Завидев скучающего извозчика у ворот русской церкви, Ардашев велел подать коляску. Забравшись внутрь, он коротко бросил кучеру:
— Кладбище Ла-Виллет.
Кони тронулись с места, и экипаж покатил туда, где в тишине ровных рядов камня и травы заканчивались человеческие судьбы.
Русского дипломата на погосте встретили приметы тихого запустения: горький запах полыни, разросшейся у обочин, тревожное карканье ворон в акациях и скрип железной калитки, ведущей к сторожке. Прямо над её низкой черепичной крышей неподвижно застыла одинокая тёмная туча. Ардашев велел кучеру дожидаться.
У дверей, на ступеньке, сидел пожилой человек — худой, сутулый, с лицом, напоминавшим мочёное яблоко. Седые усы свисали к уголкам рта. На нём была простая выцветшая суконная блуза, холщовая рубаха без воротничка, потемневший от пота картуз с лоснящимся козырьком и грубые башмаки на толстых подошвах.
— Кого ищем, месье? — привставая, спросил старик и пахнул в лицо Ардашеву свежим луком и перегаром.
— Вчера хоронили тут одного бедолагу из больницы Мюнисипаль де Санте. Его звали Франсуа Дюбуа. Могилу его хочу посмотреть.
Сторож осклабился, поскрёб щеку и проворчал:
— Бедолаг тут хватает. Всех не упомнишь.
Ардашев извлёк из бумажника пятифранковик, блеснувший серебряной белизной на солнце.
— Держи, отец, — сказал он и вложил монету в шершавую ладонь сторожа.
— Дюбуа… Дюбуа… Да-да. Вспомнил! Там ещё песок свежий. Пойдёмте. Я покажу.
Он поднялся, кивнул угодливо и повёл за собой. Репей цеплялся к брюкам, а под ногами мужчин путалась высокая сухая трава. Где-то на дальнем краю, у кирпичной стены, лаяла собака. Сторож вещал вполголоса, но без остановки. Алкоголь и деньги развязали ему язык.
— Вот, смотрите, тут у нас — всё семейство булочника лежит, с крестом из чугуна. Холера сердечных скосила. Да… Больно уж пекари чугун любят… а в дождь он ржавеет, но кому-то нравится, — бормотал он. — А вон — мастер с боен, говяжьи головы резал — люди добрые скинулись на плиту… Добрый был, потроха беднякам раздавал. Нам дальше, дальше… Ваш — там, у акации. Видите знак? Вон у столбика… Номер свежий — да: один, два, четыре, восемь… я мелом вчера начертал.
Они уже сворачивали меж двух рядов, как впереди, у свежей могилы, обозначенной узкой деревянной рейкой и дощечкой с цифрой 1248, показалась пара — женщина лет двадцати пяти и мужчина. Дама была в светлом ситцевом платье с турнюром. Голову украшала шляпка с узкими полями. Правильные черты лица невольно обращали на себя внимание, но ещё сильнее притягивали её глаза — большие и чёрные. Она теребила край батистовой шали и что-то тихо шептала своему спутнику. Последний показался Ардашеву человеком, враждебно настроенным ко всему миру. Тяжёлый взгляд исподлобья, скуластое лицо, тонкий упрямый рот и стянутая матово-гладкая кожа у виска. Судя по одежде — потёртый тёмный пиджак, застиранная рубаха и кепи, его карман, как и счёт в банке, были пусты. Держалась эта парочка настороженно, будто ждала неприятностей.
Сторож вдруг гаркнул:
— Вот она — могила Дюбуа! Вчера хоронили как безродного… Бедолага — одно слово…
Пара переглянулась и зашагала прочь. А старик всё вздыхал и причитал:
— Так и лежит, сердечный. Никому не нужен…
На песке у изголовья могилы Ардашев вдруг увидел букетик полевых цветов, перевязанный чёрной лентой, и вдавленный огарок тонкой свечи с крошечными каплями застывшего воска.
— Запомнили, месье? — спросил сторож, наклоняясь и подкладывая под столбик сухой ком глины. — Номер-то вот. Если крест захотите вкопать — столяр имеется. Он возьмёт недорого. А если каменную плиту ставить или памятник какой — это уже к марбрьеру[41] идти надоть.
— Понятно, — сказал Клим тихо. — Благодарю.
Он сунул старику ещё монету помельче. Тот, ощутив в руке медь, принялся благодарить. И снова запах лука и перегара ударил в лицо Ардашеву. Чуть поморщившись, он направился к воротам.
Коляска ждала в тени каменного забора. Кучер, подперев щёку кулаком, дремал, но, заслышав шаги, проснулся.
Экипаж тронулся и вскоре побежал по городу. Париж уже подёргивался лиловой дымкой вечера, и у горизонта небо окрасилось в сиреневые тона. По бульвару, тяжко дыша, тащил вагоны паровой трамвай кольцевой линии, срываясь на короткий свист перед остановками. Тяжёлые омнибусы и сновавшие меж ними лёгкие чёрные фиакры, похожие на скарабеев, наполняли проспект движением.
