Солнце только поднималось, и на улице Монсёр-ле-Пренс густые каштаны отбрасывали пока ещё длинные косые тени. Перед домом мадам Маршан, на тротуаре, уже появилась пара столиков бистро: круглые мраморные столешницы на тонких кованых ножках и лёгкие плетёные стулья. В открытой двери белела крахмальная занавеска, аккуратно прихваченная сбоку. Из чрева заведения тянулся аромат первого за день свежесваренного кофе.
Клим выбрал столик с видом на улицу, чтобы наблюдать за утренней суетой. Хозяйская Софи в тёмно-синем переднике поставила перед ним поднос. На нём, в центре, дымилась большая широкая чашка cafe au lait — горячее молоко, смешанное с крепким кофе. Вокруг неё расположились длинная тартина, щедро намазанная холодным маслом и вишнёвым конфитюром, румяный круассан с блестящей корочкой и маленькая бриошь с золотистым куполком. Картину довершали крохотный сливочник и блюдечко с кусками колотого сахара. Рядом, сложенная вчетверо, покоилась газета.
От чашки поднимался густой дух свежемолотых зёрен. Тепло хлеба мгновенно смягчило масло, и оно заблестело. Круассан хрустнул под пальцами, и Клим, отломив кончик, обмакнул его в кофе.
Сделав первый глоток, он прислушался. Париж просыпался: доносилось звяканье упряжи, сухое покашливание дворника с метлой, лёгкий визг тормозов конки. За соседним столиком студент в поношенном пиджаке что-то торопливо писал карандашом в замасленном блокноте.
Покончив с завтраком, Ардашев достал серебряный портсигар, щёлкнул крышкой и с удовольствием закурил. Дым потянулся вверх тонкой серой ниткой. Он уже насладился первой папиросой, когда у края тротуара притормозил фиакр. Пегая лошадь, опустив голову, принялась жевать удила.
— Месье, случаем, не желает прокатиться? — навязчиво спросил возница, свесившись с облучка.
— Рю де Гренель, семьдесят девять, — отреагировал Ардашев, гася папиросу в пепельнице. — Русское посольство. Знаешь?
— Знаю, — ответил кучер, и в уголках глаз появились смешинки. — Там, где у ворот двуглавый орёл. Я сразу смекнул, что вы русский, месье.
— С чего это вы догадались? — усмехнулся Клим, поднимаясь.
— Только русские курят папиросы. Французы предпочитают сигареты, иногда сигары. А вы папироской баловались. Некоторые ваши соотечественники держат её по-русски, — возница показал пальцами характерную щепотью-хват.
Клим, не споря, улыбнулся и забрался в карету. Извозчик тронул лошадь, и она побежала вверх по улице.
От Сен-Мишель фиакр нырнул на бульвар Сен-Жермен. Эйфелева башня, сверкающая металлом, иногда мелькала в просветах между домами. Она властвовала над городом, но парижане к ней ещё не привыкли. Гигантская стальная игла для многих казалась инородным телом среди исторических памятников и особняков.
На углу рю де Сент-Пер экипаж покатил к набережной. Сена, будто обиженная вчерашней жарой, выглядела мутной и зеленоватой. По фарватеру вразвалку шли «бато-муши»[42] — юркие речные пароходики, дымившие короткими трубами. На одном под брезентовым тентом сидели дамы с парасолями и важные господа — очевидно, туристы. Другое судно, шедшее навстречу, перевозило рабочих, обедавших прямо на палубе. У берега, уткнувшись в сваи, покачивалась прачечная баржа. Бельё, сушившееся на верёвках, напоминало парламентёрские флаги. Тут же, на причале, мальчишка продавал газеты, но прохожие шли мимо, не обращая на него никакого внимания.
От набережной Конти экипаж снова заколесил по лабиринту Сен-Жермена. Миновав церковь Сен-Тома-д’Акэн, он направился к Дому инвалидов. На зеленой глади эспланады вдалеке поблёскивала золотая чешуя купола, некогда самого высокого здания в городе. Но теперь он уступил первенство башне инженера Эйфеля.
Стоило фиакру свернуть на рю де Гренель, как шум большого города разом стих. Здесь не грохотали конки и не галдели студенты: каменные особняки смотрелись надменно.
На кованых воротах одного из зданий висела табличка: «Собственность Российской Империи». Над аркой темнел двуглавый орёл. В кронах двух раскидистых дубов кричали сойки.
— Приехали, месье, — возница слегка придержал вожжи. — Вот номер семьдесят девять.
