановки!

— Сынок, — сказал я. — Это я и сам понял. Иначе не напоил бы тебя сейчас.

— Ты меня еще не напоил. В голове все еще туман. Кстати, что это ты мне дал? По вкусу мерзость, но действует лучше портвейна.

— Это водка.

— Что-то такое помню. Кажется, папа пил ее по утрам. Еще есть?

Мы вышли на кухню. Я достал из холодильника бутылку. Павел одним махом выпил больше половины.

— Холодная она еще лучше! Можно я буду звать тебя отцом?

— Не знаю, все-таки я тебе не отец.

— Но ты спас мне жизнь! Ты — мой отец.

— Ладно, ладно, как хочешь.

— Я готов горы свернуть. Но пока не знаю какие.

— Пока пей.

— Да, отец!

Он тут же допил водку, сел и закинул ногу на ногу. Никогда в жизни не видел таких выпивох. Взгляд ясный, движения спокойные и уверенные, речь четкая.

— Чем ты занимаешься? — спросил Павел.

— Работаю на рынке, продаю старые книги.

— Книги — это хорошо! Мне нужно будет много всего прочитать.

— Ты говорил, что не умеешь читать.

— Да, но этому несложно научиться. Давай прямо сейчас. Я такую силу чувствую!

В моей скромной коллекции имелась азбука, изданная в девятнадцатом веке. Я притащил ее и положил перед Павлом.

— Вот, смотри, это буква А в самом начале.

— А, — повторил он. — А что рядом написано?

— Это раньше так буквы назывались. А — аз. Это Б. Б — буки.

— А теперь не называются?

— Теперь нет. А — это просто А. Б — просто Б.

— Почему?

— Долго рассказывать. Историей потом займешься. Давай учить буквы.

— Ладно, но я хочу учить, как тут написано.

— Хорошо.

Он выучил с одного захода половину алфавита с названиями букв: аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живете, зело и так далее. Затем отодвинул книгу.

— Нужна еще водка, — сказал Павел. — У меня нехорошее чувство, что я начинаю трезветь.

— Не волнуйся, сынок, теперь ты ни минуты не будешь трезвым! Я этого не допущу!

Я побежал в алкомаркет и купил пять бутылок водки. Все по 0,7. Кассирша подмигнула:

— А что я говорила? Прекрасная водка.

— Это не мне, а сыну. Вернее, приемному сыну. Мне — портвейн.

— О, как скажете!

Наполнив пакеты, я помчал назад, звеня, как ящик с пустой стеклотарой в кузове грузовика. Павел, к счастью, был еще пьян. Он расхаживал по кухне и повторял буквы.

— Скорее, — сказал он. — А то в голове туман начинается. Уже забыл, что идет после како.

— Никаких «како». Просто К. Не забивай себе голову. Запутаешься!

— Уж точно нет! Мне кажется, я могу запомнить все! Главное — пить!

Что он немедленно и сделал, опустошив полбутылки. Глаза его загорелись. Он схватил азбуку и мигом выучил все оставшиеся буквы. Приближалась ночь. Я тоже прикладывался к портвейну и стал клевать носом.

— Сынок, давай поспим. А завтра продолжишь учебу.

— Но если я усну, то протрезвею. Что же получается, мне теперь нельзя спать?

— Если протрезвеешь, я с утра тебя опять напою.

— Но я больше не хочу становиться слабоумным ни на секунду!

— Тогда выпей побольше. И ты проснешься все еще пьяным.

Он допил бутылку.

— У тебя есть книги? Я хочу немедленно начать читать. С какой начать?

— Ох, сынок, даже не знаю. У меня в комнате все ими заставлено. Выбери, какая тебе понравится, и начни с нее. Они там все хорошие. А я тут посплю пока.

Прихватив бутылку, он ушел в комнату. Я лег на диванчик, быстро задремал, но услышал его голос из комнаты и проснулся. Он читал вслух. Что-то знакомое.

— «Мы с Жюстиной выросли и получили воспитание в Пантемоне. Название этой славной обители должно быть вам знакомо, и нет нужды добавлять, что в течение многих лет из этого монастыря выходили самые прелестные и самые распутные женщины, во все времена украшавшие Париж»[1].

Поборов пьяную гравитацию, я слез с дивана и доковылял до комнаты. Павел маршировал по комнате и читал громким, хорошо поставленным голосом.

— «Нет нужды говорить, что среди живущих взаперти женщин единственным поводом для дружбы и привязанности может быть только сладострастие…»

Я отобрал у него книгу.

— Сынок, тебе такое пока рано читать. Возьми другую.

Павел отхлебнул водки.

— А мне понравилось. Правда, я не все понял.

— Чуть позже все узнаешь.

— А сейчас мне что можно читать?

Я схватил первую попавшуюся. Это был Достоевский, сборник повестей и рассказов. Вполне подойдет.

— Вот, почитай это! Но сначала выпей еще.

Уговаривать не пришлось. Павел выдул грамм двести и открыл книгу.

— Только, пожалуйста, читай про себя.

— Да, конечно! Просто я еще не привык.

Я вернулся на кухню, спрятал книгу в морозилку и устроился на диване. Уснул быстро. Но проснулся часа через два от плача. Вскочил, чуть не сшиб стол и вбежал в комнату, уверенный, что Павел за это время протрезвел и снова отключился от реальности. Я ошибся. Он лежал на кровати, читал и рыдал.

— В чем дело, сын?

Он посмотрел на меня мокрыми глазами.

— Я не могу, это так грустно! У меня прямо сердце разрывается.

Я заглянул в книгу. Он читал рассказ «Мальчик у Христа на елке».

— Отец, ты веришь в Бога?

— Конечно.

— А он есть?

— Я верю, что есть.

— Но точно не знаешь?

— Сынок, ты пытаешься объять необъятное. Успокойся. Читай.

— Принеси, пожалуйста, еще водки.

— Да, конечно.

К утру он выпил две бутылки и прочитал три книги. Достоевского, сборник Есенина (первое посмертное издание) и самоучитель немецкого языка.

— Guten Morgen, Vater! Hast Du gut geschlafen?[2] — спросил Павел, когда я вошел в комнату. — Друг мой, друг мой, я очень и очень болен!

— Павел, тебе надо попридержать коней, у тебя каша в голове.

— Да я шучу, — сказал он и допил остатки. — В голове все упорядоченно. Отец, а нельзя ли мне перекусить? Я ужасно голоден. Да и тебе не помешает. Ты на тень похож.

— Я совершенно не умею готовить. Питаюсь в кафе и столовках. Можно сходить. Боюсь только, нас увидят во дворе. Старуха наверняка уже подняла панику.

— Ты прав. Я пока не готов с ней бороться. Слишком мало выпито. В смысле, получено знаний. Погоди, я тут кое-что видел интересное.

Павел достал с полки поваренную книгу, изданную в начале двадцатого века, и полистал.

— Ты можешь купить кое-какие продукты?

— Да, только похмелюсь.

— Я тоже. Хотя у меня нет похмелья.

Мы вышли на кухню и причастились. Я портвейном, он водкой. Затем Павел написал список продуктов. Почерк у него был пока что детский.

Во дворе я сразу увидел старуху. А за ней снова ходил участковый.

— Один раз нашелся и опять найдется.

— Не канючьте, Виктор Михайлович, — ответила ведьма. — Его наверняка похитили.

— Да кому он нужен!

— Какой-нибудь педофил.

— Не староват ли он для педофила?

— Но у него душа ребенка!

Я шел мимо с невинным видом, почти что насвистывая.

— Стойте! — окликнула старуха. — Вы не видели тут слабоумного парня лет двадцати на вид?

— Видел, — ответил я. — Почти каждый день. Вы его тут к дереву на поводок собачий привязывали.

— А это не твое дело, за что я его привязывала. Иди, куда шел.

— Всего доброго! — ответил я.

Отходя, я услышал:

— Пусть только найдется, я его из дома больше никогда не выпущу.

— Вы бы его одного не оставляли лучше, — ответил участковый.

— Да я на минутку отлучилась в туалет!

Купив продукты, я вернулся домой. Павел читал очередную книгу и пил.

— Сейчас приготовлю нам хорошую жирную бациллу, — сказал он.

— Что еще за бацилла такая?

Я забрал у него книгу. Это была невесть каким образом попавшая ко мне книжка «Воры против зомби».

— Сынок, это плохая книжка. Не читай ее. Она изгадит всю благодатную почву в твоей невинной голове. Ты понял?

— Яволь, начальник! Не буду больше ее читать.

Он принялся за готовку, а я сидел на диване и пил портвейн.

— Встретил твою бабку. Она думает, тебя похитили. Говорит, больше никогда не выпустит тебя на улицу.

— Ничего, я с ней разберусь. Отец, ты же разрешишь мне у тебя жить, пока я набираюсь ума?

— Конечно!

Павел отсалютовал мне бутылкой. Я ответил тем же.

— Слушай, — сказал он. — А где твой друг, который был с нами прошлый раз?

Внезапно я ощутил легкий укол ревности и ответил небрежно:

— На рынке, наверно, торчит.

— Давай пригласим его в гости. Это ведь он меня привел сюда первый раз.

— Хорошо, как-нибудь пригласим.

— А ты пойдешь на рынок? Ты ведь должен зарабатывать деньги мне на водку.

— Завтра, — ответил я. — А то я уже напился. И трезветь не хочется.

— Как же я тебя понимаю, отец!

Он приготовил завтрак.

— Яйца бенедикт, — сказал Павел. — Так, на скорую руку. Не уверен, что получилось хорошо. Все-таки я никогда в жизни до этого не готовил.

Он поставил на стол две тарелки, на которых лежали горячие бутерброды. Выглядели они аппетитно. А запах был сногсшибательный. У меня заурчало в животе. Не могу сказать, что это была лучшая в моей жизни трапеза, но одна из лучших — точно.

— Павел, ты можешь стать поваром в самом дорогом ресторане города, — сказал я.

— Прости, отец, но думаю, для меня это мелковато. Я намерен достичь других вершин.

— Каких же?

— Пока не решил. Ищу себя. Уверен, найду. Когда узнаю больше.

Он отхлебнул.

— Ты все на лету схватываешь, — сказал я. — Ты настоящий вундеркинд. Ты мог бы поступить в любой вуз, даже без школьного аттестата.

— Вуз мне не нужен, — сказал Павел. — Мне там мозги засрут. Я сам себе вуз.

— Не задирай нос, сынок, — сказал я строго. — Споткнешься, упадешь и больно ударишься.

— Как скажешь, отец. Думаю, это очень мудрый совет. Скажи, почему у тебя нет жены, детей? Прости, если вопрос мой бестактен.

— Я был дважды женат. И у меня есть сын. От первого брака. Жена забрала его и уехала в другую страну. Вторая тоже свалила.

— Но как они могли кинуть такого замечательного человека?!

Я молча постучал пальцем по бутылке портвейна:

— Это дело все испортило.

— Им не нравилось, что ты пил?

— Верно.

— Разве такое возможно? Ведь пить — прекрасно! Это жизнь!

Я вздохнул:

— Боюсь, сынок, только в твоем случае.

— Получается, мне повезло?

— Получается‚ так, — ответил я. Хотя сомневался в своих словах.

После завтрака я лежал на диване, пил и курил. Павел тоже пил и что-то читал. Потом он ушел в туалет и надолго там засел. Я успел слегка подремать. Меня разбудил его крик:

— Отец, проблема!

— Какая еще?

— Я не умею подтираться. Никогда этого сам не делал. И ни в одной книге про это не написано.

— Сынок, тут все просто. Можно я ограничусь теорией? Ты быстро все поймешь.

— Конечно!

Я прокричал ему короткую инструкцию. Вскоре послышался шум смываемой воды. Вышел Павел. Он был смущен.

— Получается, не такой уж я вундеркинд?

— Усвоишь, — отмахнулся я. — Главное, пей больше.

— За это не переживай! Схожу-ка я, кстати, в душ и попробую сам помыться.

— Отличная идея!

Остаток дня мы пили. Он с пользой. А я наоборот. К вечеру силы иссякли и у меня, и у него. Павел то и дело ронял голову, подскакивал и осоловевшим взглядом впивался в книгу.

— Надо поспать, — сказал я. — Тебе нужны силы.

— Я боюсь.

— Ничего не случится. Ты столько выпил, что не скоро еще протрезвеешь.

— Обещай, что‚ если я проснусь трезвым, ты меня мигом напоишь.

— Даю слово!

Мы пожали друг другу руки. Павел лег в комнате. А я на привычном диване. Уснул мгновенно. И приснилось мне, что я космонавт, летящий в соседнюю галактику внутри гигантской бутылки портвейна. Путь предстоял неблизкий. Портвейн потихоньку заканчивался. Меня ужасно это волновало.

«И до Сатурна не дотяну. А там еще лететь и лететь», — подумал я и загрустил.

Проснувшись поздним утром‚ я некоторое время лежал и прислушивался к тишине в квартире. За окном светило праздничное солнце. Пели какие-то птицы. А может, ругались между собой. Но звучало красиво. Я заглянул в комнату. Павел сидел на диване, обхватив руками голову.

— Эй, сынок! Ты достаточно пьяный?

Он поднял на меня мутный взгляд:

— Отец, мне так плохо!

— У тебя отходняк! Не хочешь поблевать?

— Нет. В голове все помутилось.

— Так. Ну-ка скажи, что там идет после како?

— Ничего не помню.

— Не волнуйся, сейчас все исправим!

Я сбегал на кухню и принес бутылку водки. Павел присосался к ней жадно, как новорожденный малыш к молочной титьке. Мне пришлось отобрать, после того как он, не отрываясь, выпил половину.

— Не гони так! Тебе этого на весь день хватит. Стало лучше?

Он отдышался, вытер слезы и немножко улыбнулся:

— Люди.

— А?

— После како идут люди.

Я похлопал его по плечу.

— Такой ужас, — сказал Павел. — Я прямо чувствовал, как трезвею и разум из меня утекает‚ как ручей. Мне страшно. Когда-нибудь я проснусь слишком поздно, ничего уже не смогу сделать. Я и сейчас уже почти не мог. Забыл, где лежит водка.

— Я буду рядом и помогу тебе, — пообещал я.

Потом я поехал на рынок. Павел был прав, надо зарабатывать деньги. Теперь я не мог себе позволить филонить слишком часто. Но день выдался тухлый. Покупателей почти не было. А меня всю дорогу подмывало сорваться домой. Я переживал за Павла. Может ли он перепить? Что будет тогда? А вдруг кто-то позвонит в дверь, а он откроет? И этот кто-то окажется участковым. Или одна из моих бывших жен решит ко мне вернуться (ха-ха-ха-ха) и увидит Павла.

Во второй половине дня ко мне в контейнер зашел Гриша.

— Павел у тебя? — спросил он первым делом.

— С чего ты решил?

— Ой, да брось! Сначала он пропал, и ты тут же опять перестал на работу ходить.

— Откуда известно, что он пропал?

Гриша закатил глаза.

— Старуха шухер подняла. Менты вчера ходили по району.

— Нашли чего?

— Ты смотри, они ведь и по квартирам начнут ходить. Эта ведьма от них не отстанет.

Он полистал первое посмертное собрание речей Ленина, посмотрел цену.

— Двести рублей или тысяч? — спросил Гриша.

— Тысяч. Там автограф, между прочим.

— Ага, вижу. А чей?

— Его, конечно, Ленина.

— А как он мог подписать посмертное издание? Да еще и шариковой ручкой.

Я надул щеки, выдул воздух, пожал плечами. Гриша отложил книгу.

— Ладно. Я зайду вечером.

— Зачем?

— Раньше ты таких вопросов не задавал.

Он повертел в руках фальшивый «Некрономикон» пятнадцатого века. Поскреб ногтем обложку.

— Кожа человечья, надеюсь?

— Кожзам, — буркнул я.

— В таком случае цена явно завышена.

Я отобрал книгу и положил на место.

— Слушай, я же не лезу в твои китайские эсэсовские кинжалы.

— Ты прав. Не будем ссориться. До вечера!

Вскоре возник неприятный тип, долго разглядывал товар, наконец подошел ко мне и тихо спросил:

— Я слышал, у вас есть «Майн кампф»[3].

— Чего нет, того нет, — ответил я.

— А «Удар русских богов»[4]?

— У меня только легальный товар. — И добавил: — Гражданин начальник.

Смутившись, он вышел вон.

На месте мне не сиделось. Промаявшись еще час, я запер контейнер и поехал домой. Павел, слава богу, был пьян. Он лежал в ванне и читал книгу о Древней Греции.

— Отец, ты рано! Все хорошо?

— Все в порядке. К нам сегодня в гости придет Гриша, мой друг и коллега. Ты ведь хотел с ним повидаться?

— Нет, правда? Спасибо, отец! Я приготовлю ужин! Ты купил продукты? А водка? У нас достаточно водки?

— Об этом можешь не переживать.

— Отец, а что такое мужеложество? Я не совсем понял.

— Лучше тебе этого не знать. Хотя нет. Наверно, лучше знать.

Я объяснил ему, не особо деликатничая.

— Зачем они это делают? — спросил Павел.

— Откуда мне знать?

— Скажи, а ты не педик?

— Что ты такое несешь?! С ума, что ли, сошел?!

— Прости, отец. Я стал рассуждать логически. Ты одинокий мужчина в расцвете сил. Но живешь один, без женщины. Дружишь с другим мужчиной. А теперь и я тут, молодой, красивый парень, которого ты привел с улицы.

— Вот‚ значит‚ как?! — закричал я. — Стоит проявить милосердие, помочь беззащитному и ты уже пидорас?!

Павел смутился:

— Нет, что ты! Я не хотел так сказать. Пойми, я только познаю этот мир. Но пока блуждаю в сумерках. Пробираюсь на ощупь. Хватаюсь за каждую ниточку. Боги, как все сложно!

Он отбросил Древнюю Грецию и театрально схватился за голову:

— О, великий Зевс, порази меня огнем за то, что я возвел на отца напраслину!

Я подумал, что надо бы как-то упорядочить его самообразование, придать ему системность. Потом открыл портвейн и мигом про все позабыл.

Гриша явился ранним вечером. Ужин ждал на столе. Павел наготовил множество разнообразных блюд, от которых разносился невероятный аромат. Во время готовки он бегло читал русско-итальянский разговорник. И когда Гриша вошел в прихожую, Павел воскликнул:

— Бонжорно, ти амо!

— Вижу, ты не просыхаешь, — ответил Гриша. — Это хорошо.

Они вдруг обнялись и троекратно расцеловались.

— Ты ведь не педик? — спросил Павел, прижимаясь к нему.

— Это еще что за заявления? — удивился Гриша. — Чем вы тут занимались?

— Сынок начитался книг про древних греков, — пояснил я.

— Сынок? — еще сильнее удивился Гриша.

— Все верно! — сказал Павел. — Потому что он мне как отец. Но и ты мне как отец! Это ведь ты меня первый привел сюда и налил выпить. Можно я буду звать тебя папой? Чтобы не путаться. Он — отец. Ты — папа.

Гриша разомлел. А меня выворачивало от ревности. Откуда только она взялась? Я решил подумать об этом на трезвую голову.

Между тем Гриша притащил с собой целую сумку алкоголя. И взялся искушать.

— Павел, а что ты пьешь? Только водку? Есть же множество других прекрасных напитков. Смотри-ка сюда, мой мальчик.

Он выставил на стол бутылки: коньяк, виски, джин, текила, ром, чача, бурбон, крепкие бальзамы. Сколько же он продал фальшивых кинжалов и орденов, чтобы это купить! У Павла разбегались глаза. Его трясло. Он хватал бутылки. Вскрывал, пил из горла. Он стонал. В какой-то момент он кинулся в пляс с бутылкой ирландского вискаря.

— Мой мозг — это суперкомпьютер! — закричал Павел. — Какие вкусы! Какие ароматы! Я срочно хочу выучить китайский язык.

Он умчался в комнату и вернулся с кирпичом-самоучителем.

— Я уже подступался к нему. Но совладать не мог. От водки мне больше всего хотелось читать русскую классику и плакать.

Гриша был доволен собой. Он отечески похлопал Павла по плечу:

— Малыш, не спеши. Впереди у тебя целая жизнь. Нужно уметь расслабиться, отдохнуть. Расскажи, что еще ты читал? Чему научился?

Павел и правда читал в основном русскую классику. Он взялся пересказать «Братьев Карамазовых». Причем по-немецки.

— Замечательно, — сказал Гриша. — Но узко. Твой отец слепит из тебя гуманитария. А ты способен на большее. Что насчет точных наук?

— Я готов. Но у отца таких книг очень мало. Нашел учебник логики, с предисловием Сталина. Слишком просто. Вытянул на одном лишь портвейне.

— С этим мы разберемся. Думаю, неплохо бы тебе освоить экономику. Деньги решают всё.

— Сталин писал, что кадры решают всё.

— Ой, когда это было! Но сейчас отдыхаем.

— Да, папа!

Я потихоньку скрежетал зубами. И чуть не разжевал щеку. Хотелось поскорее выпроводить Гришу. Но главный сюрприз ждал впереди. Гриша так и сказал:

— Главный сюрприз впереди.

В дверь позвонили. Я слегка протрезвел. А Павел заметно перепугался. Он замер с бутылкой рома. Мы были уверены, что это менты прочесывают квартиры.

— Прячься в шкаф, — сказал я.

— Там лежит шкура белого медведя.

— Вот и забирайся под нее.

— Что вы так переполошились? — ухмыльнулся Гриша. — Не надо никуда прятаться. Сидите тут.

Он вышел в прихожую. Щелкнул замок. Послышались голоса. До меня донесся терпкий аромат дамского парфюма. Гриша вернулся с симпатичной блондинкой в кожаной мини-юбке и ажурных колготках. На вид ей было лет тридцать пять.

— Это Натали, — сказал Гриша.

— Добрый вечер, господа, — ответила она.

— Павел, поздоровайся с тетей.

Павел встал и поклонился:

— Guten Abend, meine Frau[5].

Бедный мальчик от смущения потом так и шпарил по-немецки чуть ли не весь вечер.

— Бонжур, мон ами, — ответила бабец. И тут же выпила коньяка.

Мне хотелось стать тигром и уволочь ее в комнату. Не для того, чтобы сожрать, конечно. Я еще протрезвел. Прикрыл ширинку руками. Поерзал. Стиснул зубы. Она была предназначена не мне.

Поболтав для приличия, она махнула еще одну рюмку и повела Павла в комнату. Я не знал, как к этому относиться. Я так и сказал:

— Не знаю, как к этому относиться.

Гриша посмотрел на меня:

— Малыш должен познать мир. Одним твоим Достоевским ты его в гроб загонишь. Он здоровый, молодой жеребец. А воздержание вредно. У него яйца скоро лопнут.

— Этого я не проверял, — буркнул я.

Из комнаты донеслись первые стоны. А затем вопль Павла:

— Wunderschön![6]

Они вернулись. Мы продолжили пить и закусывать. Павел сиял. Он усадил свою даму на колени и что-то нашептывал ей. А руку засунул под юбку, надетую задом наперед. Я беспокоился. Как бы он опять не поглупел. От таких дел мужики мигом теряют разум.

— Мальчик мой, — сказал Гриша, взглянув на часы. — У тебя не так много времени. Расходуй его с умом.

— Ты ведь сказал, у меня впереди вся жизнь.

— Я о другом. Натали скоро пора уходить. Если быть точным, через час сорок пять.

— Ты не останешься со мной? — спросил Павел.

Натали почесала ему подбородок, как котику.

— Завтра утром мне рано вставать. Очень много работы.

— Как жаль.

— Так что поспеши, — подмигнул Гриша.

Они снова ушли в комнату. Стоны, вопли, крики на немецком. Будто там открылся портал и из ада вылез Гитлер.

— Наш сын стал мужчиной, — сказал Гриша. — Выпьем за это.

Звучало бредово, но мы выпили.

Когда Натали ближе к полуночи ушла, Павел встал посреди кухни, возбужденный, в смысле эмоций, и сказал:

— Это был новый, удивительный опыт! Я должен все рассказать.

— Сынок, — ответил я. — Мы все это знаем.

— Кажется, я влюбился!

— Тебе так только кажется.

— Я хочу жениться на ней.

Я посмотрел на Гришу тяжелым взглядом: видишь, что ты наделал?

— Послушай, — сказал я. — Просто ты сейчас под впечатлением. После первого раза такое бывает. И у меня такое было. Есть много прекрасных женщин.

— Натали прекраснее всех!

— Я не спорю. Просто вряд ли она захочет за тебя замуж. Видишь ли, как бы тебе это объяснить… Ты же помнишь «Преступление и наказание»?

— О да! — сказал Павел. — Там старуху убили!

Глаза его нехорошо сверкнули.

— А ты помнишь Соню Мармеладову? Вот Натали и есть Соня Мармеладова.

— В смысле, ее отец алкаш? Тогда мы точно сойдемся!

— Отец ее и правда алкаш, — сказал Гриша. — А она проститутка.

— Я спасу ее!

— От чего? Ей все нравится. Ты найдешь себе чистую, невинную девушку. С таким-то умом!

Павел загрустил и пить стал меньше. Меня это беспокоило.

— Если хочешь, сынок, устроим тебе с ней еще одну встречу. Или две.

— К чему это все? Она меня не любит!

— Вот о том я и толкую, — сказал Гриша. — Не те книжки читаешь. Изучи химию. Тебе сейчас просто дофамин и серотонин по мозгам шибанули. Мне стоит заняться твоим воспитанием.

— Не пора ли тебе домой, Григорий? — спросил я.

— Скоро пойду. Только в сортир загляну.

Он вышел. Павел грустил.

— Сынок, выпей.

— Что-то мне совсем не хочется.

— Ты же знаешь, это необходимо.

Он вздохнул и выпил немного текилы. Скривился:

— В меня больше не лезет.

— Да что ты такое говоришь, сынок! Тебе нельзя не пить.

— Знаю, отец. У меня душа болит. Как я могу пить в таком состоянии?!

Вернулся Гриша:

— Мальчик мой, можно тебя на пару слов?

— Да, папа. Ты разрешишь, отец?

— Ты ведь взрослый, — проворчал я. — Как я могу тебе что-то не разрешать?

Они вышли. Хотелось подслушать их разговор. Но встать я не смог. И налил себе водки. Не сидеть же просто так.

Первым вернулся Павел.

— Отец, — сказал он. — Такое дело. Папа приглашает меня пожить у него. На несколько дней. Мне кажется, это правильно, если я буду жить на два дома, покуда набираюсь ума и знаний. Немного развеюсь. И ты от меня отдохнешь.

— Я от тебя не устал. И вообще, опасно тебе сейчас выходить на улицу.

Тут вошел Гриша:

— Это днем опасно. К тому же менты ищут слабоумного. А мальчик наш — Эйнштейн!

— Кто такой Эйнштейн? Jude?[7] — спросил Павел.

— Не нравится мне эта затея, — сказал я.

— Малыш, подожди меня в прихожей. Хочу пообщаться с твоим отцом наедине.

— Да, папа.

Он вышел.

— Чтобы ты не скучал тут, скину тебе контакты Натали, — сказал Гриша, копаясь в телефоне.

— А есть кто-то бесплатный? И потом, сынок в нее влюблен. Я не смогу.

— Малыша я перевоспитаю. Забудет ее в два счета. Скинул тебе ее контакты. А ты уж решай сам.

Из прихожей послышался плач. Все-таки я себя преодолел, встал и вышел вслед за Гришей. Павел закрывал руками лицо и громко всхлипывал:

— О, Натали! Ich liebe dich so sehr![8]

— Идем, мальчик. Надевай башмачки, — сказал Гриша.

— Когда вернешь? — спросил я.

— Дня через три. Не бойся. Со мной он не пропадет.

— Заботься о нем, понял? Смотри, чтобы не трезвел. Сынок, ты слышал? Пей как можно больше!

— Ja, Vater[9], — отозвался Павел.

Я собрал ему книжек. Гриша качал головой:

— Ну чего ты ему суешь-то? Лесков? Чехов? Фолкнер еще. У меня он будет читать экономику, химию, физику, высшую математику. Вернется, дочитает твою муру. Но лучше бы не надо. Вся эта писанина превратит его в размазню. Так и будет страдать по каждой шлюхе.

Павел всхлипнул.

Они ушли. А я остался один. Компанию мне составили остатки выпивки. Но с этой компанией я быстро расправился и остался один-одинешенек. Была глубокая ночь. В форточку сифонил приятный, освежающий сквозняк. Под лампочкой, свисающей с потолка, кружился мотылек. Потом обжегся и упал на стол. Я заплакал. Но быстро взял себя в руки. Вытер слезы, сопли, слюни и увидел, что мотылек жив. Он ползал среди тарелок, рюмок, бутылок, нашел дольку огурца и впился в нее хоботком. А подкрепившись, вновь стал виться вокруг лампочки.

Я решил позвонить бывшей жене в Нью-Йорк.

Мы не виделись десять лет. Долго не общались. Одно время я пытался наладить с ней связь, чтобы быть в курсе, как дела у моего малыша. Ничего не вышло. Лишь раз, года через два после ее отъезда, мы созвонились. Я хотел поговорить с сыном. Получилось не слишком удачно. Он почти забыл русский язык. И мы общались на причудливой смеси английского, русского и почему-то испанского. Сын жаловался, что какой-то Мао дал ему поджопник в школе. Потом они исчезли из поля зрения. На письма жена не отвечала. Сменила номер телефона. Оставалось гадать, что там у них происходит. Я тосковал и пьянствовал. Второй раз женился и немного утешился. Правда, ненадолго. В позапрошлом году бывшая жена добавилась мне в друзья и стала писать длинные сообщения. Ей одиноко, она ужасно скучает, а сын растет безотцовщиной. Обиды были забыты. Она присылала фото, свои и сына. Я воодушевился. Уже видел, как продаю квартиру, свой хилый бизнес и покупаю билет в Нью-Йорк. Происходит воссоединение семьи. Сын взрослый, меня плохо помнит, но это не страшно. Вспомнит. Потом жена опять куда-то пропала. Перестала писать и отвечать на сообщения. Объявилась спустя полгода и призналась: после развода с американским мужем она стала крепко квасить и в один из запоев вспомнила вдруг обо мне. Но, слава богу, протрезвела и вовремя опомнилась. Она так и сказала:

— Слава богу, я протрезвела и вовремя опомнилась.

— При чем тут Бог? — ответил я.

И вот я снова звонил ей. Заранее злой. Я был уверен, что не дождусь ответа. Но ошибся.

— Халлоу, дарлинг! — сказала Света.

— Это я, — сказал я. — Ты что, не узнала?

Она мерзко захихикала и долго не могла успокоиться. Я молча ждал. И продолжал злиться.

— Да узнала, узнала! Я тут травки покурила, мне хорошо. Ах, как мне хорошо!

И снова стала ржать.

— Наркотики! — крикнул я и схватил бутылку. — Ты употребляешь наркотики при ребенке! Как тебе не стыдно?!

Она умолкла. И спросила таким голосом, будто сдерживала рвотные спазмы:

— Каком еще ребенке?

— Наш сын, Павел! Тьфу ты, я хотел сказать Саша.

— Во-первых, не Саша, а Алекс. А во-вторых, он давным-давно не ребенок. Алекс три месяца уже живет в Бостоне, учится в университете. Ты чего хотел?

А чего я хотел? Хотел сказать, что мне горько и одиноко, за окном тьма и‚ кроме бутылок‚ у меня ничего больше нет. И никого.

— Знаешь, — начал я.

Но Света перебила меня новым приступом идиотского смеха. Я ей даже позавидовал. Мне бы тоже хотелось беззаботно хохотать.

— Дай мне его номер. Хочу поговорить с ним.

— А-ха-ха-ха-ха-ха, — ответила Света. — Оу, фак, а-ха-ха-ха-ха-ха.

— Ты слышишь?!

— Слышу, да. У меня есть уши. Две штуки. Они растут у меня из головы. А-ха-ха-ха-ха. И два глаза. Они вставлены мне в голову. А-ха-ха-ха-ха. И две ноздри, я ими дышу и нюхаю. А-ха-ха-ха-ха.

— Что? Ты еще и нюхаешь?

— Две руки. Две ноги. Одна вагина, — сказала Света. — Ты ее никогда больше не увидишь. Ты ее потерял навсегда, дарлинг. Она теперь в свободном плавании. А-ха-ха-ха-ха.

Дальше говорить было бесполезно, но я продолжал упорствовать:

— Дай мне номер Саши.

— Какого такого Саши?

— Моего сына.

— Он Алекс. Повтори. Алекс Джонсон. А-ха-ха-ха-ха.

— Скинь мне его номер.

— Да нужен ты ему!

— Это не тебе решать.

— Он тебя даже не помнит толком. Ни разу никогда не спросил, где наш папочка. А-ха-ха-ха. Ой, нет, вру! Он спрашивал, где его папа Рэнди. Рэнди — это мой бывший муж. Он яхтсмен. Ты знаешь такое слово — яхтсмен? А-ха-ха-ха-ха. А сейчас я встречаюсь с Карлом. Он чесночный король.

Спустя некоторое время Света пришла в себя, но продолжала издеваться. В итоге мы наорали друг на друга, и я нажал «отбой». Да так сильно ткнул пальцем в иконку, что экран слегка треснул. Отдышавшись, я допил из всех бутылок. Легче не стало. Мотылек снова обжегся о лампочку и упал мне на колени. Я взял его в руки и сказал:

— Малыш, мой маленький малыш!

Он очнулся, выпорхнул и снова устремился к лампочке. Как Икар.

В дверь позвонили. Я спьяну решил, что это вернулась Натали. Она в меня влюбилась, решила завязать с проституцией и посвятить мне свою жизнь. Я кинулся к двери, насколько хватало прыти, и открыл. Там стояли два мента. Участкового я узнал сразу.

— Зотов Виктор Михайлович, — пробормотал он. — Это мой заместитель Тер-Овсепян Нарцисс… Как у тебя отчество, все забываю…

— Месропович.

— Нарцисс Месропович.

— Нарцисс?

— Да, такое имя. А что? Не нравится? — спросил заместитель.

— А я думал, это Натали вернулась, — пьяно признался я.

— Вернется, — успокоил Зотов, принюхиваясь. — Кто‚ кроме вас‚ сейчас находится в квартире?

— Мы с мотыльком, — ответил я, немножко сползая по косяку.

— Это ваш друг? Пригласите нас войти?

— Входите, конечно. Только бухло закончилось.

— Ничего страшного, — сказал Зотов.

Они вошли. Участковый достал фотографию и показал мне. На ней был Павел: глаза разъехались, рот приоткрыт, подбородок мокрый от слюней.

— Знаете его?

— Ага, — сказал я. — Все время вижу во дворе привязанным к дереву за поводок.

— Теперь он пропал. Мы вот делаем обход.

— А пацан-то не такой уж идиот оказался. Свалил от старой садистки.

— Мы осмотрим квартиру, — ответил Нарцисс.

— Валяйте, тут его нет, — сказал я, проглотив слово «сейчас».

Зотов заглянул в туалет, осмотрел сверху вниз, зашел и закрыл дверь. Послышалось журчание.

— Тяжелая у нас служба, — вздохнул Нарцисс.

Я ушел на кухню, проверил бутылки. Везде было пусто. Зотов и Нарцисс, негромко переговариваясь, ходили по квартире. Скрипнула дверца шкафа.

— Смотри, медвежья шкура, — донесся голос Нарцисса. — Белый медведь. Никогда живьем их не видел.

— Сходи в зоопарк, — ответил Зотов.

— А сколько книг! Может, он писатель?

Я слил из всех бутылок оставшиеся капли в рюмку, набралось грамм десять. Но выпить не успел. Они пришли на кухню.