Роллеты со скрежетом опустились сразу на нескольких витринах: ювелирная, табачная, обувная, винная… Последним закрылся часовщик. В витрине булочной под стеклом золотился одинокий багет, а фонарщик на углу длинным шестом разжигал один за другим газовые рожки, и они вспыхивали жёлтыми медальками в густеющем от сумерек воздухе.
Клим откинулся на сиденье, поигрывая ручкой трости. Кладбищенская картина не выходила у него из головы. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного, но при внимательном рассмотрении оказывалось, что…
Неожиданно его мысли сложились в стройную и логичную мозаику, как кусочки стекла в калейдоскопе: букетик полевых цветов и огарок свечи, вдавленный у безымянной могилы, и — самое главное — время. «Ну конечно! Всё так и есть! Сегодня — одиннадцатое июля. Считая от второго числа — дня смерти Дюбуа — это девятый день, когда православные молятся о душе усопшего. Французы так не делают. У них нет ни девятого, ни сорокового дня поминок. Поминовение в этих краях иное, общенародное. Для этого есть День Всех Святых, первого ноября, и День всех усопших верных, второго. В Париже это знают все, даже мальчишки, что продают хризантемы у ворот кладбищ. Значит, тот, кто пришёл сегодня к свежей могиле и поставил свечу, сделал это не по французскому обычаю, а по русскому».
Клим улыбнулся своим мыслям и закурил. Он прихватил с собой всего две пачки папирос, но оказалось, что «Скобелевские» продавали даже в Париже. И это не могло не радовать.
Минут через пять коляска, громыхнув колёсами, въехала на бульвар и вскоре остановилась у доходного дома, ставшего теперь его обителью. На первом этаже, занимаемом бистро, висела потемневшая от времени вывеска «У Леона».
Он отпустил извозчика и зашёл внутрь. Там пахло жареным луком, мясным бульоном и дешёвым вином. К этим ароматам примешивался негромкий гул голосов и звон стаканов. В тусклом свете газовых рожков, пробивавшемся через сизый табачный дым, блестела длинная барная стойка.
— Добрый вечер, месье, — поклонился хозяин в орлеанском переднике. — Что желаете?
— Что-нибудь простое, — ответил Клим. — Луковый суп. Малый бифштекс. Картофель. Немного салата. И графинчик красного. На десерт — если есть — абрикосовый тарт. И кофе.
— Всё будет, — кивнул тот.
Суп принесли первым — густой, янтарный, с корочкой расплавленного сыра и ломтем хлеба, подрумяненным до хруста. Он обжёг язык самым краешком, как принято в подобных бистро. Бифштекс — ровной прожарки, с соком, который выступил на надрезе, и с гарниром из варёного картофеля, облитого растопленным сливочным маслом. Рядом — листья нежного салата. Вино подали простое, терпкое, такое пьют бокал за бокалом, не задумываясь о букете.
Абрикосовый тарт удивил свежестью — липкий от тёплого сиропа ломтик пахнул летом, и Клим невольно вспомнил абрикосы в отцовском саду на Барятинской, в Ставрополе: огромные, жёлто-розовые, при сильном ветре перезревшие плоды падали с макушки дерева на землю и лопались от скопившейся в них ароматной, налитой соком спелой мякоти.
Потом настал черёд кофе. Как и положено, он был крепок и густ, как дёготь.
Клим расплатился, оставил на чай и вышел. Вечер окончательно вступил в свои права. Газовые рожки под окном шипели тихо. Над крышами, там, где луна ещё не решалась явиться, властвовали сумерки.
В доме мадам Маршан, на верхней площадке, прошуршала циновка и кто-то тихо кашлянул, затворяя дверь.
Квартира встретила постояльца чистотой и долгожданным покоем. За окном маячила тёмная листва каштанов. Раздевшись, он направился в душевую. Холодная вода сначала резанула, а потом, смешавшись с тёплой из бака, пошла ровно. С большим удовольствием Ардашев смыл с себя душистым мылом запах больничной карболки, церковного ладана и кладбищенской пыли.
Вернувшись в спальню, он задёрнул портьеры, и комната наполнилась мягким полумраком. Латунная кровать манила белизной покрывала. Клим улёгся, почувствовав, как тело наконец отдало усталость пышной перине. Сон пришёл быстро, словно кто-то неведомый, милостиво улыбнувшись, повёл его за собой в мир грёз.
За окном кипела ночная жизнь Парижа: шарманщик, опоздавший к вечернему променаду, уже выжимал из своего механического инструмента какую-то грустную мелодию и получал медяки от влюблённых парочек, фланирующих мимо. В кафе соседнего дома до позднего вечера хохотали и что-то громко обсуждали весёлые мужские и женские голоса. Издалека донёсся свист паровоза. Первый день, прожитый Ардашевым на французской земле, заканчивался весьма успешно.