Над воротами посольства висел щит с российским гербом и вензель «A III» на кованой скобе. За чугунной решёткой виднелся гравийный двор, а в глубине высился главный корпус: строгий классический фасад из серого камня, белые пилястры, высокие окна и мансарда под тёмным сланцем.
У портика Клима встретил швейцар в ливрее. Через вестибюль с мраморными колоннами и портретами императоров визитёра провели в приёмную. Секретарь — молодой человек в мундире — слегка склонил голову:
— Чем могу служить?
— Чиновник по особым поручениям МИД России Клим Пантелеевич Ардашев, — представился коллежский секретарь и протянул документ, выданный ему Клосен-Смитом.
— Одну минуту, — бросил секретарь и вместе с бумагой исчез за высокой дверью.
Он почти сразу вернулся и отчеканил:
— Его высокопревосходительство вас ожидает, господин Ардашев. Прошу.
В центре светлого кабинета за массивным столом сидел посол барон Артур Павлович де Моренгейм. Статный, сухощавый, в повседневном мундире, чиновник славился способностью улаживать самые сложные дипломатические споры и разногласия. Чин II класса, действительного тайного советника[43], он получил всего два года назад за подготовку франко-русского союза и теперь являлся одной из самых важных фигур российской дипломатии. Многие его пророчили на должность министра иностранных дел. Ведь все прекрасно понимали, что тяжелобольной Николай Карлович Гирс уйдёт в отставку уже в этом году. Неожиданно внимание Ардашева привлекли две мастерски выполненные акварели с видами Кремля и Невы. Картины в простых рамках разбавляли деловую атмосферу кабинета, выдавая в бароне человека, разбирающегося в живописи. Посол поднялся и, протянув руку, сказал:
— О вашем приезде мне сообщили. Садитесь, Клим Пантелеевич.
— Благодарю, ваше высокопревосходительство, — ответил на рукопожатие Ардашев и расположился напротив.
— Как продвигается расследование?
— Спасибо, ваше высокопревосходительство. Работа начата. Я побывал в больнице, где лечился Франсуа Дюбуа, посетил батюшку на рю Дарю, который его исповедовал, и осмотрел могилу покойного на Ла-Виллет. Есть кое-какие мысли, но они пока далеки от разгадки тайны появления векселя у бедного книжного переплётчика.
— Нужны ли вам ещё люди? Если надо — дам в помощники человека.
— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство, но пока нет необходимости обременять коллег моими проблемами. Думаю, у них и без меня забот хватает.
— Это уж точно, — вздохнул полный статский генерал. — Сейчас в Париже проживают около пяти тысяч русских — от вечных студентов до незаконных эмигрантов. Это не считая туристов. За многими надо бы вести надзор, но что могут поделать два человека заграничной агентуры Департамента полиции, размещённые в небольшом помещении при посольстве? Очень мало… А вы, насколько я осведомлён, официально числитесь репортёром «Нового времени»?
— Совершенно верно, ваше высокопревосходительство. Прибыл освещать первую международную гонку безлошадных экипажей, так называемых автомобилей.
— Вот как? — удивился посол. — Это хорошо. Она состоится 22 июля, в воскресенье. По нашему календарю 22 июля тоже неприсутственный день — именины императрицы Марии Фёдоровны. Я буду на этом мероприятии. Господин Дюпюи[44] мне уже и приглашение прислал. Он и даст старт гонке. Надо сказать, что французы его не очень жалуют, а злонамеренные анархисты и не скрывают, что приговорили премьер-министра к смертной казни. Но он никого не боится. К сожалению, последнее время их ячейки в Париже совсем обнаглели. Они теперь не только охотятся на высших чиновников, но и на простых госслужащих. А швырнуть бомбу в окно депутата, министра, судьи, прокурора или полицейского для них — особенная удача. Этих извергов совершенно не волнует, что могут погибнуть женщины, дети и старики. Как вы, наверное, слышали, Огюст Вайян в декабре прошлого года бросил самодельную бомбу в палате депутатов французского парламента. И хоть никто не погиб, но многих ранило. Он завершил свой земной путь на гильотине, но для анархистов этот негодяй теперь «мученик», его имя у всех на слуху. Надо отдать должное французской полиции, не только нашедшей у него переписку с российскими политическими преступниками, но и передавшей нашим жандармам целый список русских потенциальных убийц. Как выяснилось, эти российские вайяны готовили подрыв императорского поезда на линии Орёл — Витебск во время следования государя на осенние манёвры. И даже умудрились снять в ряде мест комнаты вблизи железной дороги, а в некоторых случаях жили у путевых обходчиков. — Посол махнул рукой, пожевал губами и сказал: — Ну, да бог с ними. Давайте вернёмся к вашей командировке. Чем я могу помочь вам прямо сейчас?