— Это что, ты сам все выдул? — спросил Нарцисс, указав на бутылки.

— Друзья помогли, — ответил я.

— Кстати, а где твой друг?

— Какой еще?

— Мотылек какой-то, ты говорил.

— А вон он, — махнул я рукой в сторону лампочки под потолком.

Они посмотрели.

— Шуточки, — сказал Нарцисс.

Зотов снял фуражку, почесал голову.

— Если вдруг что-то узнаете, мало ли, сообщите нам.

— Я знаю только то, что не знаю ничего, — ответил я и, поборов смущение, допил из рюмки причудливый коктейль из коньяка, виски, джина, текилы, рома и бальзама. Мелькнула пьяная мысль получить патент на рецепт этого коктейля и разбогатеть.

— Чем вообще занимаешься? — спросил Нарцисс.

— Живу свою жизнь.

— Работаешь?

— На рынке.

— На рынке? — переспросил заместитель. И оживился. — Я там тактические кроссовки купил, они через две недели развалились.

— Бывает, — пожал я плечами. — Но я продаю книги, пластинки, значки. Обувью не занимаюсь. Вас‚ случайно‚ не интересует «Некрономикон» пятнадцатого века? Или первое посмертное издание речей Ленина?

— Ленина, — повторил печально Зотов. — Просрали мы Ленина. Идем, Нарцисс.

Они ушли. Я позвонил Грише.

— Что, уже соскучился? — спросил он.

— Вы добрались?

— А куда мы денемся?

— Павел что делает?

— Пьет. Что же еще? И присматривается к учебнику по высшей экономике.

— У меня сейчас менты были, — сказал я. — Делают обход.

— Вот! — крикнул Гриша. — Значит, правильно я Павла забрал.

— Вернуть не забудь.

Гриша промолчал. Послышался голос Павла:

— Это отец?

Очень хотелось, чтобы он взял телефон и что-нибудь мне сказал. Например: «Отец, я люблю тебя и очень скучаю!» Но трубку он не взял и ничего не сказал.

— Ладно, — сказал Гриша. — Завтра увидимся. Сладких снов!

Сладких снов не было. Я провалился в пьяную, тошнотворную тьму и проснулся под утро с жутким похмельем. Лечиться было нечем. Мучила жажда, но обычная вода в меня не лезла. Кое-как удалось выпить половину стакана, сдерживая рвотные спазмы. Внутри головы мчались, будто наперегонки, сотни товарных составов. Я улегся, непроизвольно принял позу эмбриона и постарался замереть. Колеса вагонов вместе с болью выстукивали поток разных мыслей, в основном панических. Страшно было умереть тут, превратиться в мумию и пролежать несколько лет. Хватиться меня некому. Гриша вряд ли станет переживать о моем исчезновении. Никакой он мне не друг, говоря по правде. А Павел? Будет ли он переживать, если я пропаду?

Я ворочался в липком поту и в трясучке, дожидаясь утра. Потом неожиданно уснул болезненным, похмельным сном. Проснувшись, почувствовал себя еще гаже. Павлу хорошо. У него никогда не будет отходняков, потому что он не просыхает. Да еще и с пользой для себя. Что это за странный дар Божий? Или не Божий?

Нужно было собраться и доползти до алкомаркета. Возник небольшой план. Возьму две-три бутылки сухого вина, может быть, молодого португальского‚ и потихонечку слезу с отходняка. Главное, растянуть эти три бутылки на весь день. Завтра станет легче. Этот способ был проверен множество раз. Правда, не всегда работал. Вино выпивалось в течение пары часов, а дальше в ход шла тяжелая артиллерия. И запой успешно продолжался.

Но сейчас я решил удержаться любыми судьбами.

Завязать шнурки оказалось не под силу, и я не стал мучиться. Сунул ноги в ботинки да так и пошел. Впрочем, здесь больше сгодится слово «пошкандыбал». Земля под ногами покачивалась, дома надвигались, будто стенки гигантского пресса, скачущие туда-сюда шнурки норовили заплести мне ноги и уронить меня мордой в асфальт. Каждый встречный прохожий, казалось, внимательно меня разглядывал и хотел убить. Я мысленно материл их всех. Во дворе я увидел старуху. Она ходила от подъезда к подъезду и расклеивала объявления. Ведьма, ее бы я точно порешил без всякого сострадания.

Не скажу, что этот поход в алкомаркет был самым долгим и мучительным путешествием в моей жизни, но его я запомнил надолго. Конечно, там была очередь, никто никуда не спешил. А я стоял, обняв бутылки, и предсмертно проклинал весь мир. Кажется, в какой-то момент пробормотал что-то вслух. Стоявший передо мной жирный мужик недовольно оглянулся. В руке он держал корзину, доверху наполненную продуктами. «Скотина, — подумал я, — не мог за своей свинской жратвой пойти в обычный магазин? Тут люди бухло покупают, а не хлеб, майонез, чипсы и тушенку. Чтоб ты лопнул, гад, лопнул и разлетелся на вонючие лохмотья».

Вместо того чтобы лопнуть‚ он долго рылся в кошельке, выбирал какую-то мелочь, ронял, разглядывал, прятал, искал другую мелочь. Я не сомневался, что он это делает специально. В конце концов он справился, но еще долго складывал покупки в пакет, закрыв кассу своим жирным задом.

Наконец я не выдержал.

— Нельзя ли подвинуться? — спросил я.

Он оглянулся:

— Чего сказал?

— Подвинься, говорю. Мне тут до китайской Пасхи ждать?

— Подождешь, — ответил он.

На выручку пришла кассирша:

— Пройдите на соседнюю кассу.

Я сделал два шага в сторону и чуть не грохнулся, наступив на шнурки. Жирный мужик вдруг обрел способность двигаться быстро, наполнил пакет и ушел. Я расплатился и вышел следом. Две бутылки лежали в пакете, а третью я немедленно открыл и присосался. Вино действовало небыстро. Присев на лавочку у входа, я минут за десять выпил больше половины бутылки и почувствовал себя более-менее живым. Смог даже закурить. Потом захотелось поесть. Но еда меня сейчас мало интересовала. Я завязал шнурки и в один присест допил вино. Не скажу, что вскоре после этого я себя почувствовал так, будто очутился в раю. Но солнце явно засияло ярче, трава сделалась зеленее, дома отодвинулись, а люди больше не пугали. Из алкомаркета вышла поддатая дама лет сорока пяти, с полным пакетом пивных бутылок. Она мне показалась настоящей красоткой. Хотя, конечно, это было не так.

Немного поразмышляв, я вернулся назад и купил 0,7 водки. Мой план по выходу из запоя катился в тартарары. Я это прекрасно понимал, но‚ как обычно, сделать ничего не мог. Да и не особо старался. Тут нужна сильная воля. А у меня слабая воля. А может, вообще ее нет и не было никогда. Зато в голове выстроился новый план. Прихожу домой и продолжаю разгоняться водкой. Вино приберегу на потом. Еще можно попробовать связаться с Натали. Гриша собирался, кажется, скинуть ее контакты. Денег, конечно, жалко, но со мной в таком виде и за деньги не каждая ляжет.

Заходя во двор, я вспомнил, как пришел однажды в дрочильню. Мастерица была пьяная и сказала, что отдрочит мне ногами, это новая мода, а она хорошо умеет. И первым делом врезала мне по яйцам, потеряв равновесие. Я заорал от боли и возмущения. Пришла администраторша. Дрочильщица пыталась встать.

— Что же это такое, Лера? Опять ты за свое? — сказала администраторша, но как-то мягко и ласково.

Я прикрылся руками, почему-то застеснявшись.

— Сейчас мы все сделаем, молодой человек, — продолжала администраторша.

На вид ей было лет пятьдесят пять. И выглядела она как добрый школьный завуч. Она протянула ко мне холеную руку…

— Эй, дятел! — крикнул кто-то, прогнав приятное воспоминание.

Администраторша оказалась умелицей.

— Слышь, ты, дятел!

Ко мне шли двое. Первый был жирный мужик, тот самый, который мешал мне в очереди. Второй — жирный пацан непонятного возраста‚ с большой кучерявой башкой и туповатым выражением лица. На вид ему можно было дать и тринадцать, и семнадцать, и двадцать пять. Ожирение и тупость замаскировали реальный возраст. От воспоминаний у меня встало, пришлось прикрыться пакетом. У пожилой администраторши была холеная рука, красивый маникюр, кольца. Делая дело, она высунула кончик языка.

— Что, поговорить хотел? — продолжал жирный мужик. — Скучно стало? Собеседника решил найти? Уши свободные? Уважение потерял? Свободу разлюбил? Научить любить свободу?

Слушая его, я невольно вспомнил слово «шизофазия».

— В хлеве воспитывался? Тут живешь? В этом доме? Квартира твоя какая?

Мне было ужасно тоскливо. Хотелось поскорее домой. Вступать с ними в разговор или конфликт казалось бесполезным занятием. Все равно что ругаться ночью с тараканами на кухне. Или просить их уйти.

— Извинения твои мне не нужны, — не унимался жирный мужик.

Вино понемногу отпускало свои спасительные объятия. Или мне так казалось? Не имело значения. Я достал из пакета водку и сделал три глотка. А жирный мужик вытащил смартфон и стал снимать. Он что-то говорил, уже тише, но я расслышал часть слов:

— Будем сейчас с Гариком воспитывать одного алкаша. Неуважительно себя вел.

Я бы мог легко от них убежать, если бы не долгое пьянство и постоянное похмелье. Алкоголь делает тело слабым и непослушным. И мозги, конечно, тоже.

— Гарик! — сказал жирный мужик жирному пацану.

Я думал, он добавит «фас». Но он добавил:

— Чему там тебя на твоей борьбе учат? Ну-ка, покажи!

Гарик побежал на меня, раскинув руки, будто собираясь обнять. Впрочем, так оно и было. Только его объятия, в отличие от винных, не сулили мне ничего хорошего. Снова мелькнуло воспоминание о дрочильне. На этот раз другой. В ней работала симпатичная казашка. Может, сходить к ней?

Тем временем Гарик оказался прямо передо мной. Я никогда не умел хорошо драться. Но знал пару запрещенных приемов. Их мне когда-то показал мой двоюродный брат, бывший омоновец. Не могу сказать, что свалил Гарика выдающимся кунг-фу. Просто сделал шаг в сторону и пнул его от души в голень. Гарик по инерции проскочил вперед, взвыл и запрыгал на одной ноге. Я не удержался и шарахнул его по загривку пакетом с бутылками. Раздался звон‚ и запахло водкой.

Жирный мужик заорал:

— Ребенка бьют! Ты совсем охуел, ребенка бить?

Он убрал смартфон, встал в нелепую стойку и весь задергался. Гарик сидел на земле и плакал. С ушей у него стекала моя водка. Выкрикивая оскорбления и угрозы, жирный мужик подбежал к нему и стал утешать.

Я поплелся домой, оставляя позади себя водочный след из пакета. Павел бы с ума сошел, если бы увидел, что водка расходуется так бездарно. Зато уцелело вино. Я сел у кухонного окна и продолжил лечиться. Старался, конечно, не частить. Но получалось плохо. Быстро выпил еще одну бутылку и открыл последнюю. Во дворе было тихо. Жирная парочка исчезла. Полиция не появилась. Но следовало быть начеку.

«Начеку. Чеку. Ку-ку», — подумал я и позвонил Грише.

— Уже соскучился? — спросил он.

— Просто хотел узнать, как дела.

— Прекрасно. Павел изучает экономику. Собирается играть на бирже.

Почему-то я подумал про биржу труда.

— Он уже разобрался во всей этой херне с курсами, акциями и хуякциями. Гений! Подумать только, что водка с людьми делает!

— А ты чем занят?

— Я на рынке. Работаю. А ты, похоже, решил тут больше не появляться.

— У Павла достаточно бухла?

— Не волнуйся. Хватит на роту солдат.

— Он и роту легко перепьет.

— Трезвым я его не оставлю. Между прочим, он за тебя переживает.

— Что такое?

— Ты пьешь слишком много. Тебе-то это не на пользу. Работу вон опять забросил. Контейнер твой скоро мхом зарастет.

— Вот прямо сейчас возьму и приеду, — сказал я, разглядывая бутылку вина и чувствуя огромную силу.

Гриша хмыкнул:

— Ну-ну. Буду ждать.

Я выпил еще полбутылки, с горем пополам принял душ, переоделся и вышел из дома. На улице все было спокойно. Никто не поджидал меня, чтобы покарать за похищение одного ребенка и избиение другого. Но все-таки я слегка паниковал, поэтому вызвал такси. Вино, конечно, уже закончилось. Созрел новый план. Беру еще пару бутылок, сижу с постной рожей посреди книг и продолжаю приводить себя в чувство. А если повезет, продам посмертные речи Ленина или чемодан порнографии. Но и этот план мигом нарушился. Вместо того чтобы ехать на рынок, я поехал в дрочильню. Решение было мгновенным. Я залез в машину и сказал:

— Адрес изменился.

— Поменяйте в приложении, — ответил водитель.

— Я уже точно не помню. Сейчас поищу.

Таксист ждал. Я копался в смартфоне.

— А что там находится? — спросил он.

— Одна частная клиника.

В окно я увидел бредущего вдоль дома Нарцисса и немножко сполз вниз. Ввел примерный адрес. Мы поехали. Я выбрал красивую казашку. Пожилая администраторша тоже будоражила пьяный, похотливый мозг, но я совершенно не помнил, где находится та дрочильня. Ну и ладно. Сейчас ей, наверно, за шестьдесят. И неизвестно, работает ли она еще в этой сфере. Была у меня знакомая, которая сменила множество профессий, несколько лет трудилась проституткой, а потом выучилась на кондитера и устроилась в пекарню. Лепила тесто руками, которыми перещупала сотню членов.

Когда мы приехали, я первым делом забежал в магазин и купил четвертинку. Вино почти выветривалось. Выпив из горла больше половины, я кружил по окрестностям, возбужденный и злой. Думал о бывших женах, любовницах, проститутках, дрочильщицах, о казашке, об администраторше. Вспомнил даже двоюродную сестру моей мамы, которая однажды засунула руку мне в трусы и потискала пипку. Мне тогда было лет двенадцать. Я чуть не помер на месте. Пипка скукожилась и выползла из ее руки, будто раздавленное насекомое. Жаль, тети давно нет на свете. Милая женщина была.

Я отыскал дрочильню, только никакой дрочильни там больше не было. Помещение занимал обувной магазин. Зачем-то я даже зашел внутрь и повертел в руках уродливый ботинок. Вот и хорошо! Глупо дрочить чужой рукой за деньги, когда можно это делать своей и бесплатно. Как говорил один мой знакомый: «Лучший секс — это секс с любимым человеком. А любимый человек для каждого — он сам».

— Сегодня скидка на всё двадцать процентов, — сказала продавщица.

Я молча вышел, вызвал такси и приехал на рынок. Первым делом заглянул к Грише. Он общался с покупателем:

— Траншейный нож, изготовлен в четырнадцатом году. В смысле, девятьсот четырнадцатом. В Австрии. Видите клеймо?

— А что это за иероглиф? — спросил покупатель.

— Где?

— Да вот, рядом с рукоятью.

Гриша оглядел нож и, не стесняясь покупателя, процедил сквозь зубы:

— Вот же придурки узкоглазые! Слушайте, но вещь-то хорошая. Отдам за полцены.

Покупатель, хмыкнув, вышел. Гриша посмотрел на меня.

— Как же я так лоханулся?! Взял десять штук. Не проверил. Чего мне теперь с ними делать? Школьникам впаривать? Или слепым?

Я хотел посоветовать Грише сходить к Отарику, пожилому грузину, изготовителю ключей и точильщику кухонных ножей. Тот мог бы спилить на станке все эти иероглифы. Но стало лень. Сам догадается, если захочет.

Гриша помолчал, достал пузатую армейскую флягу, хлебнул.

— Будешь?

— Конечно.

Я даже не стал уточнять, что в нее налито. Оказалось‚ коньяк. И весьма приличный. Я присосался. Гриша отобрал:

— Если так нравится, можешь в магазине купить. Хотя тебе надо бы подсушиться.

— Помню, ты говорил сегодня.

— Павел переживает.

— Как он?

— Ты уже спрашивал. Хорошо и безопасно. Учится.

— Деньги зарабатывать?

— Чего же в этом плохого?

— Да никто и не спорит. Кстати, ты не знаешь, куда переехала дрочильня?

Гриша внимательно посмотрел на меня:

— Какая еще дрочильня?

— Тут недалеко была дрочильня. Там работала очень симпатичная казашка. Ты ведь сам мне адрес подсказал. Напротив вспомогательной школы.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Гриша.

— Хорошо, но одиноко. Вот решил наведаться в дрочильню, а там теперь ботинки, туфли и резиновые сапоги.

— Про дрочильню слышу первый раз. Вообще считаю, лучше делать это самому и бесплатно. А еще лучше, когда кто-то тебе делает бесплатно.

Гриша мечтательно улыбнулся.

— Оно понятно, — сказал я и махнул рукой. — Значит, кто-то другой говорил.

— Может, тебе домой вернуться, отдохнуть?

— На кой хрен мне болтаться туда-сюда? — разозлился я. — Раз уж приехал, пойду деньги зарабатывать.

— Главное, не усни, — сказал Гриша.

Я вышел из его пропахшего пылью и мышами павильона и зашагал к своему контейнеру. Но дошел не сразу. Сделав небольшой крюк, свернул в магазин и купил бутылку коньяка. До вечера продержусь. Главное, не частить. Моя похмельная заповедь, которой я никогда не следовал.

Покупателей все не было. Я сидел среди книг и глушил коньяк. Было скучно. Хотелось спать. И хорошо бы с кем-то. Заглянула старушка и спросила, где ближайший туалет. Потом зашел кавказец и предложил продать ему контейнер. Взамен я предложил купить чемодан порнографических открыток. Он порылся в них, выбрал толстую женщину с карликом, заплатил и ушел. Близился вечер. Коньяк заканчивался. Я успел коротко вздремнуть. И даже увидел короткий сон, в котором со своим сыном играл в футбол. Мяч прилетел мне по морде, я вздрогнул и проснулся. Побродив по контейнеру, взял книгу и открыл наугад, решив нагадать себе что-нибудь хорошее. Выпало такое:

Гадание мне понравилось. Но веселее от него не стало. Я отыскал патефон, который пытался безуспешно продать вот уже несколько лет, завел пружину, выбрал наугад пластинку и опустил на нее головку. Заиграла песня 1930-х годов. Я немного потанцевал с книгой Генриха Гейне, положил на место и допил остатки коньяка, чувствуя скорбь и бессилие.

«Что я тут делаю, среди всей этой писанины? И зачем она вообще кому-то нужна? Поехать домой? А там я что буду делать? Напьюсь и усну. Кстати!» Я запер дверь, повесил табличку, что скоро вернусь‚ и пошел за новым коньяком. Расплатившись, тут же вытащил пробку и хватил из горла.

— Ах! — сказала кассирша, симпатичная женщина из Средней Азии.

Я подмигнул ей и вышел из магазина. Гришин павильон был закрыт. Видимо, расстроился из-за неудачной партии траншейных ножей и поехал домой. Будет там поить Павла и пичкать книгами по экономике. Я ощутил укол где-то под сердцем. Обида, ревность, боль. То же самое я чувствовал, когда жена с сыном навсегда улетели на другой континент. Чтобы отвлечься, я стал думать о симпатичной узбечке из магазина. Было бы здорово влюбить ее в себя, жениться и переехать куда-нибудь в Самарканд. Носить тюбетейку, есть лагман и плов, пить местный коньяк, греться на солнце. Она родит мне кучу маленьких смуглых детишек. А я и там смогу продавать старые книги. Или стану разводить баранов. Кажется, я ее впечатлил. Только вряд ли в хорошем смысле.

У входа в контейнер стояла блондинка в плаще. Почему-то я смутился и спрятал бутылку за спину.

— Закрыто, — сказала блондинка. — Как ни приду, все время закрыто.

— Сейчас откроем, — ответил я и достал ключ.

— А, так это вы продавец?

— И владелец.

— Мне нужна одна книга. Я уже третий раз прихожу. Никто не знает, когда вы откроетесь. Сейчас хотя бы объявление висит, что перерыв.

— Я болел, — сказал я и пропустил ее вперед.

Она зашла. А музыка продолжала играть. Блондинка стала разглядывать книги. Я сел и поставил бутылку под стул, громко при этом звякнув.

— Что вас интересует?

Никогда не задавал покупателям таких вопросов. Потому что сам их терпеть не мог. Но тут не удержался. Хотелось с ней говорить.

— У вас тут все вперемешку, ничего не найти. Достоевский и тут же биография Майкла Джексона. Учебник анатомии рядом с Гитлером.

— Что за Гитлер? Откуда?

Я подскочил к ней, решив, что мне подбросили «Майн кампф». На полке стояло допотопное издание «Застольных бесед Гитлера»[11]. Наверно‚ я его купил у какого-нибудь бомжа. Иногда они притаскивали целые сумки и сдавали все разом за бесценок.

— Вы не знаете, эта книжка запрещена? — спросил я.

Она пожала плечами:

— Честно говоря, без понятия.

— Ладно, уберем от греха подальше. Надо будет тут провести ревизию.

— И расставить все по порядку было бы неплохо.

— Этим тоже как-нибудь займусь.

— Вы один тут, что ли?

— Ну да.

— Нет других продавцов или помощников?

— Я и сам справляюсь.

— Но были закрыты, когда болели. Теряли прибыль, получается.

Лень было обсуждать мой хилый книжный бизнес, и я решил сменить тему:

— Хотите, погадаю вам?

— Попробуйте, — сказала она.

Я наугад открыл «Застольные беседы…».

— «Наконец-то светит солнце и тем самым вносит оживление в души. Даже у рейхсляйтера Бормана очень хорошее настроение».

— Надеюсь, это на счастье, — сказала она и снова стала разглядывать книги.

Я вернулся на место, выпил коньяка, а Гитлера сунул под стул, решив забрать домой. Хоть мне он и не нужен. Но выбрасывать книги у меня рука не поднималась. Музыка умолкла. Я снова завел патефон. Пётр Лещенко пел:

— Так что вы ищете? — спросил я.

— Просто смотрю, — ответила она. — Но вообще мне нужна одна редкая книга. Нигде не могу найти. Ни в интернете, ни в магазинах. Все объездила.

— Как называется?

— «У последней ступени», автор Микаэль Херинг. Слышали?

— Что-то знакомое, — соврал я. — Может быть, где-то и лежит.

— Попробуй тут найди! — вздохнула она. Потом добавила: — Как-то вы несерьезно относитесь к своему делу.

Я промолчал и, когда она отвлеклась, выпил еще коньяка.

— А вот музыка у вас хорошая, подходящая. Старые книги, старая музыка. Только перегар тут такой, хоть топор вешай. И пол хорошо бы подмести.

Я икнул цветочно-карамельным букетом из Молдавии и ответил:

— Вот прямо завтра и займусь переустройством.

Она еще немного порылась в книгах. Взяла сборник статей «О прогрессе в литературе», изданный в семидесятых годах.

— Херинга не нашли, получается? — спросил я.

— Я спешу, — ответила она. — А тут у вас можно часами копаться. Если приведете все в порядок, я еще зайду.

— Когда?

— Может быть, на днях.

— Оставьте номер телефона. Вдруг я его найду, тогда напишу вам или позвоню.

Почему-то я подумал, она откажется. Но она продиктовала номер и назвала свое имя:

— Вероника.

— Обязательно отыщу вам вашу книгу, — сказал я. — Если у меня нет, спрошу знакомых книжников.

— Спасибо. Вы карты принимаете хотя бы?

— Можно сделать вам подарок, Вероника?

— Нет. Вы так разоритесь в конце концов.

Я достал терминал. Она расплатилась, попрощалась и вышла. Я смотрел на дверь. Куда она спешит, интересно? На свидание? Музыка снова умолкла. Закончилась пластинка. Мне лень было ее переворачивать. Я сидел, пил коньяк и слушал, как игла шуршит по наклейке. Снова захотелось спать. Больше никто не придет. Надо ползти домой. Или прямо тут переночевать? Несколько раз я так делал, когда напивался. Спал прямо на книгах. А еще трахнул на них свою вторую жену. Помню, под задницей у нее лежал Евтушенко. Хорошая вещь — книги. Лучшее изобретение человечества.

Меня развезло. Но пить я не прекращал. Сидел, напрягаясь, чтобы голова не поникла, смотрел на дверь и заклинал, чтобы эта женщина вернулась прямо сейчас. Вместо нее зашел знакомый алкаш по прозвищу Печень и втащил клетчатую сумку размером со стиральную машину.

— Здоровченко! — сказал он. — Насобирал тут тебе кое-чего. Из психушки часть библиотеки выкинули. А я тут как тут.

— Кидай, — ответил я. — Потом посмотрю.

— Денег-то дашь?

Он принюхивался. Я заплатил ему, налил коньяка. Мы покурили, не выходя на улицу. Алкаш рассказал о своей больной матери. Потом о детях. У него была куча детей разных возрастов, и никто из них его не бросил. Слушать про это было обидно и неприятно.

— Видок у тебя, конечно! — сказал Печень. — Скоро всех покупателей распугаешь. И окончательно прогоришь.

— Тебе-то какое дело?

— Ну а кому я книги буду таскать? И вообще. Вот взять меня. Раньше я был лучшим стоматологом района. Эти руки создали немало прекрасных улыбок.

Печень показал свои грязные, распухшие, уродливые пальцы. Я зачем-то представил, как он лезет ими мне в рот‚ и с большим трудом подавил рвотные спазмы.

— Сам виноват, — сказал я.

— Кто же спорит? Знаешь‚ в чем заковырка?

— Нет.

— Сказать?

— Нет.

— Мне все нравится, все устраивает. А тебе?

— А что мне может не нравиться?

— Не знаю. Но лицо у тебя такое всегда, будто ты с поминок идешь. Никогда не видел, чтобы ты смеялся. Да даже просто улыбался. А это ведь очень важно. Понимаешь? Ты должен смеяться. Посмотри на меня.

Я взглянул на его синюшную, спитую рожу. Печень вдруг захохотал, оскалив неплохие, кстати говоря, зубы. Но от смеха меня передернуло. Не было в нем ни счастья, ни радости. Звучал он безумно и истерично. Я подумал, что‚ если бы его смех имел материальное воплощение, он бы выглядел как рой голодных и злых черных мошек.

— Повторяй за мной. Ну-ка! Расправь плечи, грудь вперед, набери воздуха и хохочи! — Он снова начал ржать, а потом принялся чихать. Успокоившись, спросил: — У тебя еще есть коньяк?

— Да, давай допьем — и по домам.

Я разлил остатки. В контейнер зашла девушка с розовыми волосами и тут же вышла. Мы допили. Но разойтись не получилось. Печень достал бутылку подозрительного вида водки.

— Раз уж так хорошо сидим, грех оставлять.

Я знал, что эту водку лучше не пить. Но мало ли что я знал. Печень разлил поровну. Ничего особенного. Водка как водка. Или мне уже без разницы, что пить?

— Хочешь еще заработать? — спросил я.

— Смотря что надо делать.

— Приходи завтра, поможешь мне тут. Надо все книги расставить по сериям и по алфавиту.

— Скучно, — сказал Печень. — Книжкам и так нормально.

— Ну как хочешь. Сэкономлю.

Уходя, он еще немного мерзко поржал, стоя посреди контейнера.

— Это тебе на счастье.

Домой я так и не поехал, разложил на полу книги, выбрав с мягкими обложками, и повалился на них. Уснуть мешали «вертолетики» и извечные русские вопросы. А еще ужасная тоска. «Зачем я так много пью, если мне от этого только хуже? Может, надо меньше пить? Или вовсе бросить?» Тут же вспомнил про заначку, четвертинку водки. Но решил оставить на утро. Потом я подумал о Веронике и достал телефон. Что я ей скажу? Ладно, сочиню на ходу.

— Слушаю, — ответила она.

Я растерялся и нажал «отбой». Трусливо выключил звук на случай, если она перезвонит, чтобы спросить, чего я хотел, и сунул телефон в карман. Конечно, мне хотелось, чтобы она перезвонила. Сказать мне ей было нечего. Я даже забыл название книги, которую она искала. Но пусть хоть будет пропущенный звонок от нее.

Уснул я незаметно, а проснувшись, не сразу сообразил, где нахожусь. Потихоньку все вспомнил. Проверил телефон. Никто не звонил. Было три часа. Я отыскал четвертинку, открыл дверь и вдохнул ночной воздух. Пить не хотелось, к тому же я еще не протрезвел. Но я выпил половину, покурил и вышел прогуляться по пустому рынку, среди темных павильонов и прилавков. Небо было ясным и звездным, а ночь удивительно тихая. В какой-то момент мне почудилось, что я все еще сплю и вижу умиротворяющий сон. Может, получится взлететь и покружить над городом? Я немного попрыгал и помахал руками. К реальности меня вернул грубый окрик:

— Эй ты, ну-ка дуй сюда!

«Это сама мать тьма с тобой говорит», — промелькнула в голове дурная мысль.

— Слышишь, мудила?!

Взлететь мне не удалось, но на месте я не остался и бегом вернулся в контейнер. Запер дверь, допил четвертинку и лег на книжки. Под головой оказалась книга Лимонова, изданная в начале девяностых годов издательством «Глагол». Я открыл наугад и прочитал: «Что ж ты, мир — еб твою мать! Ну, я терплю-терплю, но когда-то это мне надоест. Раз нет места мне и многим другим, то на хуй такая цивилизация нужна?!»

Засыпая, я вдруг догадался, что из темноты мне кричал ночной охранник.

Снилось, что я древнерусский князь, устроивший прием в своих хоромах. Я сидел на троне в огромном, светлом зале. Заходили голые женщины, кланялись, а я молча и надменно указывал, куда им идти. Вправо — на выход, влево — в мой гарем. Плешивый пожилой слуга с шерстяными бакенбардами принес на подносе кубок вина. Я отпил, вылил остатки ему на голову, а потом весело засмеялся. И от смеха проснулся.

Было утро, рынок потихоньку открывался. Я вышел на улицу, закурил у входа. Сразу накатила дурнота. Поздоровался с парой знакомых, выкинул мерзкую сигарету и вернулся назад. Сотни книг смотрели на меня. Я представил, как буду их все переставлять, весь мокрый от пота и покрытый пылью, как мумия.

Я не знал, чем себя занять. Поехать домой и похмеляться? Сидеть тут и тоже похмеляться? Лечь под поезд? Одно знал точно: заниматься перестановкой мне точно не хочется. Но я решил остаться. Всегда успею уйти. До продажи алкоголя оставался час с лишним. Можно потерпеть. Хотя каждая минута будет тянуться, как час.

Неожиданно потянулись покупатели. Сначала заглянул старик и спросил, нет ли какой-нибудь книги о тараканах. Сумасшедшие заходили нередко. Я предложил ему «Жизнь насекомых». Старик купил книгу, издал странный писк горлом и ушел.

Потом явилась крупная пожилая дама и купила из коробки «Все по двадцать рублей» стопку любовных романов в мягких обложках. Следом пришли две девочки, обеим лет по шестнадцать, и накупили альбомов с репродукциями великих картин. День складывался хорошо. Но удивляться было нечему. Я вспомнил, что сегодня суббота. Единственное, что злило, — покупатели мешали мне сбегать в магазин за опохмелом.

Заглянул Гриша.

— Ты тут?! — сказал он. — Вот неожиданность!

— Где же мне быть? — ответил я.

— Например, пьянствовать дома.

Тон его мне не нравился.

— Чего тебе надо?

— Не злись, — сказал Гриша. — Я ведь переживаю. И Павел за тебя волнуется.

— Как он?

— Заработал на бирже сорок баксов. Еще учится гнать самогон. А у меня как раз папашин самогонный аппарат лежит без дела. В общем, все прекрасно.

— Рад за вас.

— Заходи в гости как-нибудь. Может, в следующую пятницу?

— Погоди, — ответил я. — Ты ведь брал Павла на пару дней всего.

— Что значит «брал»? Он что, вещь? Пацан теперь сам способен решать. Он хочет у меня пока что пожить. А там будет видно.

— Способен решать, пока пьяный, — проворчал я.

— Теперь он всегда будет пьяный. И вообще, спас его я, между прочим.

Вспомнилось, как жена, забирая нашего сына, сказала, что рожала она, поэтому прав у нее больше.

— Мы оба его спасли, — сказал я.

— Не будем спорить. Но пусть у меня пока поживет. К тому же ты слишком много пьешь.

— Подаю ему правильный пример.

— Очень смешно! Для него это небезопасно. Он невинен и наивен, как ребенок. И лучше бы, чтобы за ним приглядывал вменяемый человек.

— Можно подумать, ты не пьешь?

— Я на время завязал, — сказал Гриша. — И очень доволен.

— Я тоже завяжу вот-вот.

— Когда?

— Скоро.

— Честно говоря, я был бы очень рад. Ты ведь мой друг, я за тебя переживаю.

Почему-то я ему не поверил.

— Ладно. Пойду тоже поработаю.

Когда он ушел, я отправился в магазин и купил водки. Окружающий мир потихоньку наполнился туманом. Заходили покупатели. Всем, кто спрашивал какую-то конкретную книгу, я вяло отвечал:

— Ищите сами.

Кто-то безуспешно искал, а кто-то сразу уходил. Одна дама возмутилась:

— Ну и сервис у вас! А еще вонь!

— Чего?

— Да вонь! Я хозяину вашему пожалуюсь.

— У меня нет хозяев. Я свободный человек.

Спьяну мне так понравилась эта фраза, что я повторил ее еще пару раз в спину уходящей покупательнице. И сказал зачем-то другой покупательнице, которая спросила самоучитель финского языка. Где-то он у меня лежал, но я даже не шевельнулся, чтобы его поискать.

Потом явился щуплый и невысокий мужичок в мятом пиджаке.

— Есть что-то для экстрасенсов? — спросил он. — Какие-нибудь пособия. Хочу открыть третий глаз.

— Кому?

— Себе, конечно. Вообще-то я его уже немного приоткрыл, но пока недостаточно. А иногда он опять закрывается. Мне надо открыть его широко и уверенно.

Я глотнул водки и заметил, что ее осталось уже немного. А прошло всего несколько часов.

— Значит, вы экстрасенс? — спросил я, почти сжевав последнее слово.

— Ну а кто же еще?

— Можете предсказать мое будущее?

Показалось, он даже увеличился в размерах от собственной важности.

— Вообще я бесплатно не консультирую.

— Подарю вам любую книгу, какую захотите.

— А где то, что мне нужно?

— Не знаю. Но вы легко найдете. Вы же экстрасенс.

Пока он копался, я допил водку. Почувствовал какое-то злое отупение. Болело справа под ребрами. Хотелось лечь.

Экстрасенс так ничего и не отыскал. Я предложил ему порнографические открытки. Он вдруг занервничал и быстро ушел.

«Надо поехать на море, — подумал я. — Например‚ на Мёртвое. Хотя оно само ко мне скоро придет, если так продолжу».

Я твердо решил, что сегодня больше не буду пить. Потом почувствовал, что трезвею‚ и в легкой панике побежал в магазин. Туман вернулся.

Я снова остался ночевать в контейнере. Гулять не выходил. Телефон разрядился. Сигареты закончились. Хотелось, чтобы все вокруг накрыло огромным цунами. Но пока что цунами было водочным. Вечером я сделал запас. И уже утром был в стельку пьяный. Впрочем, магазин открыл. На покупателей я теперь и вовсе не обращал внимания. Они скользили мимо, как тени. Что-то спрашивали. Я молчал, глядя перед собой. Лицо мое обвисло, рот приоткрылся. Из него воняло перегаром.

