Флориан Павлович Бельбасов, сорокалетний корреспондент «Нового времени», резко выделялся из здешней толпы. Сохранив от предков-запорожцев богатырское телосложение и пышные, лихо закрученные усы, он с первых дней пребывания в Париже приоделся по самой последней моде: светлый чесучовый пиджак, полосатые брюки и соломенное канотье, сдвинутое на затылок. Его вечно блуждающий взгляд выдавал в нём не столичного франта, а бывалого охотника, только дичью ему служили не куропатки, а пикантные сюжеты для газеты и миловидные гризетки с Монмартра. После очередной порции недорогого мара[48] в любимом кафе он щелчком открывал портсигар из посеребрённой латуни с изображением игривой танцовщицы канкана и, не торопясь, извлекал тонкую, горьковато пахнущую сигарету «Голуаз». Выпуская кольца едкого дыма, Флориан Павлович всегда приходил к одному и тому же выводу: заграничная командировка в этот «Вавилон на Сене» — лучшая передышка от петербургской слякоти и сварливой супруги, которой он исправно посылал переводы, однако их почему-то ей вечно не хватало. Но сейчас его заботила другая мысль, приходившая к нему всегда после полудня: куда отправиться сегодня вечером — в «Мулен Руж» любоваться точёными ножками Ля Гулю[49] или поискать приключений в более сомнительных заведениях Бельвиля? Этот вопрос требовал самого тщательного и серьёзного обдумывания. В такие минуты репортёр обычно вздыхал и тянулся, как он говорил, за «частичкой родины» — часами «Павел Буре». Корпус недорогого хронометра, выполненный из модной в позапрошлом сезоне воронёной стали, украшала серебряная цепочка с брелоком. И только внимательный глаз Ардашева в первую же секунду разглядел в нём крошечный, но вполне рабочий складной штопор.

— Добрый день! — воскликнул Клим, войдя в прокуренную комнату четвёртого этажа по адресу Лафайет, 61.

Частично отошедшие от стен обои и продавленный турецкий диван, стоящий напротив письменного стола, за которым и восседал уже немолодой господин, красноречиво свидетельствовали о том, что собственный корреспондент известного петербургского издания проводил на рабочем месте самую малую толику времени. Удивил телефонный аппарат, гордо стоящий прямо посередине — там, где обычно должен располагаться письменный прибор.

— Прислали к вам вторым корреспондентом, — пояснил Ардашев.

— Наконец-то! — вскочил из-за стола журналист. — Флориан Павлович Бельбасов, собственный корреспондент «Нового времени». — Он крепко пожал Климу руку. — Славно, что вы добрались без приключений, дорогой коллега. — И тут же добавил, показывая на угол комнаты: — Стол, правда, я вам достал не новый. Прикупил у бельвильского комиссионера[50], но он крепкий, честное слово. И письменный прибор… — он щёлкнул ногтем по чернильнице с отбитым краем, — как видите, тоже не первой свежести. Но не взыщите. Не моя в том вина.

Ардашев опустился на ближайший стул. Тот так жалобно заскрипел, будто на расстроенной скрипке взяли фальшивую ноту.

— Поскрипит и перестанет, — примирительно проронил Бельбасов и протянул ключ: — Вот возьмите, дубликат заказал специально для вас.

— Вы очень любезны, — изрёк Клим, глядя на пол, где лежала стопка «Le Figaro» и «Le Temps», на подоконнике доживала последние дни почти засохшая герань.

— Телеграмма-то от Алексея Сергеевича пришла, — оправдывался заговорщически Флориан Павлович, — мол, организовать рабочее место для коллеги немедля. А деньги, как обычно, этот скряга «забыл» прислать. Вот и приходилось выкручиваться. Что сумел — то достал. Слава богу, добился, чтобы телефон поставили. На всякий случай запомните нумер: 2743.

— О! Возможность быстро связаться с кем-либо — вещь незаменимая в нашей профессии, — поддакнул Ардашев. — А насчёт мебели — бог с ней! Я всё равно чаще буду мотаться по городу. Гонка автомобилей состоится только двадцать второго. Ещё успею подготовиться.

— Ну так и быть, — оживился Флориан Павлович, — вижу, вы правильно мыслите. Так что? Отметим знакомство? Париж не простит, если мы начнём службу без крещения вином.

Он полез во внутренний карман, извлёк пухлый бумажник, ловко распял его двумя пальцами, пересчитал купюры и горько вздохнул:

— Видите ли, дружище, вчера я почтил визитом пару кафешантанов… — Корреспондент виновато улыбнулся. — И нынче у меня в бумажнике гуляет сквозняк.

— Пустяки, — махнул рукой Клим. — Позволите мне угостить вас?

— С радостью! — вспыхнул Бельбасов, но тотчас, погрозив пальцем, добавил: — Однако при одном условии: сегодня заведения выбираю я — на правах хозяина.

— Разумеется, — улыбнулся Ардашев