— Две небольших просьбы, ваше высокопревосходительство. Позволите?
— Говорите.
— Мне нужен номер того самого векселя «Лионского кредита», доставшегося покойному Дюбуа. Также необходимо ознакомиться у нашего военного агента со списком офицеров, прибывших в Париж и отметившихся у него за последние тридцать дней. Сестра милосердия в больнице, куда привезли этого раненого француза, вроде бы слышала русскую речь от одного из посетителей Дюбуа. По её мнению, он хоть и был в штатском, но очень походил на военного.
— Надо же! — качнул головой посол. — Не успели приехать, а уже напали на след. Это делает вам честь.
— Благодарю вас, ваше высокопревосходительство.
Посол нажал кнопку звонка, и в дверях возник секретарь.
— Пётр Николаевич, проводите господина Ардашева к нашему консулу. Пусть он покажет номер векселя того француза, который написал духовную на сиротский дом в России. А потом — к полковнику Асташеву. Надобно посмотреть список прибывших за месяц офицеров.
— Слушаюсь, ваше высокопревосходительство, — секретарь склонил голову.
Барон посмотрел на Клима пристальнее, но всё так же тепло.
— На днях, — добрая улыбка коснулась его глаз, — мне исполнилось семьдесят. — Он выставил вперёд ладонь. — Нет-нет, я не напрашиваюсь на поздравление. Я хочу сказать о другом, возраст учит одному: в делах следует проявлять терпение, упорство и немногословность. И вот тогда обязательно придёт успех. Этого я желаю и вам. И конечно же, удачи. Она хоть дама и переменчивая, но без неё нам никак нельзя.
— Благодарю, ваше высокопревосходительство. — Клим поднялся. — Постараюсь оправдать доверие.
— С богом! — с улыбкой проговорил посол и пожал молодому дипломату руку.
Ардашев откланялся.
Секретарь повёл Клима в другое крыло здания. Помощник консула, выслушав коллегу, исчез за дверью, а потом пригласил Ардашева в кабинет. Войдя, коллежский секретарь отрекомендовался:
— Ваше превосходительство, разрешите представиться: чиновник по особым поручениям Клим Пантелеевич Ардашев, прибыл согласно приказу министра касательно дела о ценной бумаге, найденной у покойного Франсуа Дюбуа. Хотелось бы узнать номер и дату выдачи векселя.
За письменным столом в тёмно-зелёном мундире с чёрным бархатным воротником сидел действительный статский советник консул Демидов. На его груди тускло поблёскивала звезда ордена Святого Владимира второй степени.
— Прошу, господин Ардашев, — дипломат указал на кресло. — Бумага, о которой идёт речь, разумеется, уже передана на хранение в «Лионский кредит». Держать такую ценность в сейфе консульства было бы верхом неосмотрительности.
— Я понимаю, ваше превосходительство, — согласился Ардашев. — Но мне необходимы точные детали документа. Возможно, имеется его копия?
— Разумеется. — Демидов без лишних слов открыл ящик стола. — Я предвидел, что понадобится описание векселя, и велел изготовить у нотариуса полную заверенную копию. Вот она.
Он положил на стол несколько бумаг, скреплённых синей лентой с сургучной печатью.
Ардашев внимательно изучил документ. Копия была заверена пятого июля, уже после смерти Франсуа Дюбуа, парижским нотариусом Анри Мерсье. Эмитент — петербургское отделение «Лионского кредита», плательщик — его же парижская контора, расположенная на той же улице, что русское посольство и, судя по номеру дома «девяносто два», — почти напротив. Далее прописью указывался порядковый номер: «триста сорок семь, восемьсот двадцать один», сумма — «сто тысяч франков» и дата выдачи этого платёжного средства — «двадцать седьмое мая». Но две детали приковали его внимание. Во-первых, платёжный документ был выписан «на предъявителя», что делало его таким же анонимным, как и банкнота, с той лишь разницей, что банкноту выпускает государство, а не частный банк. А во-вторых, условие выплаты было немедленным, о чём говорила лаконичная, но всесильная фраза: «По предъявлении просим уплатить…» Это были почти наличные деньги, только гораздо более безопасные при перевозке.
— В описи мы именуем сию ценную бумагу векселем на предъявителя, — пояснил Демидов.