Заглянул Гриша и стал что-то говорить. Меня мучила громкая, тяжкая икота. На все его слова я отвечал лягушачьим кваканьем. Он отвесил мне оплеуху, потряс за плечи.

— Ик, — выдал я. — Ик, ик, ик!

Гриша снова шлепнул меня несколько раз по морде. Он вошел в раж и принялся хлестать без остановки. Я продолжал икать. Из тумана послышался чей-то голос:

— Может, скорую вызвать?

Почему-то меня это ужасно разозлило. Набравшись сил, я ответил:

— Сейчас я тебе труповозку вызову!

— Что он сказал?

— Ничего, — ответил Гриша. — Все хорошо.

— Где там хорошо! Он мне угрожает. Я вызываю полицию.

— Вы же скорую собирались вызывать.

— Вызови пожарных, пусть меня потушат, — сказал я.

Гриша на время отстал.

— Послушайте, вы же видите, человек не в себе совершенно.

— Сидел бы дома. Чего на работу приперся?

— Он тут живет. Жена выгнала его. Ему плохо и одиноко.

— Жена правильно сделала, я считаю.

— Хотите, возьмите любую книгу даром, чтобы без обид.

— Да не нужны мне ваши сраные книги.

Пока они мололи друг другу эту чушь, я не терял времени даром. Водки хватало. Но вернулся Гриша и стал отбирать бутылку. Мы боролись. Водка плескалась, а я, смеясь и икая, пытался ловить ее ртом. Он мне слегка врезал. Бутылка, звеня, покатилась по полу.

— Уходим, — сказал Гриша. — Тебе пора домой.

— Я тут буду.

Хотел добавить, что останусь среди своих настоящих друзей — книг, но смог лишь пробормотать:

— Книги мои, книги, ик. Эх!

Гриша крепко взял меня под руку и вывел из контейнера на улицу. Воздух был удивительно прозрачный, ярко светило великое солнце, небо расстилалось над миром бескрайним голубым океаном. Я расчувствовался и почти заплакал. Но вдруг увидел кружащие над нашими головами беспилотники.

— Дроны! — крикнул я. — Берегись! Полундра!

— Уймись ты, — змеей прошипел Гриша. — Это чайки, придурок!

Я лишь на секунду закрыл глаза, но, когда открыл их, обнаружил, что лежу на диванчике своей кухни. Горел свет. За окном теперь расстилалась тьма. В квартире было тихо. Похмелье еще не пришло, но было близко, как стая пираний, почуявших свежую кровь. На столе стояла бутылка водки и лежала записка. Чтение я оставил на потом. А первым делом налил и выпил. Взял листок.

Лечись. Но осторожно. Я тебя запер. Завтра зайду. Г.

Я позвонил ему. Но Г. оказался недоступен. Вообще-то у меня имелся запасной комплект ключей. И водка. Было обманчивое чувство, что она долго не закончится. Так что выходить из квартиры я пока никуда не собирался. Я выпил еще и еще. Взял телефон и, прищурив один глаз, отыскал номер Вероники. Она ответила сразу, и голос ее был тревожным.

— Слушаю, говорите! — сказала Вероника.

Я растерялся, слабо что-то проблеял, будто баран перед закланием, и нажал «отбой». От волнения немного протрезвел и ощутил ревность. Подумал так: «Наверно, ее муж не пришел вовремя с работы, она там вся на нервах сидит с телефоном в руках. Конечно, у нее есть муж. Как иначе? Ну вот пусть он и ищет ей ту книгу. Как она там называется?» Пришла идиотская мысль позвонить ей снова и наговорить злых и обидных слов. Правда, в голове крутились лишь матерные. Хоть я и был уже сильно пьяный, но взял себя в руки и даже немного устыдился. Как же все в жизни нелепо и безмозгло!

Ополовинив бутылку, я решил поспать. И тут заметил своего нового друга, мотылька. Он лежал на полу, задрав лапки и раскинув крылья. Небольшой черный паук сидел у него на груди. На пару секунд я растерялся и просто смотрел, как это мелкое чудище убивает невинное создание. Затем опомнился, заорал и топнул ногой. Надо было сразу прибить его тапком. Паук отцепился и юркнул за плиту. Почему-то я всегда думал, что эти уродливые сволочи дни напролет сидят в своих паутинах и ждут, когда жертва сама к ним прилетит в ловушку. Я поднял мотылька, подержал на ладони и положил на стол. Теперь он умер по-настоящему. Я растерялся и заплакал. Допил водку. Решил поджечь квартиру, чтобы наверняка убить паука. Но вместо этого повалился на диван. Снились мне пауки, бегающие по потолку, беспилотники, летящие над крышами панельных домов, водка, сочащаяся из стен.

Проснувшись, я перерыл всю квартиру в поисках того, чем можно похмелиться. Пусто. То ли Гриша все вынес, то ли я выпил. Повсюду стояли и лежали одни лишь книги. Неужели я когда-то их все прочитал? И чем это мне помогло? Запасные ключи тоже исчезли. Обычно они висели на крючке у входной двери‚ и, конечно, уходя, Гриша их прихватил. Я позвонил ему и сказал:

— Сволочь!

— Доброе утро! — ответил он. — День сегодня замечательный!

— Быстро приезжай и выпусти меня!

— Ты что, уже все выпил? Но я же написал, чтобы ты лечился осторожно!

— Если немедленно не приедешь, я выломаю дверь, я подожгу квартиру, я прыгну из окна!

— Ладно, потерпи немного. Сейчас, позавтракаю только.

— У меня можешь позавтракать!

— У тебя в холодильнике ничего нет. Я вчера заглядывал.

— Тогда потом позавтракаешь! С голоду не умрешь!

— Ты что, потерпеть не можешь?

— Я тебя убью!

— Нет, не убьешь. Ты хороший человек. И даже не конченый. Поэтому я тебе и помогаю. Мы ведь друзья!

Он отключился.

Не скажу, что это было мое самое жуткое похмелье. На самом деле оно только подступало. Мне просто ужасно хотелось выпить. От этого нелепая и безмозглая жизнь становилась чуть менее нелепой и безмозглой.

Я ждал Гришу. Усидеть на месте было невозможно. Я ходил по квартире, курил, попытался выпить воды. Что за мерзость! Взял с полки первую попавшуюся книгу, открыл наугад и прочитал: «„Такой одинокий, сэр! Очень одинокий“, — воскликнул ребенок»[12].

Это был роман Диккенса «Приключения Оливера Твиста». Когда-то я читал его сыну. Хотя он мало что понимал в силу возраста, но это не имело значения. Еще я читал ему «Русские сказки». Когда они собирались в эмиграцию, я подарил их ему на память. Там были чудесные иллюстрации: Билибин, Васнецов, Репин. Как-то даже затесалась жутковатая картина Врубеля «Богатырь». Сохранил ли он эту книгу? Или бывшая супруга выкинула ее по дороге в аэропорт? Я их не провожал. И вовсе не потому‚ что валялся пьяный и жалел себя. В тот день я был трезвый. Бродил по городу, засунув руки в пустые карманы. Была середина осени. Моросил дождик. На плечо мне опустился кленовый лист. Я представил, как бывшая жена с сыном вылезают из такси, выгружают багаж и идут к терминалу, проходят паспортный контроль, садятся в самолет. Он взлетает, задрав нос, навстречу свинцовым тучам. Я подумал, что больше никогда их не увижу. И оказался прав.

Гриши все не было. Меня стало потряхивать. Я позвонил ему. Абонент недоступен. Я написал ему сообщение. Он не отвечал. А что‚ если он сегодня не приедет? И вообще никогда не приедет. Он умер от инфаркта, подавился куском сыра во время завтрака, попал под троллейбус. Или просто решил меня уморить. Я лег на кухонный диван, свернувшись в позе эмбриона, и уставился в стену. Трясти стало сильнее. Тело прошиб горячий пот. По стене беззаботно бежал паук. У меня не хватило сил, чтобы встать и расплющить этого гада. Я не смогу выбить дверь. Пришла идея позвонить в спасательную службу, сказать, что я взаперти, попросить срезать дверь. Может, они заодно и водки купят по пути?

Но я все еще надеялся на Гришу.

Примерно через час громко щелкнул дверной замок, потянуло сквозняком. Я слез с дивана и поковылял в прихожую. Там стояли Гриша и Павел. Он скинул с головы капюшон и стащил с лица медицинскую маску.

— Павел! — сказал я.

— Отец!

— Ты вернулся, сынок!

— Папа рассказал про твое состояние. Я хочу тебе помочь, так же как ты мне помог. То есть вы оба помогли.

— Мне нужно выпить. Знаю, у тебя есть. И не говори, что нет.

Павел вздохнул:

— Врать не буду, конечно, есть. Но тебе надо срочно бросать.

— Само собой! Обязательно! Чуть позже. Пока что мне надо полечиться. Иначе я могу умереть. Или начнется белая горячка. Ты знаешь, что это такое?

— Знаю. Я много всего прочитал про алкоголизм.

— Значит, доставай.

Павел посмотрел на Гришу:

— Папа, ты разрешишь?

— Ты уже взрослый и вполне самостоятельный, — ответил тот. — К тому же мужчина.

Мы вошли на кухню. У Павла был небольшой рюкзак. Он достал бутылку водки.

— Жаль, брага еще не поспела. Я хотел угостить тебя своим самогоном. Но теперь, видимо, не смогу.

— Почему же? — спросил я, наливая.

— Ты ведь скоро бросишь пить.

— А, ну да.

— Я серьезно, отец.

— Да и я не шучу.

— У тебя на столе мертвый мотылек лежит.

— Знаю. Пусть пока лежит.

Клацая зубами о стакан, я кое-как выпил. Из глаз и из носа жарко потекло. Павел посмотрел на меня сочувственно. И тоже выпил.

— Ты будешь? — спросил я Гришу.

— Мне на работу надо, — ответил он. — Принимаю партию товара — эсэсовские каски, пилотки, кители. Еще обещали пару охолощенных парабеллумов.

— Проверяй иероглифы, — сказал я.

— Теперь уж буду внимательным.

— Ты останешься? — спросил я Павла.

— Конечно. Я ведь приехал помочь тебе.

— Хорошо. Спасибо, сынок! Налей мне еще тогда.

— Ты частишь, отец!

— Вовсе нет. У меня большой опыт. И я знаю точно, как надо.

— Не самообман ли это? — вздохнул Павел.

— Все на свете самообман.

Фраза была бессмысленна, но звучала сильно. Как и большинство афоризмов.

После второй мне стало вполовину легче. После третьей можно и закурить. Как всегда‚ вылез неприятный безответный вопрос: «А дальше что делать?» Я привычно его отогнал.

Гриша, пообещав навестить нас вечером, уехал. Я попросил Павла проводить его и закрыть дверь. Как только они вышли из кухни, торопливо выпил третью. Достал сигареты. Вернувшись, Павел долго и печально смотрел на меня.

— Неужели я буду выглядеть так же‚ как ты? — сказал он.

— Сейчас брошу и мигом приду в форму, — ответил я.

— Да, но мне-то нельзя бросать, сам знаешь.

— Ты уникум, настоящий феномен. Может, пьянство во всем тебе на пользу. И для здоровья польза, и для внешности. Будет тебе сорок, а выглядеть будешь как сейчас.

Я почувствовал болезненную зависть.

— Сомневаюсь, — сказал Павел. — За все приходится расплачиваться. По-другому не бывает.

— Ты перечитал Достоевского. И Чехова с Толстым.

— Разве они не правы?

— Чего толку сейчас об этом переживать? Давай лучше еще выпьем.

— Ты ведь только что выпил.

— Да ну!

— Когда я провожал папу. В бутылке стало меньше.

Я смутился.

— Лучше подождем немного, — сказал Павел.

— А чем мы займемся? Все равно делать нечего.

— Хочешь, я почитаю тебе? Ты уснешь, тебе станет лучше.

— Ладно.

— Какую книгу ты хочешь?

— Выбери сам.

Павел вышел, тут же вернулся и унес бутылку. Мне стало обидно. Хотя он поступил правильно. Я посмотрел в окно и увидел старуху. Сильно ссутулившись, он брела через двор. Пришел Павел.

— Я увидел книгу с закладкой. Подумал, ты ее начал читать. А я продолжу.

— Валяй. Но сначала мне надо еще грамм сто.

Он вздохнул:

— Так грустно, отец. Можно я тебе кое-что скажу? Это тебя обидит. Но я все-таки скажу. Ты выглядишь очень жалким. Но при этом тебя совсем не жалко. Ты как Мармеладов.

— Я на свои пью. И никому плохо не делаю.

— Себе делаешь. И от этого плохо мне.

— Сказал ведь, что бросаю. Сразу это сделать невозможно. Придется немного подождать.

— Сколько?

— Дня три-четыре.

— Все эти дни ты будешь пить?

— Да, но буду потихоньку сбавлять дозу.

— Слишком долго. Даю тебе сегодня и завтра.

— Даешь? — удивился я.

— Ага, — кивнул Павел. — Я о тебе позабочусь.

Он налил. Я выпил. Он открыл книгу на закладке и стал читать:

— «Где Оливер? — с грозным видом спросил еврей и вскочил. — Где мальчик?»

Прочитав несколько страниц, Павел спросил:

— Отец, ты что, плачешь?

Я вытер пьяные глаза.

— Книжка грустная.

— Хочешь, возьму другую?

— Не надо. Читай эту.

Павел продолжил, а я вскоре и правда почувствовал сильную сонливость. Его голос доносился издалека, смысл слов терялся. Я лег и закрыл глаза. Услышал, как он наливает и выпивает.

— Мотылька надо похоронить, — пробормотал я.

— Я съем свою голову, сэр, — отозвался Павел.

Снов не было. Я просто провалился во тьму, будто утонул в болоте, а потом выплыл на поверхность. Прошло часа два. За окном светило солнце, чирикали птицы и кричали дети. Павла не было. Я окликнул его. Он не ответил. Паук не появлялся. Сейчас бы у меня хватило сил его прибить. Похмелье было пока слабым. Мотылек лежал на столе. Я перенес его на подоконник.

Павел спал в комнате. Рядом с кроватью на полу стояла бутылка. Водки осталось меньше половины. Я успел сделать два глотка, когда он проснулся.

— Тебе лучше? — спросил он.

— Выкарабкаюсь. Только водки мало.

Павел взял бутылку и допил остатки.

— У меня еще есть.

— Сколько?

— Нам хватит на сегодня и завтра. Но если что, попрошу папу, чтобы привез вечером.

— Я и сам могу сходить.

— Тебе лучше быть дома, пока не поправишься.

Я не стал спорить. Вместо этого сказал:

— Давай еще выпьем.

— Что ж, мне точно надо, — вздохнул Павел.

Мы вернулись на кухню с новой бутылкой из его рюкзака. Он налил себе полный стакан, а мне половину.

— Мне теперь надо все больше и больше, — сказал Павел. — Ты помнишь, я начинал со стакана портвейна, сейчас выпиваю минимум две бутылки водки в день. Но и этого хватает впритык.

— Толерантность растет, — ответил я.

— Знаю. Но как-то слишком уж быстро. Что будет дальше? Через месяц? Или год? Поэтому я и решил гнать самогон. Он крепче и выходит дешевле. Потом, боюсь, придется перейти на чистый спирт.

— Как-нибудь решим проблему, — сказал я.

Павел не стал уточнять, как можно решить эту проблему. Да и ответа у меня не было. Но я задумался.

— Может, делать перерывы? Допустим, недельку побудешь дурачком. А потом опять в запой.

— Ну уж нет! Я туда никогда не вернусь. Лучше умру от цирроза печени.

— Не говори так, сынок. Ты никогда не умрешь.

— Как «никогда»? Вообще никогда?

— Ну когда-то умрешь. Но очень не скоро.

— Ага, с такими-то дозами…

Мы продолжали пить. Он больше, я меньше. Я пьянел все сильнее. Павел стал читать мне лекцию по астрофизике.

— Ты совсем надрался, — сказал я.

— Погоди-ка, отец.

Он сходил в комнату, принес лист бумаги и написал математическую формулу.

— Так тебе будет понятнее. Это радиус электрона. Тут мы уже коснулись атомной физики.

— Давай обсудим лучше баб, — ответил я. — Ты еще влюблен в эту… как ее… забыл имя. Ну которую ты пежил на моей кровати.

— Натали ее зовут. Не могу сказать, что влюблен, скорей нет. В конце концов, любовь — это обычная химия. Папа меня многому научил. Чему я очень рад.

— Я был женат два раза. От первой жены у меня есть сын. Почти твой ровесник.

— Ага, ты говорил.

— Не перебивай отца.

— Прости, отец.

— Я любил обеих жен. И любовниц своих я тоже всех любил. Ну почти всех.

— Сколько их у тебя было?

— Четырнадцать любовниц и две жены.

— А сын один?

— Теперь два.

Павел смутился, потом обнял меня:

— Спасибо тебе, отец!

— Так вот. К чему я? Вот я тебя люблю. Это что, тоже химия какая-то? Любить детей или родителей — это что, просто химия?

— Не знаю. Может, только когда все замешано на интимной близости, тогда и начинаются какие-то химические процессы?

— У меня была любовница, которую я вообще не хотел.

— И ты любил ее?

— Мне хорошо с ней было. Она была интересная.

— Думаешь, стоит мне когда-нибудь жениться?

— Конечно. Почему нет? Только сначала тебе надо жизнь наладить.

— Надо со старухой разобраться, — сказал Павел. — Но я пока не готов.

— Кокнуть ее?

— Что ты! Нет, конечно. Я просто приду к ней в своем лучшем виде, заберу документы. А может, сдам ее в дом престарелых. Пока не решил еще.

— Отличный план! Надо выгнать ее. Пусть в подвале живет.

— Жестковато.

— А как она с тобой поступала?!

— Там видно будет. Пока что я побаиваюсь. Она очень хитрая. Может меня облапошить.

— Я буду с тобой рядом. Вместе к ней пойдем.

— Спасибо, отец! Но ты для этого должен быть совершенно трезвый.

— И буду! Я же бросаю пить. Забыл?

— Не так-то это просто.

— Ничего сложного! Я много раз бросал.

Павел подумал над моими словами.

— У меня есть план. Избавиться от физической зависимости не так уж сложно. Вся проблема в психологии. Но я знаю, что нужно сделать.

— Подшивка?

— Она только на время помогает. Не пьешь под страхом смерти год или два, но все время хочешь выпить. А как срок закончился, сразу бежишь пить. Я много всего прочитал. Искал что-то полезное для себя, но ничего не нашел.

— Расскажи про свой план.

— Потом. Сначала тебе надо полностью протрезветь.

Однако мы выпили еще. Павлу было сложно отказать мне, когда он сам пил. И я этим нагло пользовался. Когда допили вторую бутылку, я снова захотел спать. Приближался вечер. Павел опять шпарил про кванты, фотоны, атомы, излучения, темную материю и галактики. Я лег и ощутил невесомость.

— Скажи, сынок, когда мы уже полетим к звездам?

— Боюсь, никогда, — ответил Павел. — Это невозможно.

— Совсем никак?

— А ты что, хотел бы полететь?

— Я бы слетал, да. Посмотрел, чего там есть. Интересно все-таки.

— Ничего там нет, — сказал Павел. — В основном там одна сплошная пустота. Сотни миллионов световых лет из ничего.

Меня затошнило.

— А в чем тогда смысл?

— Откуда же мне знать, отец? Это ты давно живешь. А я только на днях родился, можно сказать.

— Почитай мне тогда «Оливера Твиста».

— Хорошо!

Павел ушел за книгой. Но я не дождался его и уснул. Опять ничего не снилось. Тьма и пустота, миллионы световых лет ничего.

Разбудил меня Гриша.

— Ага, — сказал он. — Веселье продолжается.

— Я ничего веселого не вижу, — ответил я.

— Да вот и я тоже.

Павел сидел с поникшей головой.

— Моя вина, папа. Не надо было наливать отцу.

— Ты тут ни при чем. Ты вообще не должен был этим заниматься.

— Но я ведь хочу помочь.

— Я уж не уверен, что тут можно помочь.

— Еще как можно! — Павел встал. — У меня есть план.

— Это хорошо, конечно. Только вот думаю, тебе сейчас надо заняться своей жизнью.

— Обязательно займусь. Но сначала отцу помогу.

— А есть еще выпивка? — спросил я.

Павел вздохнул:

— Выпивка, конечно, есть. Мне ведь без нее нельзя, ты сам это знаешь.

— Налей мне.

— Тебе не стыдно у сына водку забирать? — спросил Гриша.

— Я ведь не всю забираю.

— Для него каждый грамм важен.

— Вот ты зануда! — сказал я, слезая с дивана. — Лучше вспомни, как мы весело с тобой время проводили!

Павел налил мне половину стакана, и я этому очень обрадовался. Но тут Гриша решил испортить мне настроение. Он дождался, когда я сделаю первый глоток‚ и сказал:

— Между прочим, я с новостями. Рынок наш закрывается.

Я сумел не поперхнуться и даже похвалил себя за это.

— Сегодня всем раздали уведомления. У нас месяц, чтобы свалить. Владелец продал землю. Там будут строить жилой комплекс.

— Кошмар! — сказал Павел. — И что же делать?

— Собирать манатки, — ответил Гриша. — Налей и мне, чего уж.

Он выпил.

— У меня товара не так уж много. Что-то продам. Остальное домой увезу. Да и вообще я давно думал заняться чем-то новым. Может, женюсь.

— Мало тебе прошлого раза? — спросил я.

— Попробую. Вдруг повезет.

— Отец, — сказал Павел. — А ты что будешь делать?

Я вспомнил, что собирался похоронить мотылька и убить паука. Почему-то сейчас это казалось самым важным. Но говорить об этом я не стал, чтобы они не решили, будто у меня засвистела фляга.

— Да вот подумать надо, — пожал я плечами. — Может, еще по одной?

— Тебе надо браться за работу, — сказал Гриша. — Устроить распродажу, например. Все книги ты не сможешь увезти. Куда ты их денешь?

— Завтра составлю план.

— Ну-ну.

— Может, тебе найти помещение и открыть настоящий книжный магазин? — сказал Павел.

— Хорошая идея, сынок. Так и сделаю. Мы будем пить или нет?

Последнюю фразу я почти что выкрикнул. Павел снова вздохнул. Гриша покачал головой:

— Мне пора. Сынок, ты остаешься?

— Да, папа. Пока отец не придет в норму, я буду с ним.

— Ты очень добрый и заботливый, мальчик мой. Как бы это не вышло тебе боком.

— Фон Боком, — вставил я. — Павел, разливай.

Гриша уехал. Мы продолжили пить. Мне одновременно все нравилось и не нравилось. В голову лезли пьяные мысли: «Пить плохо. Но и хорошо. Где золотая середина, мать ее?!»

— Ты не знаешь, где золотая середина? — спросил я. — Ты умный мальчик, ты должен знать.

— Нет никаких золотых середин, отец. Все обман.

— Как со звездами?

— Да, как со звездами.

— Ты стал пессимистом, сынок.

— Я реалист, отец. Но реальность меня радует все меньше и меньше.

— Как же быть?

— Наверно, смириться. Что еще остается?

— Ты веришь в Бога?

— Пока нет, — сказал Павел. — Я ведь еще слишком неопытен, зелен совсем.

— Я иногда про себя так же думаю, — ответил я. И добавил, охваченный вдруг пьяной тоской: — Жизнь прошла, как очередь. За табаком. У некурящего.

— Жизнь еще не прошла, — возразил Павел. — Не вздумай раскисать, отец. Водка тебе не только мозги дурит, но и душу ранит.

— На то она и водка.

Потом он ушел спать, оставив мне полбутылки. Я почти сразу оставил от нее четверть, развалился на диване, закурил. Пьяная тоска сменилась на пьяную нежность. Я думал, какой же добрый и заботливый у меня сынок. Одного жизнь у меня забрала, зато подарила другого. Пусть и на короткое время.

Задремав, я прижег сигаретой ногу. Боли не было. Стряхнув пепел, я поковырял пальцем дырку на штанине и допил. Собственная голова вдруг представилась мне пустым бидоном. Отчего-то захотелось снять с него крышку и шумно дунуть внутрь. Я даже подергал себя за волосы на макушке. Увидел себя в отражении оконного стекла: стоит, покачиваясь, согбенный человек и тянет себя за волосы. То ли хочет вытащить из болота, то ли подвесить к потолку.

И то и другое я решил отложить на потом. Времени еще достаточно. А сейчас я собрался все-таки похоронить несчастного малыша-мотылька. Он так и лежал на пустом подоконнике. Сердце мое сжалось. Убийцу твоего я покараю. Лишь бы не сбежал жить к соседям. Вылив в рот несколько горьких капель из опустевшей бутылки, я положил мотылька на ладонь и понес к выходу. Я понятия не имел, где и как буду его хоронить. Выйду на улицу, а там разберусь. Может, закопаю его во дворе, где-нибудь под кустиком, запомню место, буду иногда навещать могилку. На улице давно стемнело, копать могилку было нечем, я пьянел все сильнее, отчего двигался медленно и неловко. Это все не имело значения.

С большим усилием втиснув ноги в ботинки, я вышел из квартиры. Лестница, казалось, стала в три раза длиннее. А ступеньки, наоборот, уменьшились, напоминая клавиши пианино. Может, это сон? Я то и дело оступался, путался в болтающихся шнурках, пару раз чуть не упал. Но один пролет с горем пополам преодолел. Немного передохнул. Кружилась голова. Хотелось водки. Вернусь с похорон, возьму у Павла бутылку. Лягу на кухонный диван, буду потихоньку пить в темноте и смотреть на звезды, пока в глазах не помутится и я к ним не улечу.

Это придало мне душевных сил. Я зашагал увереннее. Наверху открылась дверь квартиры, послышался женский смех, щелкнула зажигалка. Нога моя подвернулась, я сделал гигантский, неуклюжий шаг через три ступеньки, взмахнул руками, выронил мотылька и наступил на него. Некоторое время я стоял и смотрел на кончик своего ботинка. Мелькнула пьяная параноидальная мысль, что мотылек это сделал специально, назло мне. Я вытер подошву о ступеньку и пулей влетел в квартиру. Вся неуклюжесть куда-то испарилась. Я хлопнул дверью, промчался на кухню и застыл, тяжело дыша. Затем скинул со стола бутылку. Она укатилась в угол. Я перевернул стол, распахнул окно и стал двигать к нему диван. План был такой: выкинуть все к чертовой матери. Зачем? Это было не важно.

На кухню вбежал заспанный и перепуганный Павел с бутылкой водки в руке.

— Отец, что случилось? — спросил он, щурясь.

— Помоги, — ответил я. — Надо диван выкинуть.

— Для чего?

— Поставь водку и помогай!

— Куда поставить? Стол перевернут.

— Ага. Это я перевернул. На пол поставь.

— А где же ты будешь спать? И есть?

— Не буду я больше спать и есть. Мне это не надо.

Я поднял край дивана и стал затаскивать его на подоконник.

— Отец! Прошу тебя, успокойся!

— Я спокоен.

— У тебя пьяная истерика. Ты слишком много и долго пил, — сказал Павел и отхлебнул из бутылки.

— Хамишь! — ответил я.

— Вовсе нет. Говорю как есть. Я за тебя переживаю. Ты гибнешь.

«Переживаешь, что поить тебя будет некому», — подумал я злобно.

Диван уже наполовину торчал из окна.

— Ты можешь кого-нибудь убить, — сказал Павел.

— Ночь на улице. Все дома сидят.

— А если ты кошку убьешь?

— Какую еще кошку?

— Кошки любят гулять в ночи по улице.

— Что ты такое несешь, сынок?

— Сюда придут полицейские, увидят меня и схватят, вернут старухе. И я тоже погибну без водки.

— Мы уедем. Спрячемся.

— Куда? И как же папа?

— Гришу предупредим. Пусть с нами едет. У меня есть дача.

— Ты не рассказывал.

— Ну это не совсем дача. Маленький участок земли, а на нем вагончик. Я там, правда, не был лет пять. Может, он уже развалился весь.

— Далеко?

— У черта на куличиках. Часов пять ехать. Там никто нас не найдет.

— А магазины там есть? Водки можно достать?

— Водка есть везде, сынок. Где человек живет, там и водка есть.

Павел довольно умело меня заболтал, потом протянул бутылку. Я выпил, затем еще раз и понемногу успокоился. Вернул диван на место, закрыл окно, поставил стол.

— Извини, — сказал я. — Немного психанул.

— Нервный срыв. Бывает.

— Пора и правда прекращать и браться за ум.

— Отец, как же я рад это слышать! Лишь бы это не были пустые слова.

— Любой запой рано или поздно заканчивается. Или хорошо заканчивается, или плохо. Я не хочу, чтобы мой закончился плохо.

Павел выпил и немного помолчал.

— Все думаю, чем закончится мой запой.

В этот раз я промолчал, не стал давать пустых обещаний, что мы как-нибудь решим эту проблему. Даже мое будущее выглядело туманно, что уж говорить о будущем Павла.

На следующий день я добросовестно старался хоть немного очухаться. Ночь была непростой. Спал я урывками. Сны не снились. Я трясся и потел. Павел по чуть-чуть выдавал мне водку. Удалось продержаться до обеденного времени. Сложно устоять перед соблазном, когда рядом находится человек, который пьет без остановки. И запретить я ему, конечно, не мог. В общем, к вечеру я был уже на кочерге. Включил музыку на всю квартиру и танцевал, то и дело падая на диван. Павел заметно нервничал, но делал вид, что все в порядке. Я это видел. И чувствовал странное, гадостное злорадство. Впрочем, и небольшой стыд тоже. Но совсем уж небольшой. Почти незаметный. Павел пытался увлечь меня умными разговорами, но я особо не слушал и отвечал всегда одно:

— Выпивка еще есть?

— Есть, но мало осталось.

— Разберемся!

— Отец, ты все выпьешь, а мне ничего не останется. Но мне-то это действительно нужно, ты ведь знаешь!

— Разберемся!

— Ты все время это повторяешь.

— Значит, разберемся.

Я перестал сопротивляться. И снова радостно нырнул в запойное болото. Еще один день, потом второй, третий… Павел ничего не мог с этим поделать. Лишь послушно наливал мне каждый раз, когда я того требовал. В глазах его стояли слезы. Но мне было все равно.

— Отец, — сказал он однажды. — Если хочешь, ради тебя я тоже брошу пить.

— Тебе нельзя! Дурачком же станешь.

— И стану, и пусть!

— Ну нет, не для того я тебя спасал.

— Ты вместе с папой спасал, — напомнил Павел.

— Ну с папой, — отмахнулся я.

Между тем водка и правда закончилась. Теперь уже у Павла случилась истерика. Он бегал по квартире с учебником высшей математики и кричал:

— Я не понимаю ничего! Я начинаю тупеть! Что ты наделал?! Всю водку мою выпил!

— Ладно, схожу куплю.

— Вот и иди!

Я вышел на улицу и зажмурился от непривычного солнца. Оно напоминало горячую белую лампочку, светящую прямо в лоб. Хотелось зимы и снега, хотелось нырнуть в ночную метель и стать с ней одним целым. Лето мне не нравилось. Ничего мне уже не нравилось. Я добрёл до алкомаркета и накупил водки. Тут же открутил крышку с бутылки и сделал пять глотков. Кассирша укоризненно посмотрела на меня. Я собирался послать ей воздушный поцелуй, который, конечно, был ей не нужен, но лишь покачнулся и нелепо взмахнул рукой.

Неподалеку от дома я увидел жирного мужика, который недавно спустил на меня своего отпрыска. Он шагал навстречу, копался в смартфоне и на меня не смотрел. Я встал за куст, а заодно дернул водки. Подождав, пока он отойдет подальше, я вышел и встретил еще одного знакомца. Нарцисс был в гражданской одежде. Он вел за руку черноволосую девочку лет пяти в платьице и сандаликах.

— Здравия желаю! — сказал я зачем-то.

Не я, конечно, сказал. Водка сказала.

— Здравия желаю, — буркнул он.

— Как успехи?

Остановился и посмотрел на меня:

— Потихоньку. Мы знакомы?

— Вы приходили ко мне, пацана искали, помните? С участковым.

— Возможно. Мы тогда весь дом обошли.

— Вы подумали, что я писатель. У меня медвежья шкура лежала. Хотя она и сейчас там лежит. Это нам с женой на свадьбу тесть подарил.

— Угу, — сказал Нарцисс. — Вы что-то хотели?

— Да просто поздоровался. Как, кстати, поиски продвигаются?

— Парень, видимо, убит. Его мать задержали по подозрению. Теперь надо труп найти. Но это уже забота уголовного розыска.

Я слегка протрезвел от такой новости.

— У него мать нашлась? Надо же.

— Что значит «нашлась»? Она и не пропадала никуда. Сама же подала заявление на розыск.

— Старуха его мать? Ей же лет сто, наверно.

— Шестьдесят с чем-то. А если и сто? Что тут такого?

— Нет, ничего. Удивительное дело.

— Банальщина! — махнул рукой Нарцисс. — Наверно, надоел он ей, больной такой. Она его, например, задушила, а потом расчленила. Кстати, в ванной следы крови нашли.

Девочка внимательно слушала, задрав голову и приоткрыв рот. Нарцисс посмотрел на нее сверху вниз:

— Мороженое хочешь?

— Два. Одно белое и еще шоколадное.

— Ну пошли.

Я подождал, пока они немного отойдут, хватил водки и поспешил домой. Не терпелось рассказать обо всем Павлу. Он сидел на кухне и грустно смотрел в одну точку.

— Сынок, как ты? Еще в своем уме?

— Отец, — ответил Павел. — Почему у тебя нет телевизора? Мне вдруг захотелось посмотреть телевизор. Ты не мог бы купить?

— Ох, чуть не опоздал. Живо пей!

Он вздохнул и присосался к бутылке. Я тоже. Ноги вдруг ослабли. Я опустился на диван, закурил.

— Там паук бегал, — сказал Павел. — Прямо по дивану.

— Надо было убить его.

— Зачем?

— Потому что он крыса.

— Крыса? Паук — крыса? Это как?

— Ну, в смысле, он козел. Гнида, в общем.

Павел смотрел на меня глазами настороженного лесного зверька. Язык у меня заплетался, мысли слиплись в ком. Я хотел объяснить, что паук убил невинного мотылька, которого я успел полюбить, но смог лишь слезливо хмыкнуть и вяло махнуть рукой. Потом я вспомнил, что собирался сообщить Павлу какую-то важную новость. Вот только новость эта напрочь улетучилась из моей отупевшей, пьяной башки. Я нахмурился, пытаясь сообразить, что же такого важного хотел рассказать Павлу. Несколько раз пробормотал:

— Подожди, подожди, подожди…

— Отец…

— Мне надо вспомнить. Ага! Я встретил одного жирного мужика. Так, жирного мужика. А что еще?

Я услышал знакомый звук. Подобный звук когда-то нередко издавал и я сам, лишившись сына. Я как смог сфокусировал на Павле взгляд. Он плакал, закрыв лицо длиннопалыми ладонями.

«Пианистом мог стать», — пришла дурацкая мысль.

— Сынок, что с тобой?

— Ты ведь сам знаешь!

— Завтра я попытаюсь еще раз. Не получится завтра, попробую послезавтра.

— Ты только обещаешь. Но ты и не так уж виноват. Сложно не пить, когда рядом кто-то пьет. Мне нужно уходить.

— Ну куда ты сейчас пойдешь?

— Не сейчас. Но скоро.

В голове промелькнуло что-то важное, связанное с Павлом. Но ухватиться я не смог. Слишком много выпил.

— Посплю-ка я, сынок.

— Поспи.

— Не плачь больше.

— Я завидую, что ты можешь напиться до полусмерти, забыться, а я так не могу.

Он встал и вышел, захватив пакет с водкой. Я повалился на бок, а втащить ноги на диван сил уже не хватило. Мне вдруг почудилось, что я плыву на гигантском морском лайнере, в собственной каюте. За иллюминатором плещется бескрайний синий океан. Корабль мягко качается на его волнах. Но потом случился шторм. Меня закружило и стошнило на пол. Встать и прибрать за собой я был не в состоянии. Но зато смог пристроить ноги. Стало легче. Минут через десять меня вырвало еще раз. И я смог уснуть.

Как всегда‚ показалось, что прошло мгновение, когда я проснулся. На деле же была поздняя ночь. Я все еще толком не протрезвел, но уже мог более-менее ясно соображать. Вот только думать было не о чем. Вставать не хотелось. И некуда было вставать. Поэтому я просто лежал, ни о чем не думая, пока снова не уснул. Приснилось, будто я лечу в самолете. Других пассажиров нет. За иллюминатором простирается мрачный черный лес, словно из средневековой страшной сказки. В какой-то момент самолет начинает потихоньку разваливаться. Вот отлетела часть крыла. Затем рядом со мной вывалился большой кусок пола. Я зову на помощь. Появляется бортпроводница. Она ничего не замечает.

— Самолет сейчас весь развалится, — говорю я ей.

— Нет-нет, всё в порядке, — отвечает она без улыбки.

— Хера там! Посмотри вниз. В окно глянь. Крыло почти оторвалось.

— Нет-нет, все хорошо.

Сиденье подо мной начинает медленно сползать, я вываливаюсь в дыру, медленно пикирую на верхушки страшных деревьев и ору что есть мочи.

Собственный крик меня и разбудил. Было утро. Птицы уже проснулись и задорно щебетали. Впрочем, пение их звучало так, будто кто-то елозил железякой о железяку. Сердце стучало быстро и громко. Тело потряхивало. Я почти протрезвел и встречал очередной отходняк. Первая мысль была, конечно, о купленной накануне водке. Павел ее утащил. И я надеялся, что он не выпил все за ночь.

— Павлик! — позвал я. — Иди сюда! Мне плохо!

Он не отвечал. Я немного подождал и повторил. Он молчал и на помощь не спешил.

— Сынок, мне плохо! Выйди сюда, пожалуйста! Кажется, я умираю! И водку, водку принеси!

Тишина. Может, он ушел, как собирался? Лишь бы водку оставил. Немного подождав, я стал кричать и стонать, почти не изображая агонию. Надолго меня не хватило. От воплей бросило в холод. Потом в жар. Заколотило еще сильнее. Но надо было действовать. Я слез с дивана и поковылял в комнату, опираясь о стену.

Павлик сидел на полу, смотрел перед собой пустыми глазами и пускал слюни. Штаны его были спущены до колен, трусы, к счастью, нет.

— Сынок, — позвал я. — Мальчик.

Голос мой звучал как у полумертвого старика.

— Ыу-ыу-ыу, — отозвался Павлик.

Кажется, он обделался.

— Сынок! Что же ты наделал? Зачем ты бросил пить?!

— Ыу-ыу-ыу.

— Какой же ты дурачок!

— Пыр-пыр-пыр.

Новые речи. Может, понемножку стал умнеть и без водки?

— Я тебя спасу! Где наше бухло?

— Ыу-ыу-ыу. Пыр-пыр-пыр.

— Не волнуйся, сейчас все исправим!

Двигаясь с огромным трудом, я ходил по комнате и искал пакет. Много времени это не заняло. Тот стоял под столом. Находка, правда, меня не обрадовала. Все бутылки оказались пусты.

— Ты что, выпил все? — глупо спросил я.

Конечно, это было не так. Если бы он все выпил, то‚ скорей всего‚ не сидел бы сейчас, поглупевший и обосранный, а рассуждал о ядерном синтезе, причем на китайском языке. Несчастный дурачок все вылил, сложил бутылки в пакет, протрезвел и отправился в страну безумия. Правда, обо мне он позаботился. На столе стояла бутылка, в которой было грамм сто пятьдесят. Делить нечего. Я выпил, пустил слезу, удержал водку в себе и осторожно сел на стул. Дождался, пока трясучка отпустит‚ и сказал:

— Глупый и эгоистичный поступок, сынок!

«Чья бы корова мычала», — ответил в голове голос Павла.

— Ну ничего, разберемся.

Часы показывали половину восьмого. Ждать и ждать, пока начнут продавать алкоголь. К тому моменту и меня опять скособочит.

— Не мог оставить мне побольше, а?

— Ыу-ыу-ыу. Пу-пу-пу-пу.

— Ладно, поговорим, когда пьяный будешь.

Павлик шлепнул себя ладонью по лицу, повалился на спину и заплакал. Я присел на корточки рядом и стал утешать его:

— Не плачь, мой хороший, ты ведь обещал больше не плакать.

Павлик заревел пуще прежнего. Задрыгал ногами. От него ужасно воняло. Я вернулся к столу. Будь он маленьким, я бы, конечно, помыл его и переодел. Когда-то я менял сыну пеленки и памперсы. Но тут-то здоровенный парень. Другое дело. Может, Гришу позвать? Эта мысль меня рассмешила. Но веселился я недолго. Слишком мало выпил. Отходняк потихоньку возвращался. Я трясся, злился и поминутно смотрел на часы. Казалось, они встали. Зато Павлик успокоился и даже задремал прямо на полу. Я подложил ему подушку, накрыл одеялом и вернулся на свой кухонный диванчик.

А птицы так и верещали. Какое им было дело до моих мук?! Да и кому было?

Не скажу, что время до начала продажи алкоголя тянулось вечность. Ну, может быть, пару сотен лет. Когда пришел момент, я слез с дивана, нашел в себе силы заглянуть к Павлу, надел башмаки и поплелся в алкомаркет. День сурка. По пути мне в голову лезла всякая тревожная дичь. Алкомаркет закрылся. Или сгорел ночью. До следующего придется ползти целый квартал. Все равно что лететь к Сатурну. А может, с этого дня власти вообще запретили продажу любого алкоголя? Конечно, сухой закон — идиотизм. В России их было два. И оба погубили правителей. Но кто же в нашей стране учится на исторических ошибках? Это был бы эпохальный нонсенс.

Алкомаркет стоял на своем месте, не сгорел и не переехал. Бухло продавалось. Кассир с крашенными в бордовый цвет волосами и татуировками на руках заигрывал с девушкой. Она покупала скучную минералку и энергетический батончик. Я набрал водки, подавил желание тут же присосаться к бутылке, как к родной материнской титьке, подошел к кассе.

— Ого! — сказал кассир, глядя на бутылки.

Их было пять. Мое войско. Моя оборона.

— Что такое?

— Ничего. Даже завидую вам.

— Было бы чему завидовать, — пробормотал я и приложил карту.

Терминал выдал неправильный писк.

— Недостаточно средств, — печально вздохнул парень с волосами цвета марганцовки.

И он правда был искренне огорчен.

— Быть не может!

Я похолодел.

— Ну давайте еще раз попробуем. Подержите карту подольше.

Это, конечно, не имело смысла. Я знал. Но прилепил карту к терминалу и держал, слушая этот неправильный писк.

— Недостаточно.

— Сука, блядь! Это я не вам.

— Я понял. Давайте попробуем одну бутылку.

— Дело говоришь, сынок!

Ухмыльнувшись, он пробил одну бутылку. Я приложил карту. Мерзкий неправильный писк.

— Недостаточно средств.

— Сам слышу.

Я достал смартфон, открыл банковское приложение. Руки ходили ходуном. Смартфон чуть не улетел в лицо кассиру. На счете у меня осталось двести двадцать два рубля. Где-то я читал, что это ангельское число. Но что мне с этого толку?! Куда же пропали деньги? Может, меня обворовали? Конечно, обворовали! В этом самом алкомаркете. Точнее, сам я себя и обворовал.

— А что… — Слова спутались и застряли в горле. — Я откашлялся и повторил: — А что у вас можно купить на двести рублей?

— Если речь про алкоголь, то можно взять пива, например. Есть дешевое. Хватит на четыре бутылки.

«Хватит, чтобы вернуть Павлику интеллект говорящего попугая», — подумалось мне. А самому хватит, чтобы минут на тридцать привести себя в относительную норму.

— Крепкое! — сказал я.

— А, ну возьмите ноль двадцать пять водки. Самая дешманская стоит как раз двести рублей.

— Беру!

Он снял с полки плоскарик, пробил, я приложил карту и почувствовал что-то вроде счастья, услышав правильный писк.

— Хорошего дня! — сказал парень. — Заходите почаще.

— Да я и так тут почти поселился, — проворчал я.

Конечно, я не донес Павлу это жалкое количество водки. Выпил в два захода сам, едва очутился за дверью магазина. Зато придумал решение, как нам обоим сегодня напиться.

Я набрал Гришу. Абонент был недоступен. Сволочь! В такой момент! Но вдруг его убили коллекционеры за то, что он впаривал им китайские подделки? Я открыл мессенджер и написал ему короткое сообщение: «Срочно свяжись со мной!»

У кого еще можно попросить денег, я не знал. Как так получилось? И тут во мне заговорила водка, подсказав новую идею. Я набрал номер Вероники. Она ответила сразу, но молчала.

— Вероника, — сказал я. — Вы слышите?

Тишина.

— Это не мошенники. Это…

Я хотел сказать, что это звонит букинист, но вдруг забыл нужное слово.

— Я знаю, — подала голос Вероника. — Просто у меня рот занят сейчас.

— Чем? — спросил я глупо.

— Шаверму ем. Наконец-то вы заговорили.

— В каком смысле?

— В прямом. Звонили тут и молчали.

Я смутился. И водка не помогла.

— Как вы узнали, что это я звонил?

Она громко хмыкнула. И закашляла. Потом сказала:

— У меня из-за вас соус потек из носа.

— Простите.

— Да ладно уж! Я к вам заходила на днях. Закрыто было. Опять болеете?

— Немножко. Но дело не в этом.

— Что же может быть важнее здоровья? — спросила Вероника.

— Я нашел вашу книгу. Помните? Прямо сейчас ее можно купить.

— Где?

— У одного моего знакомого…

Я хотел сказать «букиниста», но нужное слово вспомнить все никак не мог.

— Он старые и редкие книги продает.

— Букинист? — сказала Вероника.

— Вот! Точно! Букинист! Но на вашу книгу есть еще один кандидат.

— Кандидат?

— Претендент, я хотел сказать. Мы прямо сейчас тут стоим втроем и ведем торг.

— Мне кажется, вы по улице идете.

Я зачем-то задержал дыхание.

— Слышу уличный шум, — сказала Вероника. — Птички поют, дети кричат. Машина проехала.

Мимо как раз громко протарахтела «газель» с надписью на кузове «Глушители. Быстро. Недорого».

Я выдохнул:

— Ну просто я вышел на улицу, чтобы позвонить.

— Понятно, сколько он хочет за книгу?

Я растерялся.

— А сколько вы готовы отдать?

— Две тысячи максимум. Книга, конечно, хорошая и очень редкая, но все, что больше двух тысяч‚ — грабеж средь бела дня. Да и две тысячи дороговато. Но что ж делать.

— Заберу за две.

— Хорошо. Когда сможете мне ее передать?

— Ну, может, завтра.

— Могу отдать вам деньги при встрече. Или прямо сейчас перевести.

— Лучше сейчас, — сказал я. — Можно по моему номеру. — И спохватился: — Это не потому‚ что я вам не доверяю. Просто сам сейчас немного на мели. Так-то я бы сам купил ее и подарил вам.

— Сейчас переведу, — ответила Вероника. — Напишите потом, что и как. И когда мне забрать ее.

— Обязательно!

Через пару минут она перевела мне деньги, и я побежал обратно в магазин. Не могу сказать, что я сгорал от стыда, и все-таки мне было крепко не по себе, что обманываю женщину, в которую немножко влюбился. Набирая водку, я утешал себя тем, что деньги обязательно верну, а еще во что бы то ни стало отыщу книгу и подарю ей. Как, кстати, книга называется? Ладно, с этим разберусь. Может, Павлик знает?

Когда я вернулся, он уже не спал. Бродил по квартире со спущенными штанами, скулил и размахивал кухонным ножом, будто саблей.

— Сынок, — позвал я. — Это я, твой отец. Сейчас я все исправлю.

— Иу-иу-иу.

Павлик расплакался и кинулся обниматься. Я его обнял, забрал нож и сунул в руки бутылку, из которой успел вылакать почти половину по пути из магазина.

— Попей, малыш.

— Ка-ка!

— Ты прав. Но тебе это нужно.

— Пыр-пыр-пыр.

Он уронил бутылку и убежал в комнату. Я подобрал, приложился и пошел следом. Павлик лежал на полу в позе эмбриона, сосал большой палец и вонял. Я опустился на корточки. Вспомнил, как когда-то кормил сына из бутылочки, улыбнулся и немножко прослезился. Выпил еще, еще и еще. Потом осторожно усадил Павлика, вытащил изо рта палец и сунул бутылочное горло. Он сморщился, закашлял, стал отворачиваться.

— По попе получишь ремнем, — сказал я зачем-то.

— Гу-гу-гу.

— Не спорь с отцом.

Мне удалось выпоить ему все, что оставалось в бутылке — примерно грамм двести. Павлик покраснел и стал тяжело дышать. В глазах была пустота. Внезапно я почувствовал страх. А что‚ если алкоголь перестал благоприятно действовать на него? Например, выработался иммунитет. И теперь он навечно останется узником собственного слабоумия. Чтобы успокоиться, я сбегал в прихожую и открыл еще одну бутылку. Выпив, подумал о Веронике. Страх сменился нежностью и стыдом. Но стыд я быстро прогнал при помощи трех больших глотков. Пришла решимость. Я все исправлю!

Из комнаты раздался слабый голос:

— Отец, ты там?

Дернул водки и вернулся. Павел по-прежнему сидел на полу, расставив ноги. Судя по глазам, он потихоньку пьянел, и разум его прояснялся.

— Мне очень плохо, — сказал он. — Дай.

Забрал бутылку и быстро высосал.

— Ты глупо поступил, очень глупо, — сказал я.

— Все из-за тебя. Ты виноват. Я же предупреждал. Если ты не бросишь пить, то брошу я.

— Только себе сделаешь хуже.

— И пусть! Что мне за радость видеть, как гибнет человек, которого я люблю, как отца. Лучше вообще ничего не соображать.

Поскольку я был пьян, а отходняк казался теперь чем-то далеким и неправдоподобным, я в очередной раз легко пообещал, что брошу пить прямо завтра.

— Ну ага! Так я и поверил.

— Увидишь! Тем более у меня завтра встреча с одной прекрасной женщиной. Надо быть в хорошей форме. Мне кажется, я немного влюбился.

— Поздравляю, — сказал Павел, поднимаясь. — Только не пойму, разве можно влюбиться немного?

— Ну мы еще мало знакомы. Вот узнаем друг друга получше…

Я ни капли не сомневался, что и Вероника желает узнать меня получше. Спасибо водке. Лучшее средство от сомнений, страхов и тревог. И худшее для всего остального.

— Я рад за тебя, отец. Мне тоже хочется влюбиться по-настоящему. Жаль, с Натали не вышло. Чем тут, кстати, воняет?

— А, это ты обделался.

— Кошмар какой! Ну и стыд!

— Да ладно, с кем не бывало!

— И с тобой тоже?

— Нет, со мной такого не случалось.

— А говоришь!

— Зато Гриша рассказывал, как однажды нассал в холодильник.

— Пьяный?

— А сам как думаешь?

— Водки у нас хватает?

— На сегодня точно хватит. Дальше — разберемся.

— Хорошо. Я буду пить, а ты нет. Завтра у тебя свидание.

— О чем разговор!

Павел ушел в ванную. Я поставил водку в холодильник, развалился на диване и закурил. От Вероники пришло сообщение. Она спросила, все ли в порядке. В этот момент я вдруг позабыл о книге и ответил, что все шикарно. Она спросила, во сколько и где мы завтра встретимся.

«Приходите ко мне в гости», — написал я и почувствовал легкую пьяную гордость, что избежал опечаток.

«К вам в магазин?»

«Ко мне домой».

Некоторое время она ничего не отвечала. Потом написала:

«Думаю, лучше мы встретимся у вас в магазине».

«Кстати, я все никак не могу придумать ему приличное название, магазину моему. У вас нет никаких идей?»

«Я зайду во второй половине дня», — написала Вероника.

Потом я вспомнил о книге, разозлился и расстроился. Достал из холодильника бутылку, налил. В этот момент пришел Павел.

— Отец, перестань, ты ведь и так пьяный.

— Я в беде, — сказал я.

— Что еще за новости?

— Нет, ты послушай!

Я рассказал про Веронику, обещанную ей книгу и мой подлый обман. Самому от себя стало тошно.

— Это был единственный выход, — сказал я. — Без водки нам обоим хана. А деньги кончились.

— Мне хана без водки, а тебе с водкой, — задумчиво произнес Павел.

— Ой, не нуди! — отмахнулся я. — Лучше скажи, что мне делать. Ты умный мальчик.

Павел налил и выпил.

— Есть два варианта, — сказал он.

— Так мало?

— Мало, — согласился Павел. — А еще они тебе не понравятся.

— Тогда лучше не говори. Сам что-нибудь придумаю.

Я стал размышлять. Получалось плохо. Единственное, что пришло в голову‚ — сказать Веронике, что я люблю ее‚ и предложить выйти за меня замуж. Она, конечно, будет в полном восторге!

Окурок обжег пальцы. Я кинул его в мойку.

— Ладно, какие там варианты?

— Можно просто исчезнуть на время. Она поймет, что ты ее обманул‚ и отстанет.

— Она меня возненавидит.

— Конечно!

— Я так не хочу. Это подло и трусливо.

— И поэтому есть еще один вариант. Встретиться с ней и во всем признаться. А дальше вернуть ей деньги либо выяснить название книги и отыскать ее.

— Уже лучше. Но я боюсь. И мне стыдно.

— Ну а как ты хотел? — сказал Павел.

— Я, между прочим, для тебя старался. Если бы ты не вылил водку, ничего бы этого не было.

— Отчасти ты прав, отец. Хочешь, я пойду с тобой и сам ей все объясню?

— Хочу, конечно! Но это не только трусливо, а еще и глупо. Придется мне.

Я подумал: «Может, пробраться ночью на рынок и поджечь свой контейнер? Веронике скажу, что ее книжка сгорела вместе с остальными».

— Что, — сказал Павел, — появилась идея?

— С чего ты решил?

— А ты так ухмыляешься…

— Плохая идея. Может, сказать, что я заболел? Отложить встречу? Я же и правда болею. Ведь алкоголизм — болезнь, верно?

Павел загрустил.

— Но не в твоем случае, — добавил я. — Ты уникум, помнишь?

— Или мутант.

— Вот еще! Глупости!

Мы выпили. Павел сказал:

— Потом-то все равно придется объясняться.

— Ты прав.

— Или исчезнуть.

— Нет уж.

— Позвони папе, займи у него денег. Если сразу ей предложишь вернуть долг, будет гораздо проще.

— Мой папа давно умер.

— От пьянства?

— Официальный диагноз — кардиомиопатия.

Я весь окостенел, выговаривая это слово. Да и то сумел лишь с четвертого раза.

— Понятное дело, — сказал Павел. — Я много читал об алкоголизме. Считается, что алкаши поголовно умирают от цирроза печени, а на самом деле от сердечной недостаточности.

— Папа мне даже наследства никакого не оставил. Одни долги.

— Ты любил его?

— Любил по-своему. Он весельчак был. Песни пел во сне.

— Не хочу, чтобы ты так же‚ как он‚ закончил.

— Я-то точно так не закончу, — сказал я.

Но никакой уверенности у меня не было, конечно.

— Надо только бросить пить, — сказал Павел.

— Жаль‚ это не работает. А было бы здорово. Тебе сто раз говорят, чтобы бросил пить, и ты — бац! — и бросаешь.

— Можно попробовать гипноз.

— Ну да, можно. — Я вяло пожал плечами.

— Кстати, я имел в виду папу Гришу. Займи у него денег.

— Точно! Как я сам не догадался. И вообще, он куда-то пропал.

Я позвонил Грише. Он ответил не сразу. Мне подумалось, что, увидев на экране телефона мое имя, он засомневался, стоит ли отвечать. Однако голос у него был веселый.

— Мы тебя потеряли с Павлом, — сказал я. — Куда пропал?

— Да дела все, дела, — ответил Гриша.

— И как идут?

— Да нормально, нормально.

— В гости к нам не собираешься?

— Пока нет.

— А денег мне одолжишь? Тысяч пять. А лучше десять.

Гриша немного покашлял. Мне не нравилась его неразговорчивость.

— Ты пьяный, что ли? — спросил я.

— Нет.

— Трезвый?

— Ну конечно!

И тут я услышал женский голос:

— Кто это звонит?

— По работе, — ответил Гриша и снова кашлянул.

— Все в порядке? — спросил женский голос.

— Да, все хорошо. Я уже заканчиваю.

— Эй, ты погоди заканчивать, — сказал я. — Денег одолжишь или нет? Я совсем на мели. Водка на исходе. Павлу скоро нечего будет пить.

— Давай потом это обсудим, — сказал Гриша.

— Почему не сейчас?

— Я очень занят.

— Бабой занят? Это ладно, я понимаю.

— Вот-вот. Хорошо. Позвони завтра днем.

— Завтра я на рынок собираюсь. Ты там будешь?

— Конечно, буду.

— Отлично! Тогда с утра зайду к тебе.

— Ага. Давай. Пока.

И тут же отключился.

— Ну как? — спросил Павел. — Порядок?

— Нормально! У папы там баба в гостях. Завтра даст мне денег.

— Ура! — сказал Павел, наливая. — И то, что у папы баба в гостях‚ — ура! И то, что он одолжит тебе денег‚ — ура!

Павел, конечно, говорил правильно. Однако мне почему-то было неспокойно. Чтобы прогнать ненужную тревогу, я налил и выпил. А потом мы стали репетировать объяснения с Вероникой. Ее роль, само собой, исполнял Павел. Я заранее мандражировал.

— Вероника, — сказал я и надолго умолк.

— Да, говорите, — ответил Павел писклявым голосом. — Что случилось?

— Нет, погоди. У нее не такой голос. У нее нормальный голос.

— Но я-то не знаю, какой у нее голос. А если бы и знал, вряд ли смог бы сымитировать.

— Говори своим обычным голосом. Но лучше молчи.

— Хорошо.

— Вероника! — Пауза. — Вероника! Видите ли… — Еще пауза. — Да блин!

— Не нервничай, отец! Все хорошо!

— Ага. Просто замечательно! Вероника!

Павел молча хлопал ресницами.

— Тут такое дело. Я вас обманул и пропил ваши деньги. Что вы на это скажете?

— Это как-то слишком, отец.

— Может, сказать, что мне срочно понадобилось купить лекарство? И ведь это правда.

— Это лукавство, отец. Ты должен быть честным от начала до конца. Сам увидишь, тебе от этого будет только лучше.

— Сомневаюсь я. Но ты прав. Вероника, милая! Нет, лучше не «милая». Хотя она милая. Вероника, можно вас поцеловать?

— Нет, — сказал Павел.

— А что можно?

— Можно отдать мне мою книгу, и я пошла.

— Сынок, это слишком жестко!

— Ты должен быть готов к любому повороту событий. Может быть, она придет не одна. А вдруг у нее есть муж или любовник?

Павел был прав. И я мгновенно скис.

— Книгу вашу я не купил. У меня был отходняк, надо было срочно купить водки. И я вас обманул. Но деньги я верну прямо сейчас.

Павел пожал плечами:

— Можно и так, конечно.

«Сраная водка, все мне портит!» — подумал я и налил.

— Вероника, милая, не злитесь на меня. Я не конченый человек. Я исправлюсь. Я обманул вас. Но это очень мелкий обман. Деньги я верну. И книгу вам отыщу. Как зовут вашего мужа? Леонард? Сочувствую.

Павел хмыкнул.

А потом вдруг случился скачок во времени. Кажется, прошла секунда. Только что я болтал Павлу всю эту дребедень, и вот уже сижу в своем контейнере, трясусь от страха, похмелья и жду, когда зайдет Вероника, чтобы казнить меня. Иногда время попросту исчезает. Я смутно помнил, как уснул накануне. Гораздо лучше помнил, как проснулся утром и похмелился, чудом удержав стакан в трясущихся руках. Пришел Павел с бутылкой и пожелал мне удачи. Я отхлебнул у него и поехал на рынок. В дороге я чувствовал себя неплохо. Но деньги закончились, отсроченный отходняк приближался, вся надежда была на Гришу.

Он был уже на месте.

— Тут вот какое дело, — сказал он. — Ко мне вернулась Раиса.

Это была его бывшая жена, по которой он все страдал.

— В который раз? — спросил я зачем-то.

— Это не важно. Важно, что в этот раз насовсем.

— Поздравляю!

Я хотел напомнить про деньги, но Гриша перебил:

— В общем, такая ситуация сейчас… Пусть Павел у тебя живет пока, ладно? А я буду приезжать. Ага?

— Да ради бога! — сказал я.

И снова хотел заговорить про деньги.

— Хорошо, — опять перебил Гриша. — Все-таки я люблю ее. Мне кажется, мы идеальная пара. И она так считает. Иначе бы не вернулась. Как думаешь?

— Ты прав, — ответил я, лишь бы отвязаться. — Гриша, одолжишь денег? Мы вчера договорились.

— Разве?

— Никаких «разве»! Ты сказал, что встретимся тут и ты мне денег дашь.

— Нет, я сказал, что мы это обсудим. Просто вчера неудобно было говорить. Ты ведь знаешь, как Раиса к тебе относится.

— Не знаю. Как?

Гриша отвел глаза.

— Ну она тебя не очень любит. Ты забыл?

— Наверно. Мне это неинтересно. Что там с деньгами?

Меня стало потряхивать.

— Я бы одолжил, правда. Но я сам на мели. Надо вывозить товар, искать помещение. А еще я Раисе шубу купил.

— На хрена ей шуба?! Тем более сейчас лето.

— Летом шубы дешевле. В общем, извини…

— «Извини»?

— Да, извини.

Я подумал, что‚ если расскажу ему свою историю про Веронику, это поможет. И рассказал.

— Извини, — повторил Гриша. — Хочешь, похмелю немного?

Он достал из-под прилавка армейскую флягу. Там было грамм сто коньяка. Я выпил все.

— Вот жопа! — сказал я.

— Ну а кто в этом виноват? — спросил Гриша.

Коньяк подступил к горлу, и я даже попытался вытянуть его назад в рот и выплюнуть в Гришу. Хотя он точно был ни в чем не виноват.

— Конь в пальто!

— Не злись, мы ведь друзья! Я всегда рад помочь тебе. И помогу! Но попозже.

— Ладно, Гриша. Я не злюсь.

Коньяк немножко подействовал, и мне даже захотелось обнять Гришу и похлопать по спине. В сущности, он хороший человек. Получше меня, может быть. Умеет вовремя останавливаться, когда пьет. Годами любит одну женщину. А я?!

В павильон зашел жирный мужик в мультикаме, купил саперную лопатку, флягу и тельняшку. Гриша распустил купюры веером и стал расхаживать перед прилавком и смахивать ими пыль.

— Это такой ритуал на привлечение покупателей, — сказал он. — Раиса научила. Она всякую магию изучает.

— Ладно, пойду я.

— Слушай. У тебя еще полно времени. Может, тоже наторгуешь и вернешь своей бабе деньги.

— Она не моя.

— Тогда вообще не переживай.

Но Гриша был прав.

Я пришел в свой контейнер, сел и стал ждать покупателей. Их все не было. Коньяк стремительно выветривался, и меня стало ощутимо потряхивать. Я подумал, что надо тоже провести магический ритуал, но для этого нужны были деньги. В кармане нашлось немного мелочи, рублей семнадцать. Я бросил мелочь на пол. Монетки укатились во все стороны. Может, это как-нибудь поможет?

Через пару минут зашла крупная дама лет шестидесяти, в огромной шляпе, похожей на летающую тарелку‚ и цветастом балахоне.

— Не подскажете, где-то тут неподалеку должна быть психиатрическая больница.

— Вам надо выйти с рынка и пройти немного вперед вдоль шоссе, — ответил я. — Хотите книжку купить? Сегодня скидки на все!

— Merci beaucoup! — ответила она и вышла, даже не взглянув на книги.

Затем в контейнер залетела жирная, зеленая, очень громкая муха. Жужжа, как мопед, она кружила над книгами. У меня не было сил, чтобы прогнать ее или попытаться убить. Впрочем, у меня и мухобойки-то не было. Муха заметила меня и прицепилась. Она садилась то на голову, то на руку, то на колено. Я матерился и дергался.

— Исчезни, сволочь! Я еще жив!

Она не отставала, и я смирился. Вяло подумал о самоубийстве. Второй раз за жизнь. Жаль, Гриша торгует фальшивыми пистульками. Будь у него настоящий парабеллум, я бы спер его, вернулся сюда и выстрелил себе в висок, украсив кровью и мозгами стопку журналов «Караван историй».

Следом за первой прилетела вторая муха. Они сцепились и шлепнулись на пол. Я швырнул подвернувшуюся под руку книгу. Мимо. Не разъединяясь, мухи снова взлетели, врезались в потолок и упали среди книг.

А мне становилось все хуже. К трясучке прибавился озноб. Я обхватил себя руками и держал, будто бы мог сам из себя сбежать. Когда придет Вероника, я не смогу сказать ни слова. Буду лишь мычать и лязгать зубами. Может, она меня пожалеет?

Зашел невысокий, толстый мужик лет пятидесяти‚ в белой рубашке с коротким рукавом, заправленной в серые широкие брюки, и сразу направился ко мне.

— Наконец-то вы пришли, — сказал он.

— Сегодня скидки, — ответил я, сделав усилие.

— Мне не надо. Я из администрации. Принес уведомление о выселении.

Он достал из кожаной папки листок и протянул:

— Ознакомьтесь и распишитесь.

Расписаться я не мог. Слишком сильно тряслись руки.

— В чем дело? — спросил чинуша.

— Можно потом?

— Я не собираюсь за вами бегать.

Сжав авторучку в кулаке, будто нож, я вывел какую-то закорючку. Мне показалось, этот мужик смотрит на меня сочувственно. Наверняка он понимал, что со мной творится.

— Вы не одолжите мне немного денег? — сказал я. — До завтра.

Он даже не спросил, сколько мне нужно.

— У вас еще задолженность по аренде за прошлый месяц.

И вышел.

Иногда время исчезает, особенно тогда, когда хочется его остановить. А когда хочется ускорить, перескочить на неделю, месяц или год вперед, в другую жизнь, оно останавливается. Сейчас время стояло. Я выполз на улицу и немного постоял у входа. Подумав, что своим видом могу отпугнуть потенциальных покупателей, заполз назад. Я стал молиться Богу, чтобы он послал мне что-то хорошее, обнадеживающее. Мне нужна надежда и небольшой шанс. Я исправлюсь, буду хорошим, верну все долги, начну ходить в церковь, брошу пить. Мне вдруг стало ужасно себя жалко, и я тихонько заплакал. Сказалась, конечно, и похмельная сентиментальность.

Кто-то зашел. Я утер слезы. Нет, это была не Вероника. Но я воодушевился. Бог услышал мои молитвы. Парня звали Виталий. Можно сказать, он был постоянным клиентом. И хотя заходил не часто, обычно пару раз в месяц, но всегда набирал много книг. На вид ему было не больше тридцати, но он носил усы, которые смотрелись немного нелепо. Он любил подолгу рыться в книгах. Иногда меня это слегка раздражало. Я, конечно, помалкивал. И сейчас был рад ему, его усам и тому, что он будет долго копаться.

— Давно не заходили, — сказал я.

— На днях заходил, было закрыто. Пришлось в центр ехать. Но удачно. Набрал кучу всего интересного. Тысяч десять потратил.

— А, — ответил я.

— Заехал купить берцы на осень, ну, думаю, надо и к вам заглянуть.

— Рад, — отозвался я, думая об упущенном барыше. — Смотрите сколько хотите.

Он стал рыться. И потратил на это вечность. Но не отложил ни одной книги. Я обратил внимание, что Виталий заметно поскучнел и потихоньку двигается к выходу. Может, предложить ему старинные порнографические открытки? Или попросить денег в долг? Например, под предлогом закупки новых редких книг.

— Мда, — сказал Виталий. — И то у меня есть, и это есть. А это мне не надо. Ладно, зайду еще как-нибудь.

Но он остановился.

— А это что? — И указал на клетчатую сумку, которую недавно притащил Печень.

— Новое поступление. Хотите, поройтесь.

— Да? Можно?

Виталий стал аккуратно выкладывать книги на пол. Он даже встал на колени. Я ни на что не рассчитывал и удивился, когда он принес стопку книг.

— Все-таки не зря зашел. Вот так повезло мне! Это редкие книги. Не издавались по двадцать-тридцать лет. Это Волкобойников, философ, отравился денатуратом в годы Первой мировой войны. А это Квадратов, футурист, никто его не помнит уже, умер в блокаду. А еще Херинг, его вообще сложно достать. Розенбом. Его, правда, переиздавали недавно, но без комментариев.

— Ага, ага. Я как увидел, понял: надо брать, — ответил я, пытаясь сообразить, сколько можно слупить денег.

— Тут цены не указаны, — сказал Виталий.

— Не успел. Сейчас соображу.

— Я могу зайти попозже. Только отложите их для меня.

— Нет-нет, сейчас решим. Зачем позже? Обидно уходить с пустыми руками, да?

От возбуждения у меня даже прорезался кавказский акцент торговца фруктами.

— Давайте торговаться, — сказал Виталий. — За все книги плачу полторы тысячи. Это хорошая цена. В драку их не разберут точно. Состояние у книг на четыре с минусом. А еще библиотечные штампы стоят.

— Две с половиной, — сказал я, решив на ходу, что две отдам Веронике, на остальные подлечусь.

— Потолок — две, — ответил Виталий. — И то многовато. Тем более я постоянный клиент. Заслужил скидку.

Он немного отодвинул книги и посмотрел на часы:

— Черт, на электричку опаздываю.

И сделал шаг назад.

— Хорошо. Две, — сдался я.

Виталий достал наличные.

— Как же я удачно зашел, — сказал он на прощание, потрогал кончиком языка усы и был таков.

Возникло ощущение, что он меня надул. Наверняка эти книги стоили дороже. Но электричка ушла вместе с ним, переживать было поздно. Я утешился мыслью, что теперь смогу рассчитаться с Вероникой и не придется рассказывать ей, что я алкаш, который обманул ее, чтобы приглушить отходняк.

Сунув деньги в карман, я стал ждать. В первую очередь новых покупателей. Никто не шел. Я уговаривал себя сидеть на месте и сохранить всю сумму в неприкосновенности. Но уже и сидеть стало тяжело.

«Белую горячку хочешь? — спросил внутренний голос. — Нет? То-то».

Однако я держался. Мысленно призывал Веронику поскорее прийти, забрать деньги и избавить меня от соблазна. Будь у меня молоток и гвозди, я бы приколотил себя к полу. Я попытался вздремнуть. Стоило закрыть глаза, в голове включился проигрыватель и заиграла дурацкая детская песенка «У дороги чибис». Кажется, последний раз я слышал ее еще в детском саду на каком-то праздничном утреннике. Мы, детишки, водили неумелый хоровод, то и дело спотыкаясь и наскакивая на соседа, а воспитательница играла на пианино и громко пела дурным голосом. Громкостью она компенсировала отсутствие слуха. Скрипел паркет актового зала. И мне наверняка уже тогда было тошно от всего, что со мной происходило. Я еще ничего не знал про алкоголь, а то бы уже тогда стал побухивать, не успев перейти в начальную школу. Про алкоголь я узнал года через три, когда папаша вернулся из колонии. Лет в десять выпил свой первый стакан портвейна. Как же меня потом выворачивало от него! Я дал себе слово, что больше никогда в жизни не возьму в рот эту гадость. И почему я не сдержал обещание?

Вероника пришла ближе к вечеру. Было начало седьмого, и рынок потихоньку сворачивал лавочку. После визита Виталия ко мне не заглянул ни один покупатель.

— Привет! — сказала Вероника. — Извините, задержалась. Я написала вам, что опоздаю. А вы не прочитали.

Я достал телефон и тут же уронил его. Поднимать не стал. Наверняка бы впечатался мордой в пол, если бы потянулся за ним. Что сказать? У меня не нашлось молотка с гвоздями, я не приколотил себя к полу. Я сползал в магазин, купил водки и к приходу Вероники успел вылакать пол-литра. Еще две бутылки по 0,5 ждали своего часа.

Вероника молча ждала.

Могу точно сказать, что в этот момент я испытывал к себе глубочайшее отвращение. Притом мне было очень хорошо. Я приоткрыл рот, чтобы сказать ей хоть что-нибудь, но, не придумав ничего, закрыл. Затем снова приоткрыл и закрыл. Несколько раз подряд. Наверное, это выглядело так, будто я хочу позевать, но никак не могу.

А она все ждала.

«Соберись, отец!» — раздался в голове голос Павла.

«Сначала я хочу выпить»‚ — ответил я.

«Ой, ну кто бы сомневался!»

«Стабильность!» — Я поднял вверх указательный палец.

Вероника удивленно посмотрела на него.

«Знаешь что, разбирайся тут сам, я — пас»‚ — сказал Павел.

«Пас».

А потом это слово прозвучало вслух.

— Что вы сказали? — Вероника немного подалась вперед. Но тут же сделала шаг назад. Видимо, ее голова погрузилась в невидимое густое облако моего перегара. — Так, — вздохнула она. — Понятно.

Она стала разворачиваться. Я знал, что больше ее никогда не увижу. Мой номер она занесет в черный список. В ее памяти я останусь жуликом и алкашом. Да и то ненадолго. Кому охота вспоминать жулика и алкаша?! Я собрал остатки воли и разума в кулак. Я встал. Я протянул в ее сторону руку, как Ленин, чьи посмертные речи никак не удавалось продать. Или что он написал? Я стиснул зубы и вытянул из памяти все заготовленные для нее речи. И я заговорил. Вероника стояла вполоборота и, кажется, внимательно слушала, нахмурив брови. Ничего еще не кончено! Ничего! Но она развернулась и пошла к выходу. А я вдруг понял, что говорю языком Павла, до того как он поумнел:

— Иу-иу-иу-иу! Пыр-пыр-пыр! Гу-гу-гу!

Когда она вышла, я тихонько зарычал от бессилия и врезал себе оплеуху. Вышло звонко. Я покачнулся, попятился, сделал несколько шагов вперед и со всей дури рухнул мордой в пол. Водка притупила боль физическую, но не душевную. Кажется, при падении я оторвал себе бровь и своротил на сторону нос. Текла кровь.

«Ай, да и хер с ним!»

«Тебе-то, конечно, хер. А мне?» — Павел был тут как тут.

«Не грусти, сынок. Все исправится. Надо только поспать».

И я закрыл глаза, успев пожелать себе никогда их больше не открывать.

Но, конечно, побыв сколько-то времени во тьме, я в очередной раз вернулся. Правда, глаз открылся только один. Я очень удивился, обнаружив, что лежу на своем кухонном диване. За столом сидел Павел и читал книгу. Чтобы привлечь его внимание, я застонал.

— Отец! Как ты? Я ужасно волнуюсь. Ты запретил вызывать скорую. Но я оказал тебе первую помощь.

— Я запретил?

— Ага.

— Глаз на месте?

— На месте.

— А бровь? Оторвана?

— Нет, просто там шишка небольшая. Точнее, большая. Принести зеркало?

— Пока не надо.

Я пощупал нос. Кажется, кожа была содрана, но сам он держался крепко. Что сказать? Бог бережет пьяных.

Павел встал.

— Я сейчас вернусь. Надо выпить.

— Здесь пей!

— Это будет тебя провоцировать.

— Это вообще не важно. Ты сам разве не понял?

— Ой, не знаю.

— Неси бутылку. Мне нужна дезинфекция.

— Я уже обработал все твои царапины, а к шишке прикладывал лед. И она стала меньше.

— Мой маленький Айболит! Неси водку!

Павел принес. Я осторожно сел. В голове все было вверх дном. Кажется, сотрясение я себе заработал. Но это не страшно. Несколько лет назад я мог стать кастратом, когда перелезал через островерхий забор ботанического сада. Не помню, зачем я туда полез. Нарвать редких цветов для какой-нибудь бабы? Возможно. Главное, что отделался лишь разодранными штанами, порезами на ногах и ушибленным плечом.

— Тебе сейчас не дам, — сказал Павел.

Это «сейчас» меня порадовало. Раз есть «сейчас», есть и «потом».

— Я и не прошу. Расскажи лучше, как я попал домой.

— Ты не помнишь?

— Стал бы я спрашивать?

— Но ты много разговаривал. И песни пел.

— Наверно‚ во сне. Это в моего папашу. А что говорил?

— Всякое. Про книги, про любовь. Еще матерился много.

— Это тоже в папашу. Матерился в смысле, а не про книги и любовь.

Я снова лег. Не могу сказать, что чувствовал себя плохо как никогда, но определенно мне было очень скверно. Опьянение (и давно) перешло в стадию тяжелого отравления. А тут еще расшибленная башка. И стыд.

— В общем, тебя привезла женщина.

Лежать я не смог и опять сел:

— Да что ты!

— Очень красивая. Полагаю, та самая.

— Какая?

— Которую ты обманул.

Я скривился. Бровь запульсировала.

— Зачем ты так говоришь?

— Но ведь это правда.

— Это временный обман. К тому же я с ней, кажется, объяснился вчера. Ладно. Рассказывай.

— Ну она приехала почти уже ночью и завела тебя. А мужик ее помогал.

— Ее мужик?

— Не знаю. Мне кажется, таксист.

— Что говорила? Нет, подожди, сначала налей.

— Раз так хочешь, сам и наливай, — сказал Павел голосом‚ полным детской обиды.

— Это я могу.

Я налил примерно сотку и выпил.

— Продолжай.

— Они тебя завели. И уложили. Она сказала, ты упал.

— А адрес откуда узнала?

Павел пожал плечами:

— Ты и сказал, наверно.

— Сомневаюсь. Я даже не мог сказать «мама». А ведь это самое главное, священное слово, сынок.

Я налил еще.

— Не для меня, — ответил через губу Павел.

Что-то важное промелькнуло в голове. Промелькнуло и исчезло.

— Дальше?

— Что «дальше»?

— Она говорила что-то? Спрашивала?

«Может, сказала, что влюбилась в меня с первого взгляда?»

— Да ничего такого. Спросила, родственник ли я.

— А ты?

— Сказал, что сын, — ответил Павел. — И знаешь, тебе это будет обидно, но мне стало стыдно.

— Мне самому стыдно. Дальше.

— Я предложил ей чаю. Она отказалась. А таксист в туалет попросился. Я впустил.

— В жопу таксиста!

— Он не смыл за собой. Хорошо, по-маленькому.

— Вспомни, что она еще говорила.

Павел посмотрел куда-то вверх, поднял плечи. И встрепенулся.

— А, самое-то главное. Она книгу спрашивала. Говорит, не отложил ли ты книгу для нее. Я сказал, что нет.

— Название!

— Какой-то Микаэль Херинг. Никогда про такого не слышал. «У последней ступени».

— Надо записать!

— Я запомню.

— Все равно запиши.

— Думаешь, я могу стать опять идиотом и забуду?

— Не спорь, Павел. Что за женские манеры?

Он пожал плечами и ушел в комнату. Я воспользовался и закинул в себя две порции одну за другой. Снова лег. Теперь меня трясло от нервного возбуждения. Милая Вероника! Она меня не бросила. Услышала, как я грохнулся, и пришла на помощь! Что за женщина! Я люблю ее! Женюсь! Брошу пить. Отрежу себе ногу, если она только того пожелает. Хотя, конечно, она вряд ли такое пожелает. Мне захотелось позвонить ей немедленно и все это рассказать. И книга! Эту книгу я для нее достану хоть с Луны.

Вернулся Павел.

— Записал на разных языках. На шести.

— Значит, больше ничего не было?

— Нет. Но мне кажется, это что-то значит. Раз она тебя привезла домой.

— Вот-вот!

Водка поставила меня на ноги и заставила расхаживать по кухне.

— Вот-вот! Вот-вот!

— Сочувствие — точно! Видимо, она очень добрая и сердечная.

— Брехня! То есть, конечно, так и есть. Но не только сочувствие.

— А что же еще?

«Как это «что»? Она влюбилась в алкоголика, влюбилась в мою опухшую рожу, мой перегар, влюбилась, что я ее обманул, влюбилась в мое свинское поведение. Это же как пить дать! Кстати!»

Я налил под укоризненным взглядом Павла. Впрочем, чуть-чуть.

— А она привезла мою водку? У меня там было две бутылки.

— Нет. Только тебя.

— В контейнере два пузыря стоят. Надо сгонять срочно!

— Отец, сядь. Сейчас четыре утра. И водка у меня есть. Достаточно.

— Откуда?

— Папа привез вчера. Еще до тебя.

— А говорил‚ денег нет.

— Он и мне так сказал. Но еще сказал, что должен заботиться обо мне. Раз ты не можешь.

— Предатель!

— Отец, не говори так о папе, пожалуйста! Я люблю вас обоих одинаково сильно!

— Хорошо, сынок! И я тебя люблю! И Гришу люблю. Хоть он и сволочь часто.

— А ты? — спросил Павел.

Я вздохнул:

— Чего уж, я сволочь похлеще его бываю. Кстати, ты знаешь, что к нему вернулась его бывшая жена?

— Да, он сказал. Он очень счастлив.

— Что думаешь?

— Я рад за папу. Буду рад, если и у тебя что-то сложится. Мне кажется, ты себя убиваешь пьянством из-за тоски и одиночества.

— Не так уж я и одинок. Ты у меня есть.

— Это другое. Тебе нужна настоящая любовь. И я же не буду с тобой жить до старости.

— Моей или твоей?

— И моей, и твоей. Отец, давай поспим немного. Я устал. Вчера занимался фарси, а еще высшая математика, астрофизика, экономика, «Улисс».

— Как тебе?

— «Улисс»? Может, я еще недостаточно умен для него? Я ничего не понял.

— Ты как раз достаточно умен. Ладно, давай поспим.

Павел встал, взял бутылку.

— Оставь, — сказал я.

Он вздохнул и оставил. Маловато, конечно. Я сунул бутылку в холодильник. Она мне понадобится чуть позже, днем. Сейчас и так хорошо. Погасив свет, я лег на диван и стал думать о Веронике. Мысли были приятные. Мы поженимся, да-да, мы поженимся. Или станем любовниками. Да-да! Все это что-то означает. Утром или днем я позвоню ей. Железный повод. Надо поблагодарить, что выручила меня. Позвать на свидание. Отлизать ей. Поганец, что еще за мысли? Ну а что, как иначе?

Я задремал. Приснилось, будто мне прислали президентскую грамоту и медаль как человеку, отважно и беззаветно ведущему борьбу с алкоголем путем его уничтожения. Медаль, правда, оказалась шоколадная. Я ее сразу съел. Грамоту положил на кухонный стол, и она к нему намертво прилипла.

Пришел Павел.

— Ты настоящий герой, отец!

— Знаю, знаю.

— Нет, правда! Тобой все гордятся.

— А Вероника?

— Она больше всех!

— Это хорошо. Я хочу быть с ней.

— И будешь!

Но проснулся я в дурном настроении и легкой панике. Я трезвел. Но быстро исправил недоразумение, допив водку из холодильника. И сказал себе, что на этом ставлю точку. Дальше — трезвость, дальше — важные дела, дальше — счастье с Вероникой. Аминь!

На этот раз снов не было. Меня разбудил Павел, звеня посудой. Спросонок я решил, что он уже разливает. Но он всего лишь собирался приготовить завтрак.

— Как ты себя чувствуешь, отец?

— Ох!

— Понимаю! И не предлагаю тебе омлет с помидорами, сыром и грибами.

— Не говори таких слов, меня тошнит.

— А голова?

— Болит, конечно.

Ну и‚ конечно‚ меня трясло, кидало в жар, я обливался вонючим потом и чувствовал, что в следующий момент произойдет что-то страшное. Например, на дом упадет самолет. Или случится землетрясение. Простой вариант — умру от сердечного приступа через несколько секунд. Три, два, один…

— Павел, водка же есть?

— Боюсь, скоро ты нас от нее избавишь.

— Нет. План такой. Ты мне выдавай по пятьдесят грамм в час. На сухую мне не соскочить. Я уже почти на том свете. У последней ступени.

— Знаю, знаю, — махнул кулинарной лопаткой Павел. — Я много всего изучил. Пока ты спал, я сходил в аптеку. Купил тебе кое-что.

— Ты один выходил на улицу?

— Ну да. Я же не идиот уже.

— Это опасно.

— Я маску надел.

— Лучше не рисковать.

— Помнишь, я говорил, что у меня тоже есть план?

— Не помню.

— Когда ты немного придешь в норму, мы пойдем к анонимным алкоголикам. Я узнал, они тут недалеко собираются в Доме культуры.

— Подходящее место. Но я вряд ли.

— А это не просьба, — сказал Павел, глядя мне в глаза.

— Приказ?

— Ты мой отец! Я о тебе позабочусь.

Он вышел и вернулся, вытирая губы.

— Накатил? А мне?

— Ты пойдешь или будешь упираться? Подумай о своей любви.

— Кстати, надо бы ей позвонить. И на свидание позвать.

— Идея хорошая. Но несвоевременная. Ты и так вчера сыграл в минус. Будет сложно. Тебе надо быть в лучшей форме.

— Дело говоришь, сынок!

От запаха еды меня затошнило. Я вышел из кухни, завернул в ванную. Из зеркала на меня глядела опухшая, разбитая рожа. На левой брови выросла слива. Вспомнились боксерские поединки, которые я‚ бывало, смотрел. Иногда вместе с Гришей, под пиво или портвейн. Однажды боксера так избили, что Гриша сказал:

— Глянь, у него вместо глаз две пизды теперь.

Я, правда, выглядел получше. Надолго ли? Умыв трясущимися руками свою страшную рожу, я вернулся на кухню, зайдя попутно в комнату. Поставил на стол бутылку. Павел перестал жевать.

— Спокойно, — сказал я. — Пятьдесят грамм в час. Но сначала сто.

— Мне двести. После еды я слишком быстро начинаю трезветь. Вся высшая математика коту под хвост.

Я разлил, и мы выпили, не чокаясь. Как только трясучка утихла, я закурил.

— Может, мне начать? — спросил Павел. — Вдруг сигареты на меня тоже как-нибудь правильно подействуют?

— Попробуй, — пожал я плечами. — Вдруг от курева сможешь бегать марафоны.

— Зачем мне марафоны? Моя сила здесь. — Он приставил к голове указательный палец, будто воображаемый пистолет.

Мне стало не по себе.

Павел закончил завтрак, помыл тарелку, выпил примерно сто пятьдесят и забрал бутылку.

— Через час принесу тебе пятьдесят.

— Ага. Только если я буду спать, не буди. Но посмотри, жив ли я.

— Господи, а если ты умрешь?

— Тогда вызывай труповозку. Нет, сначала Грише позвони.

— Налью-ка я тебе прямо сейчас, — сказал Павел.

И хоть я ничуть не манипулировал, но от лишнего полтинника отказываться не стал.

— Может, мне тут посидеть, присмотреть за тобой?

— Я тогда уснуть не смогу. Ты лучше через час выгляни.

А все равно не спалось. Я лежал на спине и смотрел в потолок. Время от времени закрывал глаза, но снова видел потолок. Минимум три дня я буду выплывать из этого говняного болота. Но‚ скорей всего‚ около недели. Лицо будет заживать примерно столько же. Чтобы полностью прийти в норму‚ понадобится недели две. Павел был прав, звонить Веронике сейчас — несвоевременно. Но ждать неделю или две — глупо. Она решит, что я все это время синячил без продыху. Так не годится. Закинуть удочку надо уже сейчас. Да и вообще мне не терпелось услышать ее голос.

Я достал из кармана штанов телефон, который удивительным образом умудрился не разбить и не потерять. А вдруг она мне звонила? Нет, не звонила. Может, написала? Нет, не написала. Значит, ход за мной. Только сначала надо накатить. Все, что я недавно выпил, лишь улучшило на какое-то время состояние. Мне же нужны были радость, вдохновение, полет.

Я позвал Павла.

— Что такое, отец? Тебе плохо?

— Плоховато. Принеси мне сто грамм.

— Я дам тебе пятьдесят грамм через час. Точнее, через сорок пять минут.

— Сынок, дай мне сейчас сто, а следующие пятьдесят дашь через два часа. А возможно, я даже и не попрошу уже.

Конечно, я бессовестно врал.

— Не очень мне это нравится, — проворчал Павел.

Но принес. Я встал и выпил.

— Теперь ступай‚ мой мальчик.

Он вышел, я закрыл дверь и позвонил Веронике. Я ни в чем не был уверен. Ответит? Не ответит? Заблокировала меня? Не заблокировала? Или вообще ответит ее муж, если он есть. Поразмышлять я не успел. Вероника ответила сразу. Я заволновался и сказал:

— Как хорошо, что вы ответили!

— А с чего бы мне не отвечать?

— Мало ли…

— Между прочим, вы должны мне деньги или книгу. По идее, это я должна вам названивать и переживать, что вы не ответите. Я и собиралась попозже. Когда вы в себя придете. Как самочувствие?

— Более-менее. Только лицо разбил. Но скоро заживет. Хотел сказать вам спасибо, что не бросили меня и домой проводили.

— Ох, да! Грохнулись вы знатно. А потом плакали.

— Не помню.

— Плакали, плакали, еще как! Мне вас очень жалко стало. Хоть от вас и разило за километр.

— Я что-то говорил?

— Вы меня замуж позвали.

Проклятая водка не действовала как надо. Я страшно смутился. Будь я пьянее, спросил бы тут же, на какую дату назначено бракосочетание.

— Ну что вы сопите? — засмеялась она. — Не волнуйтесь, я вам отказала.

— Рад слышать, — пробубнил я.

— Говорят, рынок ваш закрывается.

— Да. Примерно через месяц. Надо успеть немного поторговать, а потом съезжать куда-то, книги вывозить.

— Жаль.

— Но вашу книгу я найду. И деньги верну. Нужно немного времени. Совсем чуть-чуть. У меня есть связи.

Тут я не врал.

— Что же вы сразу ими не воспользовались?

— Ну, я был в таком состоянии…

— Да. Это называется запой.

— Откуда вы знаете?

— Простите, сколько вам лет?

— Сорок два.

— Мы почти ровесники. Успела всякого повидать.

— Это вообще был первый и последний раз.

— Ну-ну.

— Я уже протрезвел и больше не буду пить. Сейчас немного приду в форму и займусь вашим делом.

— Что ж, рада слышать. Не люблю, когда меня водят за нос.

— Этого не будет!

— Хорошо, выздоравливайте!

Разговор прошел хорошо. Так я подумал. Лег на диван, подложил руки под голову и погрузился в мечты. Большей частью эротического характера.

Вскоре пришел Павел с бутылкой.

— Ты не спишь? Я подумал, что все-таки налью тебе сейчас. Но только пятьдесят грамм.

— Ты очень добрый, сынок!

— Да просто знаю, насколько водка важна.

Он налил мне пятьдесят, а себе полный стакан.

— Слышал, ты разговаривал с кем-то.

Я сел.

— Да! Я позвонил Веронике.

— Все в порядке?

— Еще бы! А когда добуду ей эту сраную книгу и верну деньги, все вообще будет отлично.

— После этого она с тобой и распрощаться может.

Я скуксился.

— Это мы еще посмотрим.

Выпили.

— Нужно срочно прийти в форму. Как можно скорее!

— Может, капельницу?

— А деньги есть? Лучше сэкономим. И потом, меня накачают феназепамом, янтарной кислотой, я сутки просплю, и, если не помру от инфаркта во сне, меня все равно будет колбасить. Это я проходил уже.

— Как скажешь, отец. Кстати, янтарную кислоту я купил. А еще изотоники, ноотропы, чтобы мозги твои поскорее на место встали. Ты не обиделся?

— Насчет мозгов? Так ты прав. Они давно не на месте.

— Еще кое-что. Ты не думал провести интернет? Компьютер у тебя есть, к нему бы еще интернет. Я хочу еще поиграть на бирже. Много там не заработать, но что-то можно, хоть какую-то мелочь. К тому же это хороший опыт.

— Вызову мастера. Только деньги нужны. Компьютер, кстати, сломан давно.

— Я его починил, фигня!

— Умница! Вот бы хорошо мне уже завтра выйти на работу и торгануть как следует. А?

Павел пожал плечами:

— Хорошо-то хорошо, но вряд ли сможешь так скоро.

— Посмотрим!

Но он оказался прав. На следующий день я не помышлял даже о небольшой прогулке во дворе. Не скажу, что это был самый тяжелый отходняк в моей жизни, но в топ-5 он точно попал. Павел потихоньку выдавал мне водку, сбавляя дозу. Также в ход пошли некоторые препараты. Изотоники и ноотропы неплохо помогли. Через четыре дня я был близок к приличной форме. Водку уже не пил, а только смотрел, как ее хлещет Павел, и чувствовал отвращение к ней и жалость к нему. Пусть для него она и была спасением. Меня беспокоило, что с ним будет дальше. Сможет ли он выдержать этот марафон в течение долгих лет?

На пятый день я поехал на рынок. Павел обнял меня на пороге и сказал:

— Прошу, не пей!

Я пообещал не пить и был решительно настроен сдержать обещание. Гриша удивился, увидев меня на рынке. Я заглянул к нему первым делом.

— Ба! — сказал он.

— Что — ба? Больше нечего сказать? Ни разу даже не позвонил. А если я умер?

— Ты еще всех нас переживешь. Как Павел?

— Хорошо. Пьет и познает науки. Пока я валялся, он даже на улицу ходил. Хорошо, догадался надеть маску.

— Зачем? — спросил Гриша, вертя в руках китайский вальтер ППК.

— Что «зачем»?

— Я тут подумал. А что‚ собственно‚ такого? Он ведь совершеннолетний. Преступлений никаких он не совершил. Его не могут взять и насильно вернуть к старухе. Правильно? Что-то мы с тобой слишком перебздели. Точнее, ты.

— Я перебздел? Да это ты сам перебздел!

— Кстати!

Гриша вдруг навел на меня вальтер и нажал спусковой крючок. Пистолет издал громкий пердежный звук.

— Ничего штучка? Придумают же.

— Может, тебе игрушками торговать? — спросил я. — Взрослыми, например.

— Тоже подумываю. Раиса говорит, надо сменить направление. Есть более прибыльные варианты.

— Ага, ага. Меня никто не искал?

— Не-а. Но вчера тебе кто-то под дверь навалил кучу. Может, недовольный клиент?

— У меня нет недовольных клиентов, — ответил я.

— Это прекрасно. А кучу дворник убрал. Долго матерился. На тебя подумал, наверно.

— Ладно, я пошел работать.

И я пошел работать. Нужно было ударно поторговать. Правда, надежда вся была лишь на слепую удачу. Когда-то я активно занимался саморекламой, и это приносило неплохую прибыль. В моменты, когда не пил или пил мало. Потом стал пьянствовать гораздо больше и совершенно обленился. Как обычно, встав на путь трезвости и убедив себя, что это навсегда, я проклинал свою слабость, потерянные навсегда дни, пропитые деньги, не говоря уж о здоровье. Я злился и материл себя последними словами. Зайдя в контейнер, я даже отвесил себе пару оплеух. И почувствовал себя чуть лучше.

Покупатели не шли. Будний день, первая половина. Удивляться нечему. На месте мне не сиделось. Я решил расставить книги, как советовала Вероника. Хотя скоро мне предстояло сложить их все в коробки и куда-то вывезти. Я не знал куда. В квартиру мою они, может быть, и поместятся, но тогда квартира превратится в книжный склеп. Свободного места совсем не останется. Придется передвигаться исключительно боком. Я решил подумать об этом чуть позже. А пока заняться делом. Сначала я рассортировал русскую классику. Потом зарубежную. Работа спорилась, и настроение мое улучшилось. Я завел патефон и, расставляя книги, немного пританцовывал.

Зашли две девушки лет восемнадцати. У одной волосы были зеленые, а у второй розовые.

— Проходите, пожалуйста, — сказал я. — Не стесняйтесь. Ройтесь сколько захотите.

Они настороженно посмотрели на мое лицо. Оно немного зажило. Бровь почти вернулась на место, царапины выглядели не страшно. Но все равно видок тот еще. Чтобы не смущать их, я сел на свое обычное место. И увидел две бутылки водки, стоящие на полу. Ага, подумал я, ага.

Не могу сказать, что меня заколотило от соблазна, но что-то нехорошее я определенно почувствовал. Будто холодок пробежал по сердцу. Я вспотел.

«Надо вылить. Немедленно!»

«Это грех — выливать водку».

«Какая гадина оставила?»

«Ты и оставил. Забыл?»

Девчонки ушли, ничего не купив. Но меня это не волновало. Пришла страшная усталость, тоска, апатия. А лекарство — вот оно, прямо под ногами. Хотя это, конечно, самообман. Мне ли этого не знать?! Да только было что-то внутри меня сильнее этого знания.

Я позвонил Павлу.

— Чем занимаешься?

— Пью и читаю. Как обычно.

— Хорошо, хорошо. Слушай, что ты там говорил про анонимных алкоголиков? Я хочу сходить туда, чем быстрее, тем лучше.

— Ура, отец! — сказал Павел. — Я в тебе не сомневался. Ты сильный и разумный.

— Ну да, ну да.

— Пойдем завтра?

— Да, давай.

Я услышал, как горлышко бутылки звякнуло о рюмку. Павел наливал себе.

— Все, сынок, до вечера!

Стало полегче. Сначала я хотел засунуть бутылки в какую-нибудь пустую коробку и замотать скотчем, извести целый рулон. Но передумал. Пустая трата времени. Если припрет, никакая коробка со скотчем меня не удержат. Ничто не удержит. Однако я чувствовал, что мимолетный морок прошел. Вероника! Нельзя забывать о ней ни на секунду. Мысли о ней меня точно удержат.

Я вернулся к расстановке книг. И даже увлекся. Вспомнил, как арендовал когда-то этот контейнер, как раскручивал свой бизнес. Покупатели шли. Не могу сказать, что от них не было отбоя, но все равно я радовался. К тому же занимался я этим делом не столько ради денег, сколько для собственного удовольствия. Торчал тут почти без выходных. В скучные дни брал бутылку-другую портвейна и не спеша попивал. Сам себе хозяин. Правда, не заметил, как утонул. Но теперь я намеревался выплыть. Сколько раз намеревался. И всегда казалось, что теперь — точно. Но уж в этот-то раз — точно!

Пришел высокий и тощий мужик в кожаном плаще. Он долго вертел в руках «Некрономикон».

— Подделка ведь? — спросил он.

— Это называется репринт, — ответил я.

— Оригинал бы я купил.

— Оригинал бы и стоил в сто раз дороже.

— Я подумаю.

Чуть позже пришла расфуфыренная дамочка непонятного возраста. На ней была соломенная шляпа размером с поднос и цветастый балахон. Она спросила, есть ли детские книги. Я как раз собрал их вместе и расставил по алфавиту.

— Мне нужны нормальные советские, — сказала она. — Такие, как я читала в детстве. Современные — ужас. Недавно зашла в магазин. Знаете, что теперь продают для детей? «Невероятные приключения мистера Письки». Каково? «Большое какашечное путешествие». Нравится?

— М-да, жуть.

— Надо написать жалобу.

— На кого? На книги?

— Почему на книги? На тех, кто такое пишет и издает. Вы не согласны?

— У меня таких книг нет, — ответил я.

— Вот и хорошо. Потому я к вам и пришла. Читала отзывы в интернете.

Я подумал, что стоит вернуться к своим соцсетям, снова заняться саморекламой. Потом вспомнил, что скоро надо будет собирать манатки и подыскивать новое место. А денег нет. Видимо, придется бросить книжный бизнес. И чем я займусь? «Пьянством», — подсказал зловредный внутренний голос.

— Иди на хуй! — прошипел я.

Настроение совсем испортилось. Но чуть улучшилось, когда дамочка протянула мне стопку книг.

— Вот, прелестно! Буду читать. На неделю хватит. Когда у вас новые поставки?

Я вздохнул и сообщил, что поставок в ближайшее время не будет, как и моего магазина.

— Жаль, жаль!

— Следите за соцсетями. Я напишу, когда перееду.

— Хорошо, хорошо!

Насчет поставок я ошибся. Вскоре явился Печень и приволок две клетчатые сумки.

— Здорово, начальник! Накопал тут тебе говна всякого.

— Говно мне не нужно. И вообще я закрываюсь.

— Да слышал, — отмахнулся Печень. — Но это еще когда? Бери, может, успеешь продать. Зря я тащил?

— Ну оставь. Только заплатить сейчас не смогу.

— Вообще никак?

— Народу никого. И я болел.

Печень туберкулезно посмеялся:

— Ага, я тоже так болею, а выздоравливать — ну его на хер!

— Может, натурой возьмешь?

— В каком смысле?

Я выставил водку.

— Так-так, — сказал Печень похотливо. — Ну, здравствуй‚ родимая!

Когда он, довольный, ушел, я разобрал книги, немножко надеясь на чудо, что там будет этот гадский Херинг, но его, конечно, не было. Вообще же подборка оказалась неплохая. Может быть, и правда успею продать побольше и заработать на новую аренду. Только я пока что не представлял, где, что и за сколько смогу арендовать. Немалая часть жизни была связана с этим пропахшим книжной пылью и перегаром контейнером.

К вечеру покупателей стало больше. Люди возвращались с работы, заходили на рынок, чтобы купить что-нибудь к ужину. Некоторые заглядывали и ко мне. Удалось продать стопку глянцевых журналов, еще немного детских книг, штук пять детективов и столько же книг про попаданцев. Под конец рабочего дня заглянул Гриша:

— Как успехи?

— Могло быть хуже, могло быть лучше, — ответил я. — Но что-то заработал.

— Рад за тебя. У меня так же. Хочу пивка дернуть. Ты как?

— Издеваешься?

— Это же пиво всего лишь. Можешь нулевочки навернуть.

— Какой в ней смысл?

Я запер контейнер, и мы с Гришей зашагали к выходу с рынка.

— Такое дело, — сказал он. — Я скоро женюсь на Раисе.

— В который раз?

— Официально во второй. Я не смогу тебя пригласить, ты уж не обижайся. К тому же не пьешь.

— Я и не обижаюсь. Церемония-то не самая веселая.

— Ой, да ладно тебе! Я уверен, в этот раз все будет хорошо. Все-таки мы с Раей уже не такие молодые. Вряд ли она опять станет хвостом крутить.

— Дай-то бог!

— Но я бы хотел позвать Павла.

— Он обрадуется. Только водки запаси.

— Да это само собой. Думаю, что сказать Раисе, как его представить.

— Скажи, что твой помощник.

— У меня же нет никаких помощников.

— Ну скажи, что просто парень с рынка, продает женские трусы и лифчики.

— Видимо, так и придется.

Мы дошагали до бара.

— Точно не хочешь? — спросил Гриша.

Я разозлился:

— Слушай, у тебя раздвоение личности, что ли? Когда я пил, ты мне плешь проедал, что я пью, когда я завязал, ты меня в бар тянешь. Чего с тобой такое?

— Ладно, ладно, не заводись.

— Вообще я завтра собираюсь к анонимным алкоголикам.

— Ого! Это серьезно.

— Не знаю. Павел предложил. Посмотрю, что там у них, как устроено. Вдруг будет толк.

— Мне твой настрой нравится, — сказал Гриша.

— Это ладно. Хотел вот спросить, что ты думаешь насчет своих побрякушек. Куда вывезешь? Где торговать будешь?

— Что не успею продать, домой отвезу. Там не так уж много. Потом подумаю. Мы вообще с Раисой хотим в путешествие поехать. Сначала предсвадебное, а потом свадебное. А дальше… Скорей всего, брошу я это дело. Займусь чем-нибудь серьезным.

— Я вот думаю, как мне быть. Тоже, может, бросить все?

— Ты пока торгуй. А там придумаешь.

Подходя к дому, я обратил внимание на двух котов. Они стояли друг перед другом, выли и готовились к драке. Рыжий и черный. Спины их были выгнуты, шерсть стояла дыбом. Я закурил и стал смотреть. Черный издал особо свирепый вой и сделал маленький шажок вперед. Рыжий оскалил клыки. Я загадал, что‚ если он победит в схватке, в моей жизни все будет хорошо. Но схватка не состоялась. Из подъезда вышел старикан с французским бульдогом на поводке, пес залаял, и коты разбежались в разные стороны.

Я пошел домой.

Павел, вытирая полотенцем руки, вышел из кухни.

— Как ты, отец? Я приготовил ужин.

— Все в порядке, — ответил я, стаскивая башмаки.

— Удачный день?

— Неплохой трезвый день. Но есть не хочется.

— Я ведь старался, — сказал Павел печально.

— Хорошо, сынок. Я поужинаю.

— Только руки не забудь помыть.

Так я и сделал.

Павел приготовил пасту болоньезе. Кстати, ее любила моя вторая мимолетная жена. Готова была лопать на завтрак, обед и ужин, при этом совершенно не набирала вес. Как-то я сказал об этом Грише, а он ответил:

— У нее‚ наверно‚ солитер. Надо бы провериться.

Конечно, мы в тот момент были пьяные.

Павел поставил передо мной тарелку. И тут впервые, трезвым взглядом, я заметил, как он осунулся. Руки его чуть заметно дрожали. Кожа имела нездоровый вид, серая, как у покойника. И глаза. Они как будто остекленели и остановились на месте.

— Сынок, как ты себя чувствуешь? — спросил я.

Он вздохнул:

— Если честно, ужасно усталым. Я последнее время мало сплю. Да и сон нездоровый какой-то. Будто сознание теряю.

— Тебе надо хорошо поесть и как следует поспать, — сказал я очевидное.

Он положил мне целую гору пасты, а себе совсем чуть-чуть. Налил полный стакан водки и сразу выпил.

— Пять бутылок уже за сегодня, — сказал Павел. — Может, мне в цирке выступать?

Я не знал, что ответить‚ и зачем-то рассказал про несостоявшуюся кошачью драку.

— Кошки — это хорошо, — вздохнул он. — Завтра идем к алкоголикам? Ты не передумал?

— Идем, конечно.

— Они вечером собираются, в семь часов. Ты и на рынок успеешь. А если хочешь, то будь дома.

— Нет-нет, надо заработать денег, хоть сколько-то.

— Вкусно получилось? — спросил Павел.

— Да, очень!

Сам он ел будто через силу.

— Сынок, ты переутомился, — сказал я. — Только читаешь книги и водку пьешь.

— Бросить книги?

— На время.

— А чем я займусь?

— Тебе надо развеяться, переключить голову. Посмотри кино, сериалы.

— Боюсь, отупею от них.

— Водка не даст.

— А интернет?

— Завтра вызову монтажника. Еще гулять надо побольше.

— Но ведь опасно.

— Я тут подумал, ты ведь совершеннолетний, никаких преступлений не совершал. Какие к тебе вопросы? Живешь где захочешь и как захочешь. По большому счету, старуха ничего тебе сделать не может.

Упомянув старуху, я снова задумался. Что-то с ней было связано очень важное. Но что? Я уставился в одну точку, пытаясь вспомнить.

— Все не так просто, отец. Она ведь мой опекун. А я признан недееспособным.

И тут голос у меня в голове отчетливо произнес: «Она не опекун, она твоя мать, и она сейчас в тюрячке. Менты думают, она тебя убила и спрятала труп». Я вспомнил встречу с Нарциссом.

— Нужно будет доказывать обратное. Это не так просто.

Я издал овечье блеяние, испуганно глядя на Павла.

— Что с тобой, отец?

— А?

— Тебе нехорошо?

— Да. Нет. Хорошо.

— Ты весь побледнел.

— Правда?

Я выпил воды, взял себя в руки.

— Остаточное явление после запоя. И перец попал в горло.

— У тебя какой-то испуганный вид. Что-то плохое вспомнил?

Я надеялся, что водка не добавила Павлу способности читать чужие мысли. Почему-то я не мог рассказать ему про старуху. Я трусил.

— Все думаю о переезде. Куда-то надо книги сложить. А потом что — непонятно. Искать аренду? Или бросить это дело?

Внезапно я и правда опять озаботился своим ближайшим будущим, и старуха отошла на второй план. Что ж поделать, своя рубаха ближе к телу.

— Привози книги сюда, — сказал Павел. — Заодно и я почитаю что-то новое. Там ведь есть то, чего я не читал?

— Ага.

Первым делом почему-то вспомнился фальшивый «Некрономикон».

— Придется всю квартиру книгами завалить. Но на склад у меня денег не хватит. Конечно, я что-то заработаю, но все потрачу на хранение.

Я разболтался, стал рассуждать о возможных перспективах. Продавать книги через маркетплейсы? Открыть свой маленький магазинчик в каком-нибудь подвале? Павел внимательно слушал, но‚ судя по его осоловевшему взгляду, делал это с усилием.

— Все, сынок! — сказал я. — Иди отдыхать. Книжки сейчас не читай.

— Хорошо, отец. Только посуду помою.

— Посуду я сам помою.

Не знаю, хорошо ли он спал в эту ночь. Я же мучился бессонницей. Остаточное явление. И миллионы мыслей, в основном бесполезных. Но были и приятные. Например, о Веронике. Я все не мог решить, вернуть ли ей деньги сейчас или вместе с книгой, когда добуду ее. Я не сомневался, что обязательно ее найду. Это ведь не иголка в стоге сена. У кого-то она точно есть. Валяется на антресолях под слоем пыли. Говоря Веронике о своих связях, я не врал. Был один человек, который мог мне помочь. Назавтра я собирался ему позвонить.

Под утро я задремал, и мне приснилось, что я и есть этот етитский Микаэль Херинг. Но что толку? Собственных книг у меня не было. И писать я совершенно не умел. К тому же я оказался стар и немощен — трясущийся дед с клюкой и сгорбленной спиной. Возможно, конечно, гений. Но лучше быть молодым и здоровым гением.

Утром, перед уходом на рынок, я тихонько заглянул в комнату. Павел лежал на кровати под одеялом. Он услышал и сразу поднял голову:

— Доброе утро, отец! Ты уходишь уже?

— Да, пора.

— Ты позавтракал?

— Пока аппетит не очень. Может, на рынке что-нибудь слопаю.

— Хорошо. Не забудь, вечером у нас важное мероприятие.

— У нас?

— Именно! Я с тобой пойду.

— Но тебе же нельзя бросать пить.

— Это понятно. А вдруг узнаю что-то полезное для себя? Может, научусь пить меньше и не глупеть.

Я сомневался, что анонимные алкоголики смогут что-нибудь посоветовать на этот счет. Но промолчал.

Новый день на рынке ничем не отличался от предыдущего. Покупатели не торопились избавить меня от книг. Но кто-то заходил и что-то покупал. Я сделал несколько постов в своих полумертвых паблике и канале, а получил лишь комментарий от бота, рекламирующего клинику, в которой лечили ожирение. Ближе к обеду явился сумасшедший старик, который стал требовать подписать петицию за сохранение какой-то будки сторожа, построенной по рисункам то ли Репина, то ли Васнецова. Он назвал сначала одного, потом другого. Совал мне фотографию этой будки — по виду деревенский сортир.

— Купите книгу, тогда подпишу, — ответил я. — Кстати, у меня есть альбомы и Репина, и Васнецова.

Сумасшедший, конечно, ничего не купил, но попытался стащить финский эротический журнал.

Пришел Гриша.

— Обедать пойдешь?

Вид у него был мрачный.

В павильоне с узбекской едой мы купили по шаверме и тарелке бульона.

— Раиса вчера не ночевала, — сказал Гриша. — Говорит, была у матери.

— А ты сомневаешься?

— Не знаю. Не нравится мне это. Что ей там делать? Могла взять такси и приехать. Я бы сам за ней приехал.

— Спроси у матери.

— Старая ведьма не признается. Она меня терпеть не может.

— Кстати, о старых ведьмах.

Я рассказал, что старуха оказалась матерью Павла и сейчас ее задержали по подозрению в убийстве.

— Ну мать и мать, — пожал плечами Гриша. — Какая разница? Может, она его усыновила. А скоро ее выпустят. Трупа-то нет.

— Надо Павлу как-то сказать.

— А что сложного?

— Боюсь, он расстроится.

— Не запьет же.

— Может, вообще не говорить?

— Или говори, или не говори. Варианта два.

Гриша злобно жевал.

— Думаю последить за ней. И в телефоне покопаться.

— У тебя паранойя. Вы ведь только сошлись.

— А если у нее уже кто-то есть? Помнишь, работала тут Света, продавала всякую хуйню для рыбалки? У нее был муж и два любовника. А между делом потрахивалась с охранником.

— Стой, стой! Мою жену звали Света. Только не помню, что она продавала.

— Канцелярию, я помню.

После обеда я вернулся на пару часов в павильон, продал несколько дешевых книжек и поехал домой. Павел был наготове. Выглядел он гораздо лучше, чем вчера. Бодрый, веселый, порозовевший. То ли выпил слишком много, то ли‚ наоборот‚ сбавил обороты.

— Волнуешься, отец? — спросил он.

— Чего волноваться, — пожал я плечами.

Перед выходом Павел надел маску и сунул в рюкзак две бутылки водки.

— На всякий пожарный, — пояснил он.

— Может, не надо маску?

— Потом сниму. Мало ли что.

Я чуть было не выболтал ему новости про старуху и снова в последний момент струсил.

До ДК можно было дойти пешком минут за тридцать, но я вызвал такси. Мы залезли в салон. Павел вытащил бутылку, немного отпил.

— Вообще‚ это не то чтобы те самые настоящие анонимные алкоголики, какой-то наш аналог, — сказал он, стащив маску. — Называются «Русский — значит трезвый». Или наоборот?

Таксист хохотнул:

— Размечтались!

Когда мы остановились у входа в ДК, я понял, что совершенно не хочу туда заходить. Я вдруг ощутил себя социофобом. Стало невыносимо видеть незнакомых людей, слушать их, разговаривать с ними. Не самое подходящее качество для человека, занимающегося торговлей. В голову пришла опасная мысль попросить у Павла бутылку и хватить из нее для храбрости. Это, конечно, была бы страшная, можно сказать, самоубийственная ошибка. Чтобы отвлечься, я спросил:

— Как считаешь, сынок, вернуть Веронике деньги сейчас или вместе с книгой отдать?

— Еще неизвестно, когда ты сможешь найти книгу. Деньги лучше поскорее вернуть, — ответил Павел.

— Хренов Херинг, — проворчал я. — Кто он такой вообще? Откуда он вылез на мою голову?

— Зато ты познакомился с прекрасной женщиной благодаря ему.

— Пока это ничего не значит. Только мои дурацкие надежды непонятно на что.

Мы зашли в ДК. Павел спросил у вахтера, где нам искать алкоголиков.

— Общество «Трезвость»? Второй этаж, рядом с шахматистами. У них бумажка висит на двери, — сказал тот. — Помню, когда-то тут собиралось общество «Память». Были времена!

— Идем отсюда, — не выдержал я.

— Нет, нет, — сказал Павел. — Поздно.

На лестнице он остановился и снова достал бутылку. Я еле сдержался, чтобы не отобрать ее и не вылить себе в глотку. Я ворчал:

— Нет в этом смысла. Хренов Херинг. Откуда он вылез. Тоже мне…

— Не бурчи, отец. Расскажи лучше, что это за общество «Память».

Я вкратце рассказал, опять же стараясь отвлечься. И добавил.

— Это уже история все.

— А я подумал, это какое-то сообщество людей, страдающих амнезией или маразмом.

Алкоголики собрались в небольшом актовом зале. Они сидели кругом, человек семь. Павел зашел первым и громко поздоровался. Я промолчал. Встала молодая женщина.

— Проходите, присаживайтесь, — сказала она. — Вы первый раз?

— Ага. Мой отец хотел с вами познакомиться.

Мы сели. Я немножко отодвинул стул назад.

— Меня зовут Ирина, — сказала женщина. — А вас?

Павел назвался. После паузы я тоже пробурчал свое имя. Она несколько раз переспросила. И я повторял, добавляя громкость.

— Расскажите про себя. Или, может, хотите пока просто послушать?

— Пока просто послушать.

Я разглядывал собравшихся. Обычные люди. Лишь один, сидевший со мной по соседству‚ по виду был явный алкаш: одутловатое лицо, заплывшие глаза, неряшливая одежда. Мне показалось, от него несет свежим перегаром. Рядом с ним сидела женщина и держала его за руку, будто не давая сбежать.

Понемножку я освоился, но никаких особых чувств от того, что нахожусь здесь, не испытывал. Может, надо было привыкнуть? Познакомиться с этими людьми поближе, ходить почаще. Пока я сомневался, что снова сюда приду.

Рыжий мужик поведал, что бороться с тягой к спиртному ему помогают пельмени. Павел наклонился ко мне и прошептал:

— Может, рассказать им мою историю?

— С этим точно не спеши.

— Думаешь, не поверят?

— Они решат, ты над ними издеваешься.

— А если курицу, а не пельмени? — спросила рыжего соседка.

— Не пробовал. Я люблю пельмени.

— Как же пельмени без рюмахи? — насмешливо сказал одутловатый забулдыга.

Женщина шлепнула его по руке.

— Аркадий, сколько дней вы уже трезвый? — спросила Ирина.

— Четвертая неделя, на рекорд иду.

— Вам помогают тренинги?

— Мне торпеда помогает. Помирать кому охота?

— А ты вшивал или глотал? — спросил рыжий.

— Проглотил, — поморщился Аркадий.

Я посмотрел на часы. Времени прошло всего ничего. И желание сбежать становилось только сильнее. Я пытался придумать предлог. В голову не приходило ни одной полезной мысли, кроме имитации сердечного приступа. Неожиданно меня выручил Павел, хотя, конечно, сам того не планировал. Наивный, непосредственный мальчик. Со спокойным видом он достал из рюкзака бутылку, не спеша открутил пробку и стал пить из горла. На него все уставились.

— Что вы делаете? — спросила Ирина сквозь зубы.

— Пью, — ответил Павел. И спохватился: — Ой, простите! Мне просто это необходимо, понимаете? У меня такая ситуация…

— Бля, молодец! — сказал Аркадий.

— Все зависимые думают, что им это необходимо. Я так же думала несколько лет назад.

— А вы тоже алкоголичка? — спросил Павел.

— Никогда такого не делала, но я прошу вас уйти.

— Валим! — сказал я и зашагал к выходу.

Павел был подавлен. На улице он заплакал, опять достал бутылку. Он пил и плакал.

— Какой я дурак! Совсем забылся. Даже не подумал, как это будет неуместно.

— Сынок, не переживай. Они же не знают твою ситуацию.

— Мне понравилась эта женщина. Я даже хотел с ней поближе познакомиться.

— С тобой ей будет сложно. Ты пьешь, она нет, но наверняка хочет.

— Я монстр! — сказал Павел.

— Глупости не говори. Ты добрый, наивный мальчик.

— Может, я жертва какого-то эксперимента? А вдруг моя мать что-то принимала во время беременности?

— А ты ее хоть немного помнишь?

— Совсем смутно. Что-то размытое. От нее пахло уксусом.

Павел остановился и о чем-то задумался.

— Вызвать такси или пешком пройдемся? — спросил я.

— А? Что? Прогуляемся. Надо голову проветрить. Жаль, я не умнею от чистого свежего воздуха. Я бы жил в лесу, и дело с концом.

Мы возвращались пешком. Павел все помалкивал, погруженный в свои мысли. Я пытался найти подходящий момент, чтобы сказать ему про старуху, но его не было. И я продолжал трусить.

Не могу сказать, что меня вдруг посетило какое-то предчувствие. Скорей обычная тревога. Мы шли через двор дома. Я старался идти побыстрее, а Павел еле плелся, глядя себе под ноги. Он был без маски.

Раздался крик:

— Караул!

И снова:

— Караул!

Я огляделся. К нам бежала старуха. Никогда в жизни не видел, чтобы старухи так резво бегали. Я даже рассмеялся. Павел продолжал плестись.

— Караул! — проорала старуха в третий раз. — Стоять!

— Сынок, идем скорее! — Я схватил его за руку.

— А?

Он пришел в себя и увидел старуху. Та была уже близко. Она размахивала мусорным пакетом, будто пращой. Павел побледнел. Показалось, он даже уменьшился в размерах.

— Не бойся, она тебе ничего не сделает, — сказал я.

— Иу-иу-иу, — издал Павел. — Пыр-пыр-пыр.

— Едри твою мать! Ты поглупел от страха! Живо пей водку!

Он не шелохнулся. Я залез в рюкзак, вытащил бутылку.

— Стоять! — прохрипела старуха.

И остановилась, дыша, как астматик. В панике я сделал из бутылки большой глоток. Потом попытался влить и Павлу. Он не реагировал. Водка просто вытекала у него изо рта.

— Ты! — Старуха наставила на меня кривой палец с желтым ногтем. — Похититель! Педофил! Я так и знала! Милиция! Полиция!

Орала она не хуже, чем бегала. А потом начала драку. Мусорный пакет прилетел в голову, сразу лопнул и вывалил мне на плечи и за шиворот очистки, бумажки, консервные банки. Старуха наставила газовый баллончик.

— Мать, — сказал я. — Какие проблемы?

— Молчать, скотина! Павик, ко мне!

Павик!

Павел подошел к ней и встал рядом, склонив голову.

— Сынок! Не ходи с ней.

— Сынок? Какой он тебе, к хуям, сынок?

— Она тебя угробит.

Павел посмотрел на меня пьяным, испуганным взглядом.

— Должен, — ответил он. — Не могу.

— Да что она, загипнотизировала тебя, гнида старая? Вспомни Достоевского! «Преступление и наказание»!

Он заплакал. Старуха держала его за руку и отступала, продолжая целиться из баллончика.

— Ты совершеннолетний. Ты не обязан с ней идти.

— Я слабоумный.

— Да ни хуя ты не слабоумный! Она тебя таким сделала.

— Слушай, козел вонючий! Мальчику шестнадцать лет. Ты понял?

— Быть не может!

— Будешь отвечать за растление.

— Какое растление, дура?! Я его спасал от тебя!

— Теперь себя попробуй спасти.

Мы так и шли через двор до их подъезда: они — отступая, я — наступая. На нас смотрели. Я не знал, что делать. Звать прохожих на помощь? Звонить ментам? Бессмысленно. Попробовать выбить баллончик? Шансов было мало.

— Отец, — сказал Павел. — Иди домой. Мы проиграли.

— Видишь?! — закричал я. — Он нормальный!

Старуха никак не отреагировала.

— Да посмотри же на него, сука безмозглая!

— Иди, — повторил Павел.

Я совсем растерялся и остановился. Но тут же нашелся:

— Павел, она твоя мать!

— Я уже догадался. От нее уксусом пахнет.

— А тебе правда шестнадцать всего?

— Если честно, я не помню. Мне казалось, я постарше.

— Молчать, оба! — сказала старуха. — Ты будешь наказан!

— Я или он? — спросил я.

— Он. Но и до тебя доберусь.

— Вот же ведьма!

Они остановились у двери подъезда. Старуха выпустила руку Павла и стала рыться в кармане.

— Беги, — сказал я полувопросительно.

Павел отвернулся. Она достала ключи, приложила кнопку к домофону. Они исчезли. Потоптавшись, чувствуя себя дураком, плохо соображая, я куда-то пошел. В руке у меня была бутылка водки. Пришла запоздалая идея, что надо было швырнуть ее старухе в морду. А что Павел? Почему он так испугался, пошел к ней, как кролик в пасть удаву? Или дело в том, что она его мать? Пусть мать, но ведьма! Я ничего не понимал. Надеялся, что, пока он пьяный и вменяемый, сможет как-то выбраться. Может, объяснит ей всю ситуацию. Или она и так знает? Она ведь даже не удивилась его нормальному поведению. Или она сама слабоумная?

Придя домой, я позвонил Грише и все рассказал.

— Так, — сказал Гриша. — Что предлагаешь?

— Не знаю. Думал, ты предложишь.

— А я тоже не знаю.

В общем, мы оба не знали. Наверно‚ никто не знал. Даже паук, убивший мотылька. Он как раз выполз из своего убежища и бежал через кухню. Я стащил тапок, замахнулся. Но, замерев, дождался, пока он спрячется. Совершенно расхотелось убивать его. Какой в этом смысл? Кому от этого станет лучше?

— Надо все обдумать, успокоиться, — сказал Гриша.

— А ты волнуешься?

— Ну неприятно все это, конечно.

— Ага.

— Но вариантов не вижу.

— Менты?

— Пф-ф. Она же его мать. А нас еще и привлекут. Мы ведь его вроде как украли. И поили. Вообще, главное, что он жив и здоров.

— А еще трезвый и слабоумный.

— Что ж тут поделать.

— Ждать? — спросил я. — Может, она его выведет опять, а тут я с водкой.

— Видно будет. Ты завтра на рынке появишься? Поговорим еще. Все, Раиса пришла.

Гриша отключился, не дав мне ответить.

Я не мог найти себе места, хоть и сидел, не двигаясь, на диване. Я ждал, что придет полиция. Никто не пришел. Я стал пить водку, но не пьянел. И умнее не становился. Наоборот, тупел, хоть и чувствовал себя совершенно трезвым. Время от времени поглядывал в окно — ни старухи, ни Павла на поводке у дерева. Я вспомнил его последний совет и перевел Веронике деньги. Примерно через полчаса от нее пришло сообщение: «Спасибо!»

Я немного приободрился и написал ей, что книга уже почти у меня в кармане и это будет мой подарок ей. Она прислала смайлик. Я почувствовал себя гораздо лучше.

У меня был близкий приятель по имени Яша. Думаю, один из старейших книжников города. Кажется, он начал заниматься этим делом чуть ли не в конце сороковых годов — покупал, продавал, коллекционировал. Ему было хорошо за восемьдесят. Собственно, он и приобщил меня к книжным делам. Давно. Тогда я был студентом, пытался выучиться на искусствоведа. Яша приходил в Академию художеств и продавал студентам редкие альбомы с картинами художников. Так мы познакомились. Я купил у него на все свои деньги редкий альбом с картинами Отто Дикса. Но всерьез в итоге увлекся именно книгами. Яша помогал мне советами и в поисках редких изданий. Я нередко бывал у него в гостях. Он жил в старой пятикомнатной квартире. Книги там лежали повсюду, полок и шкафов не хватало, чтобы все вместить. Он избавлялся от вещей, одежды, всего, что занимало лишнее место. Я почти не сомневался, что Яша знает про Херинга и поможет найти его книгу. Или она есть у него самого. Единственное, что меня беспокоило, — я потерял его из виду в последние пару лет, точнее, сам потерялся. Я боялся, что его уже нет на свете.

Звонить было стыдно и страшно, но что еще оставалось делать? К тому же, кроме книги, я рассчитывал на ценный совет.

Яша не умер. И звучал довольно бодро. Я на всякий случай назвался.

— Пароль, — ответил он.

— Какой еще пароль?

— Скажи пароль, чтобы я знал, что ты — это ты.

— Не знаю я никакого пароля. Ты мне не говорил.

— Все знают, а ты не знаешь?

— Вот именно. Откуда мне знать? Яша, не дури, у меня к тебе дело.

— Важное?

— Очень важное.

— Ну так бери и приезжай. Если ты — это ты, то знаешь, где я живу.

— Когда тебе удобно?

— Да хоть сейчас.

— Время-то уже позднее.

— Ну, значит, приезжай, когда для тебя оно будет не позднее. Я дома.

Он отключился. Пароль меня насторожил. Но, возможно, его замучили звонками телефонные мошенники. Тогда все объяснимо. Вначале я собирался поехать к нему завтра, но теперь не мог ждать. Этот дурацкий день требовалось закончить на чем-то хорошем. Я был уверен, что так и будет. Я вызвал такси и по пути ужасно злился, что нам приходится тормозить у каждого перекрестка на красный свет. Светофоры будто сговорились. От нетерпения я ерзал, то и дело сползал на сиденье вниз, тут же выпрямлялся. Водитель недовольно сопел. Мне же хотелось, чтобы он нарушал правила и гнал на предельной скорости. Я убедил себя, что‚ как только (сегодня же!) решу проблему с книгой, история с Павлом тоже немедленно разрешится самым наилучшим образом. Яша поможет мне в обеих ситуациях.

Он открыл дверь и оглядел меня:

— Это ты звонил?

— Ну конечно, я!

— Входи, чего стоишь.

Я вошел и, как обычно, утонул в запахе старых книг и книжной пыли.

— Обувь не снимай. Хотя лучше сними. Баба будет гундосить, что натоптано.

— Какая баба? Ты что, женился?

Яша посмотрел куда-то в угол, развернулся и поковылял на кухню. Не могу сказать, что он постарел за время, что мы не виделись. Кажется, он всегда выглядел одинаково: невысокий, сутулый, с маленькой лысой головой и большими, удивленными глазами. Черепаха, лишившаяся панциря.

Я вышел следом на кухню. Книги лежали под столом, на подоконнике, на холодильнике, в посудном шкафу.

— Так что за баба? Ты женился, говорю?

Яша раздраженно отмахнулся. Поди пойми, что это означало.

— Как вообще поживаешь?

— Хорошо.

— Ты уж извини, что я долго не объявлялся.

— Долго? Сколько?

— Да пару лет. Мне стыдно. Вот появился‚ и сразу с делом.

— Дело — это хорошо, — сказал Яша. — Пустая болтовня кому нужна?

Я сел напротив. Он показал на стул:

— Вот тут сидел Бродский и плакал.

— Да, ты рассказывал.

— Когда?

— Ну пару раз, точно не помню уже когда.

— Он порнографию любил.

— Правда? Надо же, этого я не знал.

— Ты снял обувь?

— Снял, чтобы твоя баба не ругалась.

— У меня нет бабы. Она приходит убираться и готовить.

— Соцработник, что ли?

Яша пожал плечами:

— Минетчица и воровка.

— Откуда ты знаешь?

— А что, не видно?!

— Ладно, надеюсь, она не только ворует у тебя.

— Что ты хочешь? — спросил Яша.

— Мне нужна одна редкая книга. Ты наверняка знаешь. Автор некий Херинг. Ну, знаешь?

— Кажется, у меня был одноклассник с такой фамилией, венеролог. Он лечил триппер одному адмиралу, а потом в Данию переехал.

— Вряд ли это он.

— Может, и не он. А ты, кстати, кто?

Я заглянул Яше в глаза и увидел хорошо знакомое выражение. Похожее было у Павла, когда он не пьянствовал.

— Как ты себя чувствуешь?

— Ты Андрей?

— Нет.

— Мой племянник Андрей.

— Я не твой племянник.

— Шота?

— Кто?

— Ты насчет «Волги»? Я говорил же, что не куплю. На черта мне «Волга»?

— О господи, Яша!

Я слегка сполз со стула, на котором плакал Бродский.

— Немного забывчивый стал.

— Да уж вижу.

— Так что ты хотел?

— Книгу некоего Микаэля Херинга. Ты про такого знаешь?

— Ну конечно!

— И?

— Что «и»?

— Где мне ее достать? Книгу. У тебя есть? Я куплю.

— Я не продаю больше книги. В деньгах начал путаться.

— Можем поменяться.

— На что?

— На что угодно. Я тебе привезу целый грузовик. Выбирай. Или забирай весь. Только скажи, есть ли у тебя Херинг?

— Есть.

— Хорошо. Ты помнишь, где он находится?

— В Дании, я же сказал.

— Не тот, который венеролог. А тот, который книгу написал.

— Так он и написал наверняка.

— Пусть так, допустим, — сказал я. — А где тогда стоит его книга?

Яша надолго задумался. Или слегка задремал. Я зачем-то несколько раз кашлянул. Окликнул его.

— Да, — сказал он. — Надо на букву х смотреть.

— А где смотреть?

— Среди книг, конечно. Ты что, дурак?

— Я уже и сам не знаю.

— Ну чего сидишь? Иди и смотри.

— Они хоть по алфавиту?

— У меня все точно.

Без особой надежды я пошел искать. Но тут же прекратил. Книги оказались все перепутаны; стояли не только не по алфавитному порядку, даже не по темам. Возможно, Яша и правда пытался их расставить, но разум отказался слушаться.

Я вернулся.

— Что, нашел? — спросил он.

— Нет. Там все перемешано.

— Да быть не может! Кто-то там рылся без меня. Наверняка кучу всего сперли. Надо с каталогом сверяться. Вот еще забота.

— У тебя есть каталог?

— Не будь дураком, Андрей! Без каталога тут сам черт ногу сломит.

— А можно мне каталог посмотреть?

— Ну идем, раз надо.

В одной из комнат он достал из комода множество общих тетрадей формата А4. Каждая была подписана одной из букв алфавита.

— Тебе какую? — спросил Яша.

— Хэ.

— Ни хэ, а ха.

Он выдал мне три тетради с буквой х и одну с буквой у. Аккуратным почерком он переписал всех авторов, которые у него были. И главное, сделал это точно по алфавиту, начиная со второй буквы. Видимо, до того, как стал забывчивым. Я решил, что‚ если найду Херинга, потрачу хоть месяц, но перерою все книги. Я даже расставлю их в правильном порядке. И подарю Яше грузовик своих книг. И заплачу денег. И что угодно на свете. Вот только Херинга в каталоге не оказалось.

— Его нет, — сказал я.

— Значит, нет.

— А ты сказал, есть.

Я говорил как обманутый ребенок.

— Если сказал, есть, то есть.

— Яша, ты хоть таблетки какие-нибудь принимаешь?

— Да в гробу я их видел! Пойдем водки выпьем.

Мы вернулись на кухню, и Яша достал из холодильника бутылку. Мне уже было все равно, пить или не пить. Я лишь спросил:

— А тебе можно?

Яша презрительно фыркнул. И я подумал: а какая‚ собственно‚ теперь разница? А еще подумал, что, может быть, вновь произойдет чудо и водка сотворит с Яшей ту же немыслимую метаморфозу, что и с Павлом.

Мы выпили по рюмке. Потом еще по одной.

— Надо закусить, — сказал Яша.

Звучало весьма разумно. У меня затеплилась глупая надежда.

Он достал из холодильника палку копченой колбасы.

— Ты будешь колбасу без хлеба? Эта дура забыла хлеб купить.

— Буду.

Яша вернулся, положил между нами колбасу и задумчиво на нее уставился. Мне стало совсем тоскливо.

— Яша.

Он поднял глаза:

— А напомни, ты по какому делу?

— Да вот зашел проведать тебя. И совет хотел спросить.

— Ну-ка?

Я вкратце рассказал историю Павла.

— Забавно, — сказал Яша.

— Что можно сделать?

Он пожал плечами:

— Со старухой поговорить по-людски?

— Поговори.

— Или не стоит?

— Или не стоит.

— Спасибо за совет, Яша.

— Пожалуйста, Андрей. Ты же Андрей?

— Как тебе угодно.

— Что за брехня! Если ты Андрей, так и скажи, а если нет, то нет.

Он отвернулся к окну, некоторое время внимательно разглядывал ночное небо.

— Большая Медведица.

По голосу было слышно, что Яша улыбается.

— Поздно уже, я пойду.

Он повернулся:

— Помоги мне лечь.

Я отвел его в комнату и уложил на кровать. Он поджал ноги.

— И укрой.

Не черепаха без панциря, как мне вначале почудилось, а старый ребенок.

Плед, сбитый в кучу, лежал на полу. Я поднял его, встряхнул и накрыл Яшу.

— А хочешь, оставайся ночевать. Утром на озеро сходим.

Надо ли говорить, что никаких озер поблизости не было.

— Я еще заеду к тебе на днях.

Яша чуть-чуть кивнул и позевал. В дверях он меня окликнул:

— Павел, подожди, вернись.

Я подошел.

— Ты скажи, мы дело сделали?

— Да, сделали. Все хорошо.

— Тогда можно спать.

— Скажи, а почему плакал Бродский?

Подумалось, что Яша сейчас широко раскроет глаза и спросит, какой еще Бродский. Он и правда широко открыл глаза, но сказал:

— Иосиф искал через меня одну редкую книгу для Ахматовой. Я-то книгу нашел, но тут как раз Ахматова умерла. Вот он и плакал.

— А что за книга?

— Да разве все упомнишь? Говорю же, память дырявая стала.

— Доброй ночи, Яша.

— Пока, Андрей.

Когда я снова был в дверях, он добавил:

— А ты ведь и не Андрей.

Была уже поздняя ночь. Метро закрылось. Я не успел к разводу мостов и не мог попасть на свою сторону, домой. Я ужасно устал и от этого злился. В голове был полный кавардак. И душу выворачивало наизнанку. На встречу то и дело попадались неторопливые парочки, поддатые студенты, пьяные мужики, просто одинокие прохожие. Многолюдно было, как днем. Я бродил по окрестностям в поисках какого-нибудь пустынного переулка. Хотелось ото всех спрятаться, исчезнуть. Казалось, все на меня смотрят и всё про меня знают.

Я зашел в тихий сквер, сел и закурил. На соседней скамейке лежал лысый мужчина. Он подложил под щеку ладони, отчего его губы напоминали бантик, как у маленького ребенка. Будто почуяв посторонний взгляд, он открыл глаза. Потянулся и выпрямился.

«Только ко мне не подсаживайся», — подумал я.

И он тут же подсел.

— Дайте сигарету, — сказал он с какими-то подростковыми интонациями.

От него пахло вином и мочой.

Я протянул сигарету. Он сунул ее за ухо и улыбнулся. Спереди не было зуба.

— Дайте еще.

Я дал еще. Он вставил ее в рот, прямо в дырку, и улыбнулся, так что сигарета торчала вперед и вверх.

— Олег Львович, — представился он, чуть шепелявя.

— Херинг, — ответил я. — Микаэль.

— Американец?

— Датчанин.

— А у нас чего забыл? — немного подумав, молвил Олег Львович.

Я пожал плечами, встал и вышел из сквера. Вдруг вспомнил про вантовый мост, по которому можно попасть на свою сторону. Но мысль показалась незначительной, мимолетной. Я зашел в первый попавшийся бар, сел за стойку. Пить не хотелось. А чего же хотелось? Возможно, заново родиться, зная ответы на все главные вопросы. Например, как быть счастливым. Или как быть любимым. И почему кто-то рождается мышью, кто-то пантерой, кто-то голубем, а кто-то мной?

— Определились? — спросил бармен.

Я заказал пиво.

— Какое?

— Любое. Вот это.

— Это закончилось.

— Тогда это.

— Оно безалкогольное.

— Отлично. Пусть.

Он неспешно наполнил бокал. Не успел я сделать глоток, а только учуял от пива запах потной подмышки, кто-то легонько тронул меня за плечо. Я оглянулся, уверенный, что увижу сейчас лысого и щербатого мужика из сквера. Но ошибся. Передо мной стоял пьяный усатый парень в бейсболке. Лицо показалось знакомым. Но даже не столько лицо, сколько нелепые усы.

На секунду я задумался, не залетел ли случайно в секретный мужской бар.

— Да? — сказал я.

— Как поживаете, дорогой старик? — спросил парень, глупо улыбаясь.

— Нормально, — ответил я и отвернулся к пиву.

Он снова тронул меня за плечо, а когда я опять оглянулся, погрозил мне пальцем.

— Вы меня не узнали! А я вот сразу узнал вас, как только вы вошли. Мир тесен, что ни говори.

— Ага. Я бы расширил.

Усач захохотал, откинув голову.

— Вы обознались, — сказал я, не желая никого видеть и ни с кем разговаривать. Ну кроме трех человек. Но на это шансов почти уже не было.

— А вот и не обознался.

Он уселся рядом и тоже заказал пиво.

— Только имя ваше не помню. Или не знаю?

— Херинг, — сказал я. — Микаэль.

Он опять стал ржать. Успокоился пивом и сказал:

— Дурачок вы, я же у вас книги покупаю постоянно.

Я присмотрелся и почти узнал.

— Василий?

— Виталий. Не важно.

— Точно, Виталий.

— Точно, — покивал он. — Виталий. А вы Херинг, значит?

— Я пошутил.

— Да я понял. — Он порывисто вздохнул. — Сам его не читал еще. Это так, для коллекции. Очень уж редкий экземпляр.

Я посмотрел на него:

— У вас что, Херинг есть?

— Ха! Вы чудак, дорогой старик! Вы же мне сами его продали. Когда? Ну когда я к вам заходил последний раз. Неделю назад?

— Да быть не может! — сказал я. Это вырвалось само собой. Конечно, это могло быть.

— Как у вас дела обстоят? — спросил Виталий и окунул усы в свое пиво. — Слышал, закрывается рынок.

Я почти навалился на него и сказал:

— На хуй этот рынок! Пусть сгорит.

— Вот как?

— Верните мне Херинга.

Виталий чуть отшатнулся. Снова сунул усы в пиво и молчал.

— Надо, понимаете? Очень надо. Я выкуплю. Сколько денег хочешь?

Он все молчал.

— Сумму скажи. Только без выебонов. Адекватную. Но я прицепом еще и все свои книги могу отдать.

В ответ Виталий странно улыбался, будто пытаясь успокоить взбесившегося психа. Я вдохнул и выдохнул:

— Так получилось. Я случайно тебе ее продал. Мы же на «ты»? Два дорогих старика, правда? В общем, это вопрос почти что жизни и смерти.

Надо было выдать ему восхитительную речь, чтобы по его мудацким усам пролились слезы, но я нес какую-то чушь, которая совершенно его не впечатляла. Я был будто слабоумный и трезвый Павлик‚ выдающий «иу-иу-иу».

— Неожиданно, — наконец-то сказал Виталий.

— Давай я тебя угощу. А ты подумай над ценой.

— Ну, дело в том, что я не уверен, что хочу возвращать книгу.

— Да хуйня! Это просто книга. Книга в обмен на деньги.

— Вам-то она важна.

— Мне — да. А ты ее на полку поставишь и забудешь.

— Это не факт.

— Подумай. Я теперь от тебя не отстану.

Я крикнул:

— Пива моему другу!

— Какого? — устало спросил бармен.

— Самого крепкого!

— Ишь какой вы! — хмыкнул Виталий.

Бармен налил ему жидкости цвета сырой нефти.

— Пей, — сказал я ласково. — Так сколько ты хочешь за книжку?

— Думаю, — ответил он в бокал.

— Два косаря, ну? И пятьдесят книг. Да хоть все забери.

— А сколько их у вас?

— Целый контейнер, ты сам видел.

— Солидно.

— О чем ты говоришь!

Я пытался увещевать его, насколько мог, хотя происходящее и казалось мне сном. В какой-то момент я поверил, что уснул в квартире Яши и все, что сейчас происходит‚ — плод моего воображения. Я даже укусил себя за руку, чтобы проверить реальность происходящего. Картина не изменилась. Вот я, вот пьяный Виталий с книгой Херинга, вот бар. Виталий продолжал тупо лыбиться, будто кукла с искусственными зубами.

— Едем к тебе, сейчас! — сказал я.

— Зачем?

— За книгой, за чем же еще?

Он поставил пустой бокал на стойку.

— Неожиданное предложение.

Будь я уверен, что книга у него при себе, я бы его, скорей всего, придушил и сбежал.

— Чего тянуть-то?

— Меня что-то вспучило от пива. Давайте так сделаем. Я отлучусь минут на десять и заодно подумаю над вашим предложением.

— Ты про эту книгу и не вспомнишь завтра, — сказал я.

— Понимаю. Скоро вернусь.

Он осторожно слез с табурета и походкой пингвина двинулся в сторону туалета. Я подумал: «Неужели чудеса случаются?» Заказал себе еще пива, на этот раз самого крепкого.

Наливая, бармен выразительно посмотрел на свое запястье.

— Закрываемся через тридцать минут.

— Это не вопрос, — ответил я. — Через пятнадцать мы уйдем.

Прошло двадцать минут, и он, бармен, сказал:

— Закрываемся через десять минут.

Я успел выпить три пива — одно безалкогольное и два крепыша.

— Успеем. Одно последнее.

Бармен вздохнул и налил. Отпив, я слез с табурета. Народу в баре уже не было. Уборщица вытирала пол. Я забежал в сортир, проверил все кабинки. Пусто. Оставалась надежда на женский, но и там никого не оказалось. Лишь прокладка свисала с края раковины. Не могу сказать, что я, стоя в женском туалете, кричал и материл все на свете. Нет, конечно. Я просто плюнул в раковину, умылся и вышел.

Все-таки потом мне это казалось бредом переутомленного воображения…

Домой я вернулся ранним утром, не на такси, а дождавшись открытия метро. Все было как в тумане. Я обошел квартиру, сел на кухонный диван и уставился на грязное окно. За ним начинался солнечный день уходящего лета.

— Так-так, — сказал я себе. — Так-так. Что теперь?

И почти сразу уснул. Но сон был недолгий. Я увидел себя стоящим со спущенными штанами перед Яшей.

— У вас триппер, адмирал, — сказал он. — Но это поправимо.

— Делай дело, старик, — ответил я. — С меня ящик коньяка.

Яша хихикнул и превратился в Виталия.

— Ах, гад!

Я вцепился ему в горло и стал трясти:

— Верни мне книгу, скотина! Я убью тебя!

— Забирай, — прохрипел Виталий. — Она в туалете лежит.

— Сиди тут! Дернешься — убью!

— Конечно, отец! Теперь я от тебя никуда.

— Какой я тебе отец, мурло?!

Но Виталий вдруг обратился в Павла. Сидел смиренно, с прямой спиной, положив руки на колени. Взор его был ясный.

— Сынок, — сказал я. — Ты выбрался? Спасся?

— Конечно! Вы с папой меня спасли, убили ведьму.

— Это хорошо. Ты не в обиде, что мы твою мамашу кокнули?

— Так она, оказывается, и не мать мне вовсе. Она меня похитила, когда мне было три года. Украла на вокзале. И околдовала.

— Тогда все правильно. Туда ей дорога!

Мы обнялись. Теперь вместо Павла была Вероника.

— Я не нашел книгу, — сказал я. — Она была у меня, а я ее по пьяни прогадил.

— Да ну, ерунда. Главное, ты тут, со мной.

— Я люблю тебя, Вероника! — сказал я и проснулся.

Тело болело, будто накануне меня долго били палками. В каком-то смысле это и произошло. Часы показывали ровно одиннадцать. Спал я, получается‚ совсем мало. Закурив, выглянул в окно. Конечно, во дворе не было ни Павла, ни старухи, ни Херинга с его книгой, ни Вероники, ни моего взрослого американского сына, решившего проведать русского папашу. Однажды мне приснилось, что он приехал, но оказался негром. И это было символично. Я ведь понятия не имел, как он сейчас выглядит.

Позавтракав стаканом воды и еще одной сигаретой, я поехал на рынок. Всю дорогу меня изводило желание надраться. Пару раз, проходя мимо очередного алкомаркета, я замедлял шаг, смотрел на окна, но все-таки брал себя в руки и шел дальше. «Ошибка, — убеждал я себя, — самая большая и последняя ошибка». Проще зайти в хозяйственный магазин, купить веревку, мыло, вернуться домой и удавиться на дверной ручке.

Гриша был на месте. Он ползал на карачках по полу павильона и собирал в коробку какие-то черные шарики размером с фундук.

— Что это ты делаешь? — спросил я.

— А? — повернулся он. — Пули рассыпал.

Я подобрал один шарик.

— Это пули?

— Да, для специального револьвера. С одной стороны в барабан заряжаются строительные патроны, а с другой стороны эти пули. Арбуз пробивает. И это законно.

— А у тебя есть такой револьвер?

— Нет, только вот это говно. Никто особо не покупает.

— Пистолет бы я купил.

Гриша выпрямился, держась за поясницу.

— Хочешь старуху застрелить, что ли?

— Сам не знаю, что делать. Плана нет. А у тебя?

— И у меня нет.

— Но Павла надо спасать. Согласен?

— Я-то согласен. А потом что? Опять поить его и дома держать.

— Уж лучше так, чем с ней ему жить. Мне тут приснилось, что она ведьма, которая его заколдовала. Вдруг правда?

— Ты работать будешь сегодня? — спросил Гриша.

— А для чего я приехал? На тебя смотреть? Буду. Заодно подумаю, что делать. Раз ты не хочешь.

— Зря злишься. Вообще, если бы ты не пьянствовал и не потащил его на улицу, ничего бы не было.

— А я‚ по-твоему‚ этого не знаю?!

Гриша положил руку мне на плечо, но ничего не сказал.

— Ладно, пойду торговать. Глядишь, может, скупят все, пока рынок не закрылся.

Я надеялся на спокойный и продуктивный день. Но куда там! Как назло‚ повалили сумасшедшие, которые ничего не покупали, а только мешали мне думать. Сначала появился бледный, как упырь, тип и спросил:

— У вас есть русско-русский словарь?

— Какой?

— Русско-русский, говорю.

— А такой бывает?

— Стал бы я спрашивать.

— Боюсь, такого нет.

— Правильно боитесь, — сказал он и вышел.

Потом был лоснящийся, будто обмазанный маслом, толстый дядька в мятой шляпе. Он искал книги по собаководству.

— Есть только «Белый Бим Черное Ухо», — ответил я. — И тарантиновский сборник сценариев. С «Бешеными псами».

— Кстати, про бешеных псов, — оживился лоснящийся дядька. — Знаете, что делать, если собака в кого-то вцепится, в ребенка, например, или бабушку, и надо как-то отцепить?

— Нет, не знаю.

— Поливать ее водой бесполезно. Бить палкой тоже. Орать нет смысла. Надо засунуть палец в задницу. — И добавил вдруг: — Мне.

— Кто? Кому? А ну пошел отсюда на хуй! — заорал я, схватил «Некрономикон», собираясь дать ему по морде, но он этого дожидаться не стал.

Внутренний голос сказал мне: «Надо поехать домой и напиться. Это единственный выход».

Ничего хорошего день уже не предвещал. Купили несколько книг за копейки. Потом на улице что-то горело, и в контейнер доносился запах гари. Я выглянул, но никакого пожара не увидел. Вернулся на место и стал со скуки перебирать старинные порнографические фотографии. Подумалось, что все эти люди давно умерли, возможно, лет сто назад. И вот я сижу и зачем-то смотрю на сиськи, члены и задницы мертвецов. А как помочь Павлу, даже приблизительно не понимаю. И как найти книгу для Вероники — тоже. С чего мне начать? И чем закончить?

Во рту все отчетливее чувствовался вкус коньяка.

Меня чуть не доконала пьяная, всклокоченная женщина. Она зашла, села на пол и во весь голос заревела, то вскидывая, то опуская руки.

— Чем вам помочь? — спросил я.

Она перестала реветь, вытерла рукавом сопли, слюни и прошипела сквозь зубы:

— Сдохни, козел!

Я схватил ее за шиворот и выволок из контейнера. Она издавала странные звуки, будто воркующий голубь, а потом попыталась меня укусить. Крупные желтые зубы лязгнули в сантиметре от кончика носа, вылетели изо рта и упали на землю.

— Жубы, мои жубы! — завопила пьянь, подобрала вставную челюсть и пошла прочь, пытаясь пристроить ее на место.

Глядя ей вслед, я подумал: «Господи, избавь меня от сумасшедших. Хотя бы на сегодня. Помоги сообразить, как помочь Павлу. И сбрось мне на голову книгу треклятого Херинга».

Но соображалось плохо. Херинг на меня не свалился. А безумие продолжилось. Вскоре в контейнер зашел карлик, огляделся и направился ко мне. Выглядел он вменяемым. Я даже понадеялся соблазнить его чемоданами старинной порнографии.

— Здрасте! — сказал карлик. — Смотреть мне некогда. Сразу спрошу. У вас есть мои книги?

— Ваши книги? — отозвался я. — В смысле, книги, которые вы сдавали?

— Нет же! Книги, которые я написал.

— А кто вы?

— Люк Носков, член союза писателей. Автор четырнадцати романов.

— Боюсь, ваших книг у меня нет.

— Прекрасно! — сказал Люк. — Я обошел все книжные магазины в городе. Нигде нет моих книг.

— Я-то тут при чем?

— Бардак!

— Хотите старинные фотографии посмотреть?

— Бардак! — повторил он.

— Ладно, поройтесь, может, где-то есть ваши книги. Я не очень хорошо знаю ассортимент.

Люк Носков странно хмыкнул, взял фальшивый «Некрономикон», бегло оглядел и швырнул на пол:

— Это не мое!

Он схватил с полки другую книгу, и она полетела вслед за «Некрономиконом».

— И это не мое!

И так дальше. Он хватал и кидал книги.

— Это не мое! И это не мое!

Господи, что же мне, с карликом драться?

— Не мое! Не мое! Вы, паскуды, специально мои книжки прячете!

В голову пришла мысль оглушить его, засунуть в чемодан и унести куда-нибудь подальше, например к входу в психиатрическую больницу. Идея показалась здравой. Но сил уже не было. Я сидел и смотрел, как он носится в ярости.

— Не мое! Не мое! А где мое? Где мое?

Книги так и летали, будто перепуганные птицы. Люк попытался опрокинуть один из стеллажей. Не хватило силенок. Неожиданно он вскарабкался по нему, будто обезьяна, и стал скидывать книги сверху.

— А-а-а-а! — орал он. — Ага-га! Я вам покажу! Вы, суки, обо мне узнаете!

Должен же он когда-нибудь устать?! Но, видимо, сумасшедшие не знают усталости. Был бы у меня пистолет, я бы его подстрелил.

Закончив с верхними полками, Люк Носков слез со стеллажа, хищно огляделся и остановил взгляд на мне. Я вооружился попавшимся под руку Оксфордским англо-русским словарем толщиной полторы тысячи страниц, тяжелым, как два кирпича. Серьезное оружие. Таким можно покалечить кого угодно. Люк тоже подобрал с пола какую-то здоровенную книгу, кажется, «Войну и мир». Мы бросили одновременно. Толстой упал, не долетев и до середины. Оксфордский словарь в последний момент выскользнул из пальцев и шлепнулся у меня за спиной.

Весь этот дурдом прекратил Печень. Он вошел в контейнер, оглядел разгром и спросил:

— Что это за херня тут?

Карлик юркнул мимо него и был таков.

— Это кто? — поинтересовался Печень.

— Чокнутый писатель.

— А чего такой мелкий?

— Не знаю. Может, сейчас такие писатели. Ты что хотел? Книги я больше не принимаю. И вообще завязываю с книгами.

— Это ладно, — сказал Печень. — У тебя водки нет? Я чего-то на жестком подсосе. Скоро колбасить начнет. Ну ты сам это знаешь. Выручи, а?

— Идем.

— Куда?

— В магазин. Куда еще.

— Правда? Может, книжки сложить?

— Да хрен с ними!

— Пральна, чего время тратить, — суетливо согласился Печень.

Я оглядел книги, окинул их взором, так сказать, и решил, что никогда сюда больше не вернусь. Заперев контейнер, я пару раз подбросил на ладони ключ и зашвырнул черт знает куда. Печень шмыгнул носом.

Не хотелось встречаться с Гришей, но, конечно, мы его встретили. Вытирая салфеткой жирные губы, он вышел нам навстречу из павильона с узбекской едой.

— Куда это вы, черти? Обедать?

— Вот-вот, — возбужденно ответил Печень.

— Чебуреки сегодня не очень. И плов как из столовки. У них повар сменился. Ну один хрен, скоро ничего тут не будет.

— Я ухожу, Гриш, — сказал я.

— За товаром, ага, — влез Печень. Его потряхивало от предвкушения пьянки. — Одна мертвая бабка выкинула свою библиотеку на помойку. Идем забирать.

— А как мертвая бабка могла выкинуть библиотеку? — задумался Гриша.

— Ну бабка померла, а родственнички заняли хату и книжки выкинули.

— Погоди, ты свои старые книги еще не вывез, даже не чешешься, а набираешь новые. У тебя их и так полный контейнер.

У меня не было сил объяснять. Я похлопал Гришу по плечу и даже хотел поцеловать в щеку, но воздержался.

— Разберемся. Со всем, Григорий, разберемся.

— Ладно. Еще хотел у тебя совета спросить. Но потом. Вечером. Без лишних ушей.

— Меня не будет.

— Созвонимся тогда.

В алкомаркете я купил две бутылки водки и коробку сока.

— А пожрать? — спросил Печень.

— Зачем тебе жрать? Мы и так нажремся.

— Да это понятно. Но похавать тоже надо. Мне вот и мать говорит, чтобы не забывал вовремя хавать.

— У тебя мать есть? — Почему-то меня это удивило.

— Ага. В деревне живет. Звонит каждый день. Пацан мой телефон ей подарил.

Ради матери я купил пакет чипсов и половинку варено-копченой колбасы. Одну бутылку Печень сразу прибрал и прямо на выходе из алкомаркета отхлебнул, встав в дверях. Издал горлом звук, напоминающий гудение водопроводной трубы.

Мы устроились на скамейке в ближайшем сквере. Я открыл вторую бутылку и тоже отхлебнул. Невыносимо хотелось поскорее опьянеть. Схватить это чувство, будто засовываешь голову под юбку любимой женщины. Или засыпаешь на мягких перинах после тяжелого трудового дня. А если нет ни женщины, ни перины, то можно и так.

— Вообще, менты тут шакалят, — сказал Печень, озираясь.

— С ментами я разберусь.

— Как это, интересно?

Ответа у меня не было.

— Не отвлекайся, пей, пока есть.

Что он и сделал. И я с ним.

Спустя некоторое время я спросил:

— Ты уже пьяный?

— Нормально, — ответил Печень.

Кажется, и меня немного забрало. Я огляделся. Ментов видно не было. День выдался тихий, солнечный, нежаркий. Лето заканчивалось.

— Надо еще. Хочу, чтобы мы нарезались.

— За мной не заржавеет. Было бы налито.

— У тебя полбутылки. Закончится — возьмем добавку.

— Ну если так.

— Кстати говоря, тебя как зовут?

Печень поднял мутные глаза.

— Пашок. А друзья еще зовут Пахан. Уважают!

Я фыркнул, так что водка брызнула из носа и обожгла ноздри.

— Что еще за имя? Нормально как?

— Павел Юрьевич Бурденко. Понял? Бурденко. Тот самый!

— Пей еще, Бурденко. Всю пей.

Уговаривать его не приходилось. Но Печень спросил:

— А чего это ты меня споить хочешь?

— Я? Ты и без меня давно справился.

— Не спорю.

— Просто хочу тебе сделать хорошо.

— Это в каком еще смысле?

— Не в том, придурок. Не волнуйся.

— А то история была. Лечил я восьмерку одному профессору. Удалял нерв. И этот очкастый крокодил схватил меня за жопу.

— Так, может, он от боли или от страха.

Печень медленно поднял и резко опустил плечи.

— Возможно, конечно, и такое.

— Лакай. А то менты идут.

Я пошутил. Но Печень поспешно допил водку, сунул бутылку в урну и сел в позу мыслителя — нога на ногу, рука придерживает подбородок.

— Ты языки знаешь? — спросил я. — Немецкий или китайский. Может, хотя бы английский.

— Не-а. Ни хера не знаю. Я и по-русски не очень, честно говоря.

Он икнул.

— В школе изучал? Попробуй вспомнить.

— Фак ю.

— Еще.

— Больше не помню ничего. «Гитлер капут» только.

— Книжки читаешь?

— У меня что, время есть? Я в делах.

— Достоевского читал?

— Ну, может, давно когда-то.

— Расскажи мне «Братьев Карамазовых».

Он снова икнул.

— Зачем?

— Давай, жги.

Вместо этого Печень попытался открыть чипсы, долго шуршал пакетом.

— Рассказывай, блядь! — рявкнул я.

Взметнулись испуганные голуби.

— Там это, братья были, короче, — пробормотал Печень. — Карамазовы, Карабасовы, Арамисовы, Дартаньяновы.

И уронил пакет. Чипсы рассыпались. Голуби вернулись и устроили под нашими ногами толкотню.

— Пидоры! — заорал Печень.

— Ну хоть что-то ты знаешь? — спросил я. — Физику, астрономию?

— Про зубы знаю много. Но сейчас не помню.

— Толку от тебя никакого.

— Да хули ты пристал? — обиделся Печень. — От тебя много толку?

Что сказать? Он был прав.

Мы допили водку. Шатаясь, я сходил за добавкой. Печень объедал колбасу и отдельные куски выплевывал голубям.

— Ути-ути, говнюки. Ты знал, что‚ если откормить голубя, он будет размером с собаку?

— Такое возможно, — сказал я. — А если напоить, он станет умнее человека.

Я сильно опьянел, но не чувствовал ни тепла, ни любви, ни надежды. Какая там юбка любимой женщины? Какие перины? Ощущение, будто я засунул голову в кастрюлю с кипящей ртутью. Ничего нового, впрочем.

Мы досидели до позднего вечера, никем не побеспокоенные. Немного даже протрезвели. В какой-то момент Печень решительно встал:

— Короче, идем ко мне.

— Куда к тебе?

Представился засранный подвал с текущими трубами и вшивым матрасом в углу.

— Домой. Тут рядом.

Мне стало все равно. Подвал так подвал. Водка еще была. Не могу сказать, что это сильно радовало. Обычно водка радует только в самом начале. Потом остается лишь тревога, если водка заканчивается.

По пути мне в голову лезли сбивчивые и дикие идеи. Я хватал Печень за рукав.

— Надо одному парню помочь.

— Поможем.

— Он гений.

— Ясное дело!

— Есть мысли?

— Надо подумать.

— Там старуха, кажется, ведьма. Надо ее устранить.

Печень схватил себя за горло, вытаращил глаза и высунул коричневый язык:

— Так, что ли? Не, на мокруху я не подписываюсь.

— Без мокрухи. Можно в лес вывезти.

— И?

— Пусть гуляет.

— А на чем вывезти? На электричке, что ли?

Меня осенило.

— Надо ее напоить до невменько.

— Хороший план.

— По рукам?

Печень протянул грязную, распухшую ладонь. Я пожал ее с ощущением, будто тискаю мертвую жабу. Оглядел свои руки. Слава богу, они выглядели гораздо лучше. Пока что.

Мы пришли к обветшалой панельной девятиэтажке. Свернули во двор. Было совсем уже темно. Одинокий фонарь светил слабо каким-то желтым, болезненным светом.

— Где вход в подвал? — спросил я.

— На хрен? — ответил Печень.

У двери парадной он долго и вяло рылся в карманах, истерично вздыхая:

— Ключи, ключи, ключи. Номер хаты помнишь?

— В том и беда, — сказал я. — Старуха затихарилась, а номер квартиры я не знаю. Надо было заранее у Павла узнать.

Печень оглянулся:

— Хули ты там мелешь?

— Вынес бы дверь. Ее за волосы с лестницы. Павлику сразу поллитруху в горло.

— А-а-а-а-а-а-а! — заорал Печень. — Кончай молоть! Я ни хера не соображаю от этого.

Зато в моей пьяной голове складывались какие-то пазлы. И даже не слишком бредовые. Узнать любым путем номер старухиной квартиры. Проникнуть. Освободить Павла. Просто как дважды два.

— Сколько будет дважды два? — спросил я.

Печень повернулся, сжимая кулаки.

— Сейчас будем ебошиться.

— Зачем?

— У меня от твоего бреда мозги кипят.

— Тогда выпей еще.

Он схватил бутылку двумя руками.

— Дважды два — сорок четыре, — сказал Печень, наклонившись вперед, как Пизанская башня.

— Ты почти гений.

— И хата у меня сорок четыре! Вспомнил!

Он позвонил в домофон. Ответил детский голос:

— Вам кого?

— Кать, это я.

— Я не Катя.

— Наташа?

— Не-а.

— Сонька!

Печень стал загибать пальцы.

— Да, Сонька осталась. Открой папе дверь.

— Мама сказала не пускать тебя, если сильно нажрешься.

— Но я почти трезвый.

— Ага, конечно!

— Мне в туалет надо.

— В кусты сходи.

— Мне по-большому.

— Тем более не пущу.

— Да как ты так с отцом?! Соня!

Домофон отключился. Печень сосредоточенно уставился куда-то вдаль, во тьму.

— Сколько у тебя детей? — спросил я.

— А? Это… От первой бабы два. И четыре тут.

— Наплодил ты.

— Я и еще не прочь.

— Что делать будем?

— С чем? С детьми?

— Да нет, как внутрь войти?

Хотя я понимал, что внутрь мне не надо. А надо ехать домой.

— Подождем, когда выйдут.

Мы ждали и пили. Опьянение давно уже перешло в тяжелое отравление. Меня тошнило. Водка не лезла. Хотелось лечь. Уснуть. Может, навсегда. Печень то и дело дергал дверь. Звонил в разные квартиры. Никто не хотел его пускать. Какая-то старуха грозила милицией и требовала вернуть четыреста рублей. Печень обещал вернуть, как только она откроет нам дверь. Я подумал, может, попробовать выкупить Павла у его старухи. Но денег нет. Взять кредит? Достать фальшивые?

Что я тут делаю?

Вскоре из тьмы на электробайке приехал доставщик с большим коробом за спиной. Он лихо затормозил с заносом, спешился, заглянул в смартфон и протиснулся мимо нас к домофону.

— Хватит звонить, — ответили ему. — Не пущу!

— Таставка! — сказал курьер. — Три пицца и кола.

— Ой, извините. Запускаю.

Мы зашли следом. Парень не решился ехать с нами в лифте и пошел по лестнице. Он правильно сделал. Мы поднимались на последний этаж. Примерно в середине пути Печень оскалил зубы и стал раскачивать кабину. Замигал свет, что-то запикало.

— Уймись, мудозвон! — заорал я. — Я жить хочу!

— Да ты трус! — заорал в ответ мудозвон.

Наверно, мы бы устроили драку прямо в лифте, кабина бы рухнула‚ и прекратились наши земные муки. Но лифт успел доехать и даже открыл двери. Печень мигом успокоился.

— Заходим тихо, в мою комнату сразу. Обувь не снимай.

— Не пустят.

— Я ключи нашел. — Он показал связку. — Думаешь, чего я так обрадовался?

— А ты радовался? Я думал, убить нас хотел.

— Одно другому не мешает.

В его квартире, видимо, услышали знакомый и незнакомый голоса. Открылась дверь, на площадку вышел крепкий парень лет восемнадцати. Руки он держал в карманах спортивных штанов.

— Привет, сынок! — сказал Печень.

— Тебя предупреждали не водить собутыльников, — сказал сынок ровным голосом. — Предупреждали?

— Это мой начальник. Он ненадолго. Пошуршим с ним о делах.

Парень схватил Печень за шкирку и закинул в квартиру, сказав:

— Не обделайся опять.

Посмотрел на меня:

— А ты пошел вон отсюда!

Я хотел ответить, что невежливо и грубо разговаривать так с незнакомыми людьми, пусть и вдрызг пьяными, но вместо этого лишь порывисто вздохнул и развернулся к лифту.

Внизу снова встретился курьер. Он разворачивал свой электробайк.

— А какая у вас зарплата?

Он немного испуганно посмотрел на меня, тоже похожего на Пизанскую башню.

— Сдельная. И пить нельзя.

Ладно, значит, работать доставщиком я не пойду.

— Подкинешь до метро?

В ответ он смущенно хихикнул и укатил во тьму. Следом зашел во тьму и я. Бутылка водки покоилась в кармане, прижималась к телу, она была рядом, со мной. Это успокаивало. Хотя я почти ничего перед собой не видел, только горящие окна домов. Я не мог сообразить, где я. И как попасть домой. Кухонный диванчик казался воплощением райских кущ.

Не могу сказать, что бродил во тьме целую вечность, но половину — точно. Я уже смирился, что просплю до утра под каким-нибудь кустом, но вдруг обнаружил себя стоящим на обочине шоссе и вызывающим такси. Геолокация, к счастью, работала четко. Такси прикатило быстро. Я влез в салон и сказал «здрасте».

— Если захочется блевать, предупреждаем сразу, остановлю, — сказал таксист.

— Но я один.

— В смысле?

— Вы так говорите, будто нас тут двое или трое и всем нам надо поблевать.

Помолчав, водитель уточнил адрес и поехал. А я вдруг вспомнил, как однажды ехал точно так же ночью и действительно ощутил невыносимую тошноту. Молча открыл дверь и высунулся наружу. Наверно, со стороны это было то еще зрелище: всклокоченная голова торчит из салона мчащегося автомобиля и исторгает из себя фонтаны. Еще забавнее, что следом за рвотой я и сам вывалился наружу и укатился в канаву. Вставать было настолько лень, что я проспал в ней почти до утра. И почему же ни тогда, ни потом та история не показалась мне пределом собственного упадка, а лишь шуточкой, которую можно кому-нибудь рассказать? Впрочем, я не рассказывал.

Меня укачало до зверской сонливости, и я ей не сопротивлялся. Блаженно задремал, даже закрытыми глазами видя проносящиеся мимо желтые фонари. Так бы и ехал до скончания веков. Тем более мне стала сниться Вероника. Будто бы я нашел для нее новое издание Херинга, да еще и с автографом. Она повертела книгу в руках и потянулась ко мне, чтобы поцеловать. Ее губы закрывали собой все видимое пространство. Жизнь прекрасна, почудилось мне. Можно ночь проспать в канаве, а утром под солнцем прийти домой.

Когда я подъезжал к дому, позвонил Гриша. Он нес какую-то чушь про отсос таксисту. И спрашивал моего мнения. Это был совсем уж бред! На всякий случай я отключился. Хотел было рассказать об этом своему водителю. Но благоразумно промолчал. Он мог неправильно понять. И это закончилось бы драмой, а то и трагедией.

Я вылез в своем дворе, попытался сказать «ариведерчи», но вывалил лишь какой-то словесный ком и поплелся к дому. На полдороге остановился и развернулся к парадной, где жила старуха. Я решил выкурить ее немедленно. Не было сомнений, что все получится. Мне удалось сочинить небольшую, но сильную, устрашающую речь, после которой у нее будет только один выход — сигануть из окна. От предвкушения я потер ладони. И сам себе на ощупь стал неприятен.

Потом я звонил в домофон во все квартиры подряд. Кричал что-то бессвязное, мычал, рычал, матерился. Со мной ругались, угрожали убить, а я ругался и угрожал в ответ, забыв уже о том, зачем я здесь. В конце концов кто-то спокойно сообщил, что вызвал полицию. И действительно, где-то послышались звуки сирены. Придерживая бутылку, я‚ как мог‚ побежал к дому на заплетающихся ногах. Высоко в ночном небе что-то вспыхнуло. То ли салют, то ли сбитый беспилотник, то ли сверхновая.

Эта вспышка еще долго стояла у меня перед глазами. Даже утром, когда я больной и раздавленный выплыл из забытья на кухонном диванчике. Как обычно, вспоминать и обдумывать произошедшее накануне было стыдно и страшно. И как обычно, откреститься от этого оказалось невозможно. Так что я натворил? Выбросил ключ от контейнера и отрекся от него. Но сделал это трезвый, значит, все правильно. И потом, вскрыть замок при необходимости не так уж сложно. Дальше. Пьянствовал зачем-то с Печенью. Мог бы и один. Но одному было невыносимо. Привык, что рядом есть понимающая душа. То есть Павел. А его я вознамерился непременно спасти. И даже придумал план. Вчера он мне казался превосходным. Теперь в нем обнаружились недостатки. Узнать номер квартиры, где живет старуха. Но каким образом? Проникнуть в квартиру. Но как? Освободить Павла при помощи водки. Это проще.

Я похмелился.

А еще звонил Гриша. Кажется, тоже пьяный. И наконец, самое приятное — сон в такси. Вероника. Подумав о ней, я неожиданно вспомнил четверостишие. Оно само по себе выплыло из подсознания:

Странно, учитывая, что в поэзии я не разбирался и особо ею не интересовался. Видимо, случайно вычитал в какой-то книжке из тех, которыми торговал. Я часто их выборочно пролистывал, надеясь найти забытые купюры. Пару раз нашел старые советские три и десять рублей. И однажды бумажку с номером телефона. Позвонил по нему из любопытства и попал в похоронную контору.

Я допил водку, ощутил легкость в теле, ухмылку на губах и решимость к действию. Спасти Павла. Но сначала зачем-то позвонил Грише.

— Ты нажрался вчера, — сказал он. — А зря.

— Как знать.

— Жду тебя на рынке. Вчера не договорили.

— Я не приду.

— Слушай, времени остается все меньше. Твой контейнер на свалку отправят. И книги.

— Да и пусть. У меня сейчас дело поважнее.

— Ты совсем дурак? Или продолжаешь пьянствовать?

— Расскажи лучше то, что вчера собирался. Там что-то про таксиста было.

— Это не твое дело! — сказал Гриша и отключился.

Естественно, у меня имелось дело гораздо важнее.

Спустя час я стоял в кустах и наблюдал в бинокль за парадной старухи. Для бодрости и вдохновения время от времени прихлебывал самодельную «отвертку». Ничего не происходило. И я не до конца понимал, что именно должно происходить. Люди входили и выходили, довольно редко. Чаще всего владельцы маленьких собачек. Пару раз доставщики еды. Становилось все скучнее. Неужели старуха будет теперь вечно сидеть дома? Такого быть не может. Нормальные, вменяемые старухи и дня не сидят дома. Выходят в любую непогоду. Погулять, сходить в поликлинику, в магазин, на кладбище, куда угодно. Потому что движение, как известно, жизнь. А мне вдруг захотелось лечь. «Отвертка» быстро закончилась. Из парадной вышел парень-альбинос и бодро зашагал через двор. Я проводил его взглядом и вернулся домой, решив, что вечером продолжу наблюдение.

Но продолжил лишь пить в тишине и одиночестве.

На следующий день все повторилось. Пробуждение, опохмелка, наблюдение за парадной. И опять ничего важного. Правда, в этот раз я уснул в кустах. Меня разбудила старушка. Ее маленькая собачка тянула поводок, намереваясь, видимо, облизать мне лицо.

— Мужчина, вам плохо? — спросила старушка, не собачка, конечно. До говорящих собак я, слава богу, еще не допивался.

— Все хорошо!

Я встал и поспешил домой. Внезапно это мелкое недоразумение настолько сильно меня смутило, что весь следующий день я никуда не выходил. А потом и второй. Звонил Гриша, но я не отвечал. В какой-то момент все на свете показалось абсолютной бессмыслицей. Кроме пьянства. Ну для Павла именно так дела и обстояли.

Я лежал на спине в полумраке, закинув ногу на ногу, а руки сунув под голову. Потолок медленно опускался и поднимался. Стены тоже двигались туда-сюда. Со двора доносились громкие голоса, смех. Потом взвизгнула женщина. Дальше случилась одна из самых отвратительных вещей на свете. Кто-то стал бренчать на расстроенной гитаре и петь песни группы «Кино». У меня не было сил встать и закрыть окно. Получилось лишь слегка шевельнуть ногой. В форточку между тем влетела оса. Она громко жужжала, ударяясь о стены, потолок, пыталась пробить оконное стекло. Я все ждал, когда она меня ужалит и я, распухнув, умру от удушья. Но заснул в той же позе, так ничего и не дождавшись.

Вначале сны были короткие, бредовые, как водится спьяну. Передо мной танцевал Ельцин, а я ему хлопал и кричал:

— Пляши, цыган! Пляши давай!

Потом я очутился на войне, сидел в окопе совершенно голый. А земля вокруг рвалась и горела. Я закричал и на пару минут проснулся в кромешной темноте. Оса то ли успокоилась, то ли сумела улететь. Я не распух и был жив. Пение во дворе смолкло.

Я сменил позу на более привычную, чем-то похожую на распятие‚ и снова заснул. Теперь я очутился за столом. Передо мной сидел старичок, напоминавший Льва Толстого, но маленький, лысый и щуплый. Это оказался Яша, с бородой, как лопата.

Я сказал:

— Яша!

— Ты что, дурак? — спросил Яша, почесывая ухо.

— Уже не знаю. Меня так часто об этом спрашивают…

— Старуха! — рявкнул он. — Не знаешь, где она живет? Так пойди и спроси у кого-нибудь. Стой у парадной и спрашивай каждого, кто входит и выходит.

— Я не могу.

— Стесняешься, что ли?

— Не хочу светиться, понимаешь? Чтобы на меня не смогли выйти, когда вытащу Павла.

— Да все равно выйдут, — отмахнулся Яша.

— Что же мне делать?

— С чем?

— Со старухой, с Павлом.

— Это кто такие?

Увы, даже во сне Яша страдал маразмом.

Пришла дородная голая женщина и плюхнулась Яше на колени. Он аж посинел и вытаращил глаза.

— Я Люся, — сказала она.

— Сокращенно от Люцифер, — прокряхтел Яша.

Я таращился на ее большие мягкие груди и возбуждался.

— Это мой сын, — добавила Люся.

Я посмотрел в сторону. Там стоял Люк Носков и мелко хихикал.

Проснувшись утром, я с горечью и ужасом понял, что Яша умер. По-другому и быть не могло. Весь этот сон, казалось, был наполнен символами смерти. Какими именно, сказать было сложно. Но я это чувствовал. Не зря он мне приснился, ох не зря. Надо было позвонить. Я боялся. Выпил водки. Потом еще. Подождал, покурил. На душе все равно было погано и черно. Бедный Яша! Я ведь обещал вернуться. И собирался.

Наконец я набрался духу и взял телефон. Ответил незнакомый мужской голос. Я попросил позвать Яшу.

— Представьтесь, пожалуйста.

Я назвался и добавил, что мы с ним коллеги.

— Его нет, он в больнице.

— Он жив?

— Ну да. Это плановая госпитализация. Через недельку вернется.

— А вы…

— Я Андрей, его племянник.

— Да, точно, он мне про вас рассказывал. Я на днях заезжал.

— Вот как? Очень приятно.

Мы немного обсудили Яшу. Под конец Андрей спросил:

— Вы же видели его библиотеку? Как думаете, сколько она может стоить?

Я растерялся.

— Ну надо смотреть, оценивать. Так сразу не скажешь. А что? Он хочет продать?

Андрей смущенно покашлял.

— Да нет, это я так спрашиваю, на будущее.

— Ага. Вы собираетесь продать?

— Не сейчас, потом, понимаете?

Я понял.

— А оставить не хотите?

— Да я в книжках не очень понимаю. И места много занимают.

— Действительно. Лучше продать, чем на помойку.

— Вот-вот, я тоже так думаю. Я запишу ваш номер к себе в телефон. На будущее.

— Да, на будущее можно.

Оба мы чувствовали неловкость и попрощались торопливо и скомканно. Но от сердца у меня отлегло. Хорошо, что Яша жив. Хоть и с маразмом, но еще лет десять он вполне протянет.

Смешав водку с лимонадом «Буратино», я отправился на пост. Не было ни капли сомнений, что сегодня мне повезет. Может, старуха наконец решится вывести Павла на прогулку. Или выйдет в магазин. Должна же она что-то жрать.

По пути к наблюдательному пункту на меня накинулась сумасшедшая ворона. Она каркала, била крыльями над головой и, кажется, норовила выклевать глаза. Я бегал, матерился, отбивался бутылкой и биноклем. Пару раз даже сам каркнул, надеясь отпугнуть ее. Ворону это лишь сильнее раззадорило. Огромная старая тварь размером с кошку.

Кто-то засмеялся странным, вопросительным смехом, будто сам этому удивляясь. Мелькнула тень, раздался легкий шлепок, и ворона наконец отстала. Передо мной стоял альбинос и поигрывал длинным, как у Мэри Поппинс, зонтом.

— Какая дурная птица! — сказал он вместе с остатками смеха.

— Спасибо, выручили, — смущенно отозвался я.

— Не за что!

Альбинос пошел прочь. Оглянувшись, сказал:

— Наверно, гнездо защищает.

Вдруг остановился и указал зонтом на бинокль в моей руке:

— А за кем вы следите?

— Да так, — пробубнил я. — А что?

— Ничего, просто. А то мало ли вы извращенец, детишек высматриваете.

У меня вздрогнули уши.

— Что за ерунда!

— Но так могут подумать.

Он был прав. И как мне самому это в голову не пришло? Балда! Торчал в кустах средь бела дня и пялился куда-то в бинокль. Повезло, что никто не вызвал полицию. Будь трезвее, может, сообразил бы.

Отхлебнув «Буратино», я подошел к альбиносу.

— Дело вот в чем. В той вот парадной живет мой сын, с которым меня разлучили. Его от меня прячут. Даже подойти не могу.

— Правда?

— Да, конечно, правда!

— Сочувствую.

— А вы тоже там живете?

— С недавних пор, — сказал альбинос.

— Может, знаете старуху и паренька, немного ебобо?

— Ебобо? Это как?

Я слегка постучал костяшками пальцев по лбу:

— Такой.

— А, я понял.

— Это мой сын. А старуха…

Я чуть не ляпнул «жена».

— Теща. Мне нужно с ней поговорить. Я ужасно скучаю по сыну. Так хочу его увидеть!

— А вы мне мозги сейчас не полощете? — спросил альбинос.

— Да с какой стати-то? — Я притопнул ногой для убедительности.

— А где ваша жена? Его мать. Простите, что спрашиваю. Но вы сами начали.

— Умерла при родах еще.

— Господи!

— А мальчик родился удушенным. Его оживили. Но умом он повредился. Правда, я за это еще больше его люблю. Он невинен, как ангел.

«Что водка с лимонадом творят!» — подумал я, еле сдерживаясь, чтобы не приплясывать.

— Несчастье какое.

— Значит, не знаете их?

— Не знаю лично. Но пару раз видел.

— А видели, как она вела его на поводке? Она садистка. Я хочу его забрать и увезти к морю.

— Да, поводок. Я еще подумал: как-то странно.

— И дела никому нет!

— Действительно, — смутился он. — Правда, я не знаю, где они живут.

— Что ж. — Плечи и голова мои поникли.

— Но попробую узнать, хотите? Спрошу у квартирной хозяйки. Она наверняка в курсе.

— Серьезно? Да я вас расцелую сейчас!

Альбинос порозовел и быстро огляделся:

— Что, прямо здесь?

Я чуть отступил.

— В смысле — в знак благодарности, дружески.

— А.

Мы обменялись номерами телефонов и рукопожатиями. Его звали Максим. Он был театральный режиссер. Приехал ставить спектакль о строительстве АЭС.

— Большой вызов для меня, — поделился альбинос. — Первая серьезная работа. Раньше я был помрежем в детском театре в Рязани.

— Я вам желаю…

— Там не только про строительство. В основном это история любви российского инженера и индейки.

— Индейки?

— В смысле — индианки. Как правильно-то? Удалось привлечь крупных артистов из столицы.

— Ага, ага.

Хотелось уже сбежать и отпраздновать первый успех. Но уйти было неудобно. Моего нового друга словно прорвало. Я с трудом сдерживал зевоту. «Буратино», к сожалению, закончился.

— Немного шпионажа, — подмигнул Максим розовым глазом.

— Где?

— В спектакле! Знаете, как называется?

— Увы, не знаю.

— «Атомная любовь».

— Потрясающе!

— Наша труппа целый месяц провела на строительстве.

— Класс!

— Условия были непростые. У артиста Уклейкина завелся солитер. Дурак, съел какой-то уличный суп. Экзотики захотелось. Пришлось борт МЧС вызывать.

Пошел дождь. Максим укрыл себя и меня зонтом. И продолжал молоть. Я уже подумывал изобразить приступ дурноты, тем более она была на подходе, и отвязаться от него. Но тут он, к счастью, заторопился:

— Надо бежать.

— Ура! То есть удачи!

— И вам! Как только смогу что-то узнать, обязательно вам позвоню. Извините, что зонт забираю.

— Все в порядке, я ж не сахарный.

— В смысле?

— Не растаю. И у меня гостиница недалеко.

— Вы тоже приезжий? Откуда?

Тут мне в голову случайным образом пришло сразу два города — Томск и Геленджик. Я ляпнул:

— Я из Гомска.

— Где это? Ни разу не слышал.

— Это за Уралом.

— Ясно. Побежал.

Я вернулся домой, сразу выпил, даже не сняв сырую одежду. Потом только переоделся, сел и стал праздновать. Ничего особенного. Наливал, пил и пьянел. Смотрел в окно на проливной дождь, вздыхал. Продвинулся ли я в деле спасения Павла? Хотелось надеяться. Я решил, что, если в течение трех дней альбинос не объявится, сам начну ему названивать.

Максим не обманул и не забыл. Через пару дней вечером он позвонил:

— Я узнал, что ваша теща и сын живут на четвертом этаже в квартире под номером пятьдесят.

— Полтос! — крикнул я и захохотал.

Конечно, я был пьяный. А чем еще занять себя в ожидании?

— Надеюсь, у вас все получится, — сказал Максим.

Я улыбался, представляя, как выношу дверь, выкидываю ведьму и спасаю бедного парня.

— И у вас.

— Да вот неприятности, артистка наша Ивановская запила. Мало того, сломала ногу. А ей шестьдесят восемь лет.

— Дай Бог ей здоровья, а вам успеха.

— Спасибо!

— Шлю вам дружеский воздушный поцелуй!

Он засопел. Я отключился и понял, что забыл номер квартиры. Запутал альбинос со своей дурацкой артисткой. Меня это жутко взбесило. Я схватил бутылку с остатками водки и закричал на нее:

— Свинья, это все из-за тебя! Почему я не могу быть как Павлик?!

Я придумал решение. Начал вслух считать от одного до тысячи. Язык заплетался. Пару раз я его прикусил. На цифре восемнадцать вспомнил, что номер квартиры пятьдесят. И облегченно допил водку. Затем отыскал блокнот и записал. Какая-то дурь стукнула в голову, мне захотелось написать рассказ. Слова вдруг сложились во фразы. Правда, я совершенно не соображал, о чем пишу. Нестерпимо клонило в сон. Отшвырнув блокнот, я свернулся на диване. Снова лил сильный дождь. И никто не трепал мне нервы, распевая во дворе песни.

Утром я проснулся, чтобы похмелиться, а дальше снова спать. Старуха никуда не денется, подумалось. Пойду к ней днем. Или вечером. Или завтра. Водка оттаскивала меня буквально за уши от намеченных действий, я это понимал, но сделать ничего не мог.

Кажется, дня через три или четыре явился Гриша. Он долго звонил и стучал в дверь, я же лежал в ознобе, холодном поту и ужасе под одеялом и был уверен, что пришел альбинос, чтобы еще рассказать о своем спектакле. Водка закончилась. А для того, чтобы сходить и купить, нужны были хоть какие-то силы.

Дверь ходила ходуном. Я вооружился ковшиком и поковылял открывать.

— Слава богу, ты в запое, — сказал Гриша.

— Есть выпить?

— Ха! Я даже рад это слышать. Думал, придется выламывать дверь, а потом опознавать твой труп.

На кухне он достал бутылку водки, и я почти прослезился от нежности к моему другу.

— Я предполагал и такой вариант развития событий, — сказал Гриша. — Даже молился, чтобы ты был пьяный, а не мертвый.

— Пока я пьяный, я не умру, — сказал я чушь. И добавил более разумное: — А вот на отходосе — легко.

— Налей и мне.

Бутылка пошла в расход. Гриша грустил.

— Ну рынок все, капут. Нет больше рынка. И от меня Раиса ушла.

— Уж прости, но в этом никто не сомневался.

— Никто — это ты?

— Да, никто — это я.

— Не пойму, почему ты ее так не любишь?

— Обидно было, когда она тебя бросила первый раз.

— Сейчас я сам виноват. Вспомнил ей таксиста.

— Какого еще таксиста?

— Был один таксист. И меня все мучил вопрос, сосала она у него или нет. Хоть это было давно. Еще до нашей первой женитьбы.

— И что, сосала?

— Загадка. Наверно‚ никогда не узнаю. Я как-то вечером шел с рынка, смотрю, стоит такси. Водила голову откинул и глаза закатил. Я думал, ему плохо стало, может. Хлопнул по капоту. Он аж подпрыгнул. И снизу Раиса вынырнула. Через полгода мы поженились первый раз.

— Ну, может, она помаду уронила и искала.

— Веришь в это? — уныло спросил Гриша.

— Всякое бывает.

— Вот я прямо у нее и спросил. Она обиделась.

— С чего бы? Дело прошлое. Но вообще ты дурак, конечно.

— Знаю. А ты тоже виноват. Я ведь с тобой хотел посоветоваться, спрашивать ее или нет. А ты нажрался.

— Да ты бы все равно спросил.

Гриша поднял с пола блокнот и прочитал:

— «Уклейкин вернулся домой с солитером и любовью к индейке». Это чего такое?

— Рассказ мой.

— Решил рассказы писать?

Я пожал плечами.

— Что там дальше?

— Пока не придумал. Может, так оставлю.

— А пятьдесят что означает?

— Номер квартиры, где старуха держит Павла.

— Что делать собираешься?

— Спасать парня.

Гриша поглядел в окно.

— Вот мы к этому и вернулись. Сидим, пьем, дождь шпарит, а мы думаем, как спасти слабоумного парня от старой садистки.

— И ты о своей бывшей рассказываешь.

— Расскажи и ты.

— Я больше о будущей думаю.

— Нашел уже?

— Сложно сказать точно.

— Темнишь.

— Водка закончилась.

— Ничего не закончилась.

Гриша сходил в прихожую, принес еще одну бутылку.

— Ты маг! Тебе надо выступать в цирке, — сказал я.

— Нет, я решил стать коучером. Буду учить людей продажам. — Он вздохнул, утер накатившую слезинку. — Поехали с рынком попрощаемся.

— На фига?

— А тебе не жалко? Лучшие годы там прошли.

— Вот этого как раз и жалко. Сидел там, как Тарзан на ветке, и нормальной жизни не видел.

— Поехали, ну?

— Дождь.

— Ты сахарный, что ли?

— Ладно, поехали.

Выпив на посошок, мы поехали. Гриша вызвал такси. Водку мы, само собой, взяли. Хотя осталось ее не так уж много. По дороге он спросил:

— План у тебя есть?

— Смотря про что речь.

Правда, о чем бы ни шла речь, толкового плана у меня не было.

— Про Павла. Как вытаскивать.

— Зайти, дать ведьме пенделя, увести Павла. Ну напоить перед этим, само собой. Не на поводке же его тащить.

— А как зайти? Она тебе хрен откроет. Да и кому она откроет?

— Доставщику, — ответил я. — Из дома она не выходит, я следил. Жрать ей надо. Значит, доставку заказывает. Вот подожду, когда кто-то приедет‚ и зайду с ним.

— Так можно неделю ждать. А может, этой паскуде соседи еду покупают.

Гриша был прав. Я скуксился.

— Не знаю тогда. Надо еще подумать.

— Долго?

— А тебе-то что?

— Ты гуманитарий хренов, и хорошего плана у тебя быть не может.

— У тебя может!

— Уже есть, — сказал Гриша, отсалютовал бутылкой, хлебнул, покосился на затылок таксиста. — Потом расскажу.

Мы приехали на место. Дождь закончился. Вместо рынка теперь был пустырь величиной с пару футбольных полей. Строительная техника сосредоточилась в дальнем конце. Будто убогий обелиск‚ торчала синяя кабина биотуалета. Я попытался понять, где стоял мой контейнер, ничего не сообразил и вдруг почувствовал, как в груди защемило, а к горлу подкатил ком.

— Дай сюда!

Я отобрал у Гриши бутылку.

— На фиг приехали вообще?!

— Пройдемся.

Он изложил план, настолько короткий и простой, что хватило тридцати секунд.

— Ну не знаю, — сказал я. — Сомнительно.

— Это ты из ревности так говоришь, что я твой план обосрал. Но твой план только и остается, что обосрать.

— Ладно. Можно попробовать.

— Не важничай, стратег. Делаем, как я сказал.

— Делаем?

— Ну да. Ты и я. И Павлу надо залечь у меня. У тебя его первым делом станут искать.

— А может, правда старуху кокнуть? — задумался я. Точнее, водка.

— Лишнее, — коротко ответил Гриша.

Мы дошагали до строительной техники, выпили, перекурили и двинули назад.

— Когда? — спросил я.

— А чего тянуть? Раз уж встретились.

— Мы же пьяные.

— Раньше тебе это не мешало всякую херобору устраивать.

Он был прав. Я так и сказал:

— Тут ты прав.

— Сначала заедем ко мне. Возьмем маски и пушки.

— У тебя пушки есть?

— Ну эти, которые сувенирные. Припугнуть ведьму. Наставишь на нее парабеллум, она в момент обгадится.

Кто-то заорал дурным голосом. Мы оглянулись. Через пустырь бежал Печень. Гриша взглянул на бутылку водки.

— Он как вампир, который кровь чует.

— Физкульт-привет трудовым резервам, — выдохнул Печень. — Вы ж теперь в резерве, а?

— Чего тебе? — спросил Гриша.

— Ну так, пришел на места былой славы. — И подмигнул мне. — А вы?

— И мы.

— Ясненько. Так это, надо за упокой души.

— Чьей?

— Рыночной, конечно, — сказал Печень. — Целый мир в жопу улетел.

— Стакан есть — налью.

Гриша прикинул, сколько осталось в бутылке. Уже меньше половины.

— Обижаешь!

Печень достал ужасно грязный складной пластмассовый стакан.

— Он мне как брат. Он и есть мой брат!

— Налей ему полный, — сказал я. — И надо еще взять.

— Ты обхуяриться собираешься или парня спасать? — спросил Гриша, наливая Печени.

— Вот как раз для него и надо взять.

Уж не знаю, как так получилось, но Печень вписался в нашу авантюру по спасению Павла. Стал членом команды. Понятное дело, ему хотелось держаться поближе к людям, которые разливают водку. А что они собираются делать кроме прочего, не имело значения.

Мы заехали к Грише домой. Он взял три балаклавы и три фальшивых парабеллума. Печень заробел, разглядывая пистолет.

— Ебутся гуси в кукурузе! — сказал он.

— Аккуратнее с оружием, — проворчал Гриша.

Он печально посмотрел на фотографию Раисы, висящую в рамке над кроватью. И мне стало жаль моего друга.

— Может, вернется еще, — сказал я.

— Уже не надо, — задрал нос Гриша.

Попасть в парадную было не сложно. Мы с Гришей затаились в глубине двора, а Печени поручили караулить, когда кто-нибудь выйдет‚ и придержать дверь. Ждать пришлось не долго. Успели выпить лишь по разу. Я чувствовал адреналин, азарт, мне хотелось смеяться и подергиваться, поэтому алкоголь толком не действовал. А вот Гриша был спокоен.

— Идем, — сказал он.

Печень придерживал дверь и махал рукой.

Мы зашли, поднялись по лестнице на четвертый этаж. И тут мне стало страшно, что никакой пятидесятой квартиры здесь нет. Что тогда? Вламываться в пятидесятую квартиру на другом этаже? Наверно, так. Я хватил водки. Достал бесполезный парабеллум, оглядел, тут же уронил. И он запрыгал вниз по ступенькам. Гриша зашипел:

— Он же денег стоит!

Я догнал пистолет, сунул за пояс и решил больше не доставать. Квартира была на месте, справа от лифта, у лестницы. Теперь я переживал, что кто-нибудь из соседей выйдет в неподходящий момент. Гриша оставался спокоен. Печень был весел. Я подумал, что в команде слабое звено я.

Заклеив дверной глазок квартиры напротив лестницы, мы натянули балаклавы. Я и Печень притаились за стеной. Гриша какой-то мелкой железкой вскрыл щиток электросчетчика и, вырубив автоматы в старухиной квартире, вернулся к нам. Такой план. Теперь ведьма должна была выйти и проверить, почему выключился свет. Я надеялся, что у нее хватит на это сообразительности.

Сердце мое стучало быстро и громко. Печень чесал зад. Гриша зевнул под балаклавой. А затем притворно громко щелкнул замок и из квартиры вылетело злое:

— Да в чем дело, бляди ебаные!

Дверь распахнулась и стукнула Печень по лбу.

— Ой! — сказал этот дурак.

Выглянула ведьма, и ей хватило секунды, чтобы понять, что из квартиры выходить не стоит. Мы как-то сразу растерялись. Печень одной рукой продолжал чесать зад, а другой тереть лоб. Гриша совсем расслабился, даже не шевельнулся. Дверь полетела в обратную сторону, и я, опомнившись, схватился за ручку в последний момент. Мы тянули друг на друга. А эти оболтусы продолжали стоять.

— Да хули вы рожаете?! — прокряхтел я.

Ладони вспотели, ручка выскальзывала. Старуха оказалась удивительно сильная. Первым задвигался Гриша. Он просунул руки между косяком и дверью, дернул со всей дури и первым ворвался в квартиру. Я повалился Печени под ноги. Он переступил через меня и довольно спокойно зашел следом за Гришей. Я был последний и захлопнул за собой дверь.

— Что, допрыгалась, старая гнида? — хотел я сказать, но не сказал.

Мои сообщники и собутыльники застыли с поднятыми руками. Старуха держала их на прицеле обреза двустволки. И никто не сомневался, что ведьма выстрелит.

— И ты тоже давай, козел.

И я тоже поднял руки. В этот момент мой дурацкий бесполезный пистолет провалился из-за пояса в трусы. Стало холодно и обидно.

Заговорил Печень:

— Мать, мы квартирой ошиблись, кажется. Тут где-то олигарх живет, вот мы к нему собирались. Можно идти?

— Заткнись, пидорас!

— Я не пидорас, — пробормотал Печень.

— А что это у тебя там торчит? — спросила старуха, мотнув обрезом в мою сторону.

— Не знаю.

— Спускай штаны.

Я спустил. Пистолет вывалился из трусов и грохнулся на пол. Старуха оскалила зубы.

— Хороший протез у вас, — не удержался Печень.

— Вы тоже спускайте, уроды!

Они спустили, и их пистолеты попадали следом за моим.

— Скажите пожалуйста! — хмыкнула ведьма. — Прям банда! И что с вами делать, суки?

— Можно штаны надеть? — заговорил Гриша.

— Когда деревянная лошадка на горе пернет.

— Что это значит? Как понимать?

— Пиздюхайте на кухню.

Мы проковыляли на кухню и столпились у окна. Руки подняты, штаны спущены.

— Чего это у тебя на ноге? — спросила старуха у Печени.

— Где? А, это. Витилиго.

— Что такое? Венерическое что-то?

— От рождения.

— Так-так. Ты, сморчок, открывай ящик стола и доставай веревку.

Я открыл. Веревки там не было, только моток шпагата.

— Тут шпагат.

— Вот доставай его, будете друг друга вязать сейчас.

— Это невозможно, — сказал Гриша.

— С хуя ль?

— Все равно кто-то один останется не связанный. Сами прикиньте.

— Заткнись и вяжи пятнистого.

Гриша взял моток, подбросил на ладони, уронил и шагнул к старухе. Я успел увидеть, как сноп пламени перерубает моего друга пополам. Но ничего подобного не случилось. Он выдернул у открывшей от удивления рот ведьмы обрез и стукнул ее по лбу. Старуха моментально обвалилась.

— Гриша, — сказал я. — Ты чего вообще?

— Эта дура курки не взвела, я заметил сейчас только, — ответил Гриша, разглядывая обрез. — И не заряжен наверняка.

Он переломил стволы и вынул патроны.

— А, нет. Заряжен. Бля, да тут картечь. Могла бы и одним выстрелом нас всех того!

— Чего «того»? — спросил нервно Печень.

— Умножить на ноль, — вздохнул Гриша. — Стереги ее, а мы пошли Павлика искать.

Печень заглянул старухе под подол платья:

— Чего тут стеречь-то.

— Не спорь. И штаны надень.

— Ты тоже.

Мы все натянули штаны.

В коридоре я спросил Гришу:

— А если его тут нет?

— Где же ему быть.

— Будем тогда старуху допрашивать.

— И пытать?

— Печени поручим.

Но Павлик был. В дальней комнате, в собачьем вольере, голый, если не считать огромного памперса. Я заметил миски с водой и какими-то объедками. Увидев нас, он закричал и закрыл лицо руками. У меня сжалось сердце.

— Маски, — сказал Гриша и хлопнул себя по лбу.

— Мальчик, сынок! — заголосил я, стащив балаклаву. — Посмотри. Это мы, отец и папа.

Павлик подглядел сквозь пальцы и выдал:

— Иу-иу-иу. Гу-гу-гу.

— Не волнуйся, мой хороший, сейчас мы тебя напоим.

— Ты пои, а я документы поищу, — сказал сообразительный Гриша.

— Вот правильно!

Вольер был заперт на задвижку. Я открыл дверцу, сел на корточки.

— Малыш, вылезай.

— Иу-иу-иу. Пыр-пыр-пыр.

Он боялся, не хотел вылезать. Я немного пролез внутрь, ухватил его за руки и потащил. Павлик в голос заревел.

— Убью эту падлу, — сказал я Грише. — Ты посмотри, сколько тут места. Он‚ наверно‚ сидя спал. И памперс аж течет уже.

Гриша что-то пробубнил, копаясь в ящиках секретера. Я выволок Павлика наружу. Он дрожал. Я погладил его по щеке и сказал:

— Отец. Помнишь отца?

— Иу-иу-иу.

Пришел Печень.

— Хуясе! Она че, маньячка?

— Вот именно! Посмотри, в каких условиях пацан жил, — ответил я.

— Тебе сказали стеречь ведьму, — подал голос Гриша.

— Да хули стеречь. Она валяется, чуть дышит.

Но Печень ошибся. Старуха его обманула. Раздался вопль. В комнату вошла она, сжимая двумя руками парабеллум.

— Сдохните, пидоры!

Все мы, даже Павлик, внимательно на нее посмотрели. Ведьма нажала спусковой крючок. Печень присел, закрыв голову руками. Парабеллум издал пердежный звук. Старуха удивленно заглянула в дуло. Подошел Гриша, отобрал дурацкий пистолет и стукнул ее рукояткой по лбу. Она снова обвалилась.

— Что за херь? — подал голос Печень. — Стволы игрушечные, что ли?

— Скажи спасибо.

Я пытался напоить Павлика, но он сопротивлялся, сжимал губы, отворачивался. Подключился Печень. Кое-как удалось влить примерно половину стакана. Павлик морщился, плевался, кажется, добавил в памперс. Но это уже была победа.

— Нашел его паспорт и свидетельство о рождении, — сообщил Гриша. — Вы сейчас охренеете.

— Что, ему четырнадцать лет?

— Ему почти тридцать.

Я посмотрел на Павлика. Глаза его потихоньку обретали осмысленность.

— Почти тридцать — это двадцать девять? — уточнил Печень. — Неплохо сохранился пацан.

— Иу-иу-иу.

Мы курили и ждали, когда он опомнится. Минут через пять Павел немного пришел в себя. Взял бутылку и сам смог выпить. Схватился за голову.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Гриша. — Ты нас помнишь?

— Конечно, я вас помню. Я же не идиот. То есть я идиот. Но вот с этим… — Он вознес бутылку‚ словно победный флаг‚ и надолго к ней приложился. — С этим мне ничто не страшно. Ты папа. Ты отец. Или наоборот?

Я смутился. Возрастом он годился нам скорей в младшие братья.

— А вы? — посмотрел Павел на Печень.

— Я Пахан, Пашок, Павел. Помог братве вот разрулить.

— Вы тоже алкаш?

Печень захохотал. От его смеха очнулась старуха и застонала:

— Говно жрать заставлю.

— Конечно‚ я алкаш, родной! Кто же еще?!

— Очень рад познакомиться, дорогой тезка и коллега! — сказал Павел.

Он подтянул памперс.

— Спасибо, что снова меня спасли!

— Извини, что так долго, — ответил Гриша. — Признаться, у меня в какой-то момент руки опустились. А отец пьянствовал.

— Пьянствовать — святое дело! Отец, папа, я вас очень люблю! Что-то я дал слабину прошлый раз, когда она выскочила.

Павел указал бутылкой на старуху.

— Суки гнилые, — отозвалась та.

— Ты просто был не готов, вот и все. Теперь мы тебя в обиду не дадим. Скажи, ты помнишь что-нибудь из того, что изучал?

Павел отпил водки.

— В голове пока что небольшой туман. Но это поправимо. Немецкую грамматику я уже вспомнил наполовину. Думаю, литр меня оживит полностью. А что это на мне надето?

Он оглядел себя.

— Жуть какая. Не возражаете, если я в душ схожу?

— Думаем, это необходимо, — сказал Гриша. — Не волнуйся, мы подождем.

— Я быстро.

Почему-то мне подумалось, что, проходя мимо старухи, Павел пнет ее. Но он этого не сделал. Осторожно переступил через тело.

— Бля, — сказал Печень. — Фантастика, ети ее мать.

Старуха села, держась за голову.

— Я вас посажу, гниды.

Гриша отмахнулся:

— Никого ты не посадишь, манда. Пацан совсем взрослый, оказывается. А ты его за малолетку выдавала. Документы подделала? Колись, сука старая!

— Не понимаете, что творите. Ему нельзя пить. Он же демон!

— Тогда я сатана, еби его в сраку! — захохотал Печень. — Прописать ей в душу, пацаны?

— Не надо, убьешь еще.

Вскоре вернулся Павел, обмотанный полотенцем.

— Где моя одежда? — спросил он старуху.

Ведьма показала язык.

— Сам найду.

— Ты отсюда не уйдешь.

— Ну а кто мне помешает.

Она вдруг захныкала:

— Пашенька, не бросай, старая я уже. А если меня удар хватит?

— Было бы неплохо, — сказал Гриша.

Павел переодевался, прикрывшись дверью шкафа.

— Кстати говоря, вы успели очень вовремя. Мы ведь съезжать собирались. Она нашла какое-то жилье в пригороде. Дня через три должны были освободить квартиру.

— Как это «нашла»? — спросил я. — Она же из дома не выходила. Я следил.

— Прости, отец! Не знаю, как ты следил, но она постоянно куда-то моталась.

— Наверно, морок на меня навела, ведьма.

— Не исключено, — тактично ответил Павел.

Он переоделся и сказал, что готов.

— Заберешь что-нибудь? — спросил Гриша.

— У меня тут ничего нет, папа. Я даже не жил с ней. Это не жизнь была.

Старуха вдруг плюнула в него, но неудачно. Слюна вытянулась, вернулась назад и расползлась у нее по подбородку.

— Идемте, друзья! — сказал Павел. — Хочу хорошо напиться и что-нибудь почитать. Отец, у тебя есть учебник латыни?

— Был. Но книги проебаны.

Мы пошли к выходу. Из комнаты доносился вой и мат. На лестнице Гриша разобрал обрез на две части и выкинул в мусоропровод. Патроны туда же. А на улице он сказал:

— Книги твои я вывез. Контейнер уж не стал.

— Гриша, как так?

— Жалко, если пропадут.

Я обнял его.

— Ну тихо ты!

— Ты настоящий друг!

Павел с улыбкой смотрел на нас. Печень опять чесал зад.

— Ты бы их забрал побыстрее, друг. Они на даче, в бане.

— Заберу, конечно.

— И хорошо бы компенсировать вывоз. Я там хорошо забашлял за грузовик.

— Все будет!

Неподалеку от моей парадной нам встретился участковый. Он скользнул по нам равнодушным взглядом и пошел своей дорогой.

— Я так соскучился по водке, вы не представляете! — сказал Павел. — Ну и по книгам, конечно.

Потом мы всю ночь пили у меня дома. И это было хорошее, живительное пьянство. Павел танцевал и шпарил по-итальянски, по-немецки, по-китайски. Печень упрашивал Гришу подарить ему парабеллум, из которого старуха хотела нас пристрелить. Долго упрашивать не пришлось. Я просто радовался всему происходящему, но держал в уме еще одно дело.

Утром стали расходиться. Гриша забрал Павла.

— Пусть пока у меня побудет. Вдруг старуха ментов натравит. Смысла нет. Но тебе лишние хлопоты. Ну?

— Гну, — ответил я. — Пусть, конечно.

И они ушли: Павел, которого ждала беззаботная, пьяная жизнь алкоголика и гения чистого познания, Гриша, который вскоре опять на короткое время сошелся с Раисой и стал торговать женским нижним бельем, и Печень, которому оставалось жить года полтора.

Я проспал почти сутки и проснулся на удивление в хорошем состоянии. Оставалось еще немного водки, но пить я не стал. Принял долгий теплый душ и позвонил Веронике.

— Давайте встретимся, — сказал я.

— Можно в субботу вечером или в воскресенье днем, — ответила она.

— А сегодня?

— Это важно? — спросила Вероника.

— Очень.

— Хорошо. Приезжайте ко мне на работу. Я тут до вечера. Но внимание вам уделю.

— А где вы работаете?

— В музее. Приедете, позвоните мне. Ну или скажите на вахте, что вы к директору.

— Ничего себе!

— А вы думали!

По голосу слышалось, что она улыбается.

По дороге я вспоминал, когда последний раз бывал в музее. Давным-давно, с женой и маленьким сыном. На улице тогда зарядил ливень с грозой, нужно было где-то переждать непогоду. Мы как раз шли мимо музея. И я предложил полюбоваться живописью. Жене было скучно. А сынок мой описался перед картиной Кандинского и заплакал.

— Ну прекрасно! — сказала жена.

— Великая сила искусства, — глупо пошутил я.

— Где ты тут видишь искусство? Так и я могу накалякать. Идем уже отсюда.

Мы уходили через зал, где висели картины Врубеля. Жена ладошкой прикрыла сыну глаза.

— Не смотри, а то еще обделаешься в придачу.

Такси остановилось у старинного двухэтажного особняка за высокой остроконечной оградой на тихой улице, неподалеку от центра. Кажется, в царские времена здесь жил какой-то министр.

— Это музей? — спросил я.

— Не знаю, что здесь сейчас, — ответил водитель. — А вот с девяносто третьего по девяносто восьмой тут был шикарный бордель. И там работала негритянка, Сусанна звали. Титьки у нее были размером с мою башку.

Он снял бейсболку и продемонстрировал плешивую макушку.

— К ней запись была на месяц вперед. — Таксист вздохнул и добавил: — Народу экзотики хотелось.

— Народ был прав, — пробормотал я и вылез из машины.

Звонить и объясняться с вахтером не пришлось. Вероника курила у входа и, увидев меня, помахала рукой. У меня затрепетало сердце. Я подошел.

— Хорошо выглядите, свежо, — сказала она. — Как дела? Как бизнес?

— Дела хорошо, а рынок закрылся. Буду искать новое место. Или чем-то другим займусь.

Она выкинула окурок.

— Идемте ко мне в кабинет.

Я думал, мы пройдем через залы и я заодно полюбуюсь живописью, но Вероника свернула на служебную лестницу поблизости от вахты. Мы поднялись в ее кабинет. На стенах висели детские рисунки.

— Чаю вам налить? — спросила Вероника. — Есть и покрепче, если хотите.

— Я завязал с пьянством. Лучше чай, — ответил я. — А вы будете?

— Ну и я выпью.

Она возилась с чайником, чайными пакетиками, чашками и рассказывала:

— Сейчас такая суета. У нас открывается выставка. Ну, должна открыться. Наивное искусство от двадцатых до девяностых годов. И где-то там затесались экстремистские картины. Надо все проверить.

— Какой же в наивном искусстве может быть экстремизм? — сказал я.

Вероника пожала плечами:

— Чего только не может быть?!

— Вот, кстати, я поэтому и пришел.

— Правда? Ну-ка.

— Я должен был найти вам книгу етитского Херинга…

— Вовсе он не етитский, перестаньте.

— Но не нашел.

— Ну не нашли, ничего страшного. Он очень-очень редкий. Я читала его, когда училась. У меня был сборник эссе. Дала почитать подруге, а она не вернула.

Вероника принесла чай.

— Есть печенье и сыр. Что вам дать?

— Ничего, спасибо. Так вот…

Я отпил, обжегся, подавился и закашлял.

— Книги у меня нет. Но я хотел бы рассказать вам вместо этого одну историю. Что-то вроде небольшой компенсации. Хотите верьте, хотите нет.

— Слушаю вашу историю, — улыбнулась Вероника.

— Не знаю даже‚ как начать. В общем, шел дождь, я пытался открыть портвейн, а мой друг Гриша рассказывал про свою бывшую жену. Она ушла к автослесарю, а потом разбилась с ним на машине.

И я рассказал все. А когда закончил, струсил и захотел исчезнуть.

— Я помню этого парня, — сказала Вероника. — Видела его.

— Да, когда вы меня привезли домой. Не бросили.

Мне показалось, что ее щеки чуть порозовели.

— Про такое впору роман писать.

— А вот возьму и попробую, — нагло заявил я.

— Попробуйте, Михаил. История ваша мне понравилась.

Мы допили чай. Третью или четвертую чашку. Пора было уходить. Я встал:

— Пойду.

— Ага.

В дверях Вероника меня окликнула:

— Выставка должна четвертого числа открыться. Приходите обязательно.

— Я приду, — сказал я.

И вот я, бросивший пьянствовать, вышел под солнце и зашагал с легким сердцем куда глаза глядят. На одной из улиц я увидел двух котов, рыжего и черного. Они стояли друг перед другом, вздыбив шерсть, шипели и время от времени подвывали. Если победит рыжий, загадал я, у нас с Вероникой все будет хорошо. Коты сцепились, во все стороны полетели клочки шерсти. От их воплей внутри у меня похолодело. Но вот рыжий уже победно гнал черного вдоль заброшенного здания.

«Я люблю тебя, Вероника», — подумал я.