— Вот именно это меня и смущает, — тихо произнёс Ардашев.
— Простите? — не понял Демидов.
— Эта бумага названа векселем, но по своей сути ею не является. Если бы это был классический вексель, ставший предъявительским, на обороте стояла бы как минимум одна бланковая подпись первого владельца. А здесь её нет. Это значит, что бумага анонимна с момента её создания. Таковой может быть только банковская тратта[45] на предъявителя, что и соответствует всем признакам этого документа.
Консул удивлённо приподнял брови и задумался, но не возразил.
Клим записал номер, сумму и дату в блокнот.
— Благодарю вас, ваше превосходительство, — поднимаясь, проговорил он.
— Не за что, — сдержанно ответил Демидов. — Удачи в ваших поисках.
Попрощавшись с консулом, Клим проследовал за секретарём к военному агенту. Они прошли всего один переход и попали в тупиковый коридор с видом на внутренний сад. Секретарь постучал в дверь кабинета и после глухого «да-да, войдите» шагнул в помещение.
— Виктор Петрович, это господин Ардашев, — представил он Клима, — прибыл из Петербурга по особому поручению министра. Ему необходимо ознакомиться со списком офицеров, прибывших за последний месяц. Посол просил вас помочь.
— Хорошо, Пётр Николаевич, — сказал высокий военный лет сорока пяти с чёткой выправкой и спокойными умными глазами. — Я всё покажу, не беспокойтесь.
Секретарь удалился. Хозяин кабинета протянул визитёру руку и вымолвил:
— Как вы слышали, меня зовут Виктор Петрович. Прошу. Садитесь.
Он придвинул к краю стола толстую книгу регистрации в сером переплёте, подтолкнул тяжёлую стеклянную пепельницу и раскрыл коробку с папиросами.
— Курите, если угодно.
— Благодарю. — Клим положил на стол блокнот и выдвижной карандаш, взял папиросу и закурил.
Страницы пахли чернилами. В узких графах ровным канцелярским почерком были внесены фамилии, чины, полки, даты прибытия и гостиницы. Ардашев начал переписывать нужные данные.
— Как вам Париж? — глядя в окно, негромко осведомился военный агент.
— Он прекрасен. Но пока я его не понял. Многое мне в диковинку.
— Это верно, — усмехнулся Асташев. — Париж — как двуликий Янус. В нём блеск оперы и грязь задворок, шум Гранд-Бульваров и тишина набережных. Для службы он удобен, если держаться в тени и не лезть на рожон. Француз вежлив, но наблюдателен: много говорит, но и слушает не меньше. После убийства Карно префектура на взводе. Наряды усилены, но и анархисты не унялись. Чёрт знает, что можно от них ожидать? Это, конечно, меня не касается, но политика всё больше вмешивается и в мои дела.
Карандаш мягко выводил строчки. Имена ложились на бумагу одно за другим: капитаны, ротмистры, подполковники. Тут же он делал пометки: «командировка», «отдых», «личные».
— Жара держится уже вторую неделю, — сказал полковник спустя минуту. — Зато к вечеру ветер дует с реки и дышать становится легче. Жизнь идёт своим чередом. Постепенно привыкаем к техническим диковинам. Телефон — согласен, вещь полезная. А вот эти автомобили, убей бог, я не приемлю. Пыхтят, ломаются, лошадей пугают. Но говорят, скоро гонку устроят… Париж любит всё новое, как ребёнок магазинные игрушки.
— Мне как раз поручили обозреть эту затею, — отозвался Клим, не поднимая головы.
— Понимаю. Официальное задание — лучшее прикрытие, — усмехнулся Асташев.
Клим дописал последнюю строку, сверился с номером страницы и вернул книгу.
— Готово. Благодарю вас, господин полковник, за помощь.
— Пустяки. — Асташев поставил коробку с папиросами на место. — Если понадобятся уточнения или кто-то из списка заинтересует вас особо — скажите. Помогу. У меня везде полно надёжных людишек. Не зря пятый год парижские бульвары околачиваю.
— Вполне возможно воспользуюсь вашим предложением, — затушив папиросу, проговорил Клим и, раскланявшись, вышел.
Деревья шевелили листьями, но ветра почти не чувствовалось. Только птиц это нисколько не беспокоило. Они продолжали беззаботно петь в кронах старых дубов. Откуда-то издалека донёсся гудок. Не раскатистый бас паровоза и даже не ровный гул речного катера. Голос машины был выше и мягче. «Баритон, — определил Ардашев. — Паровая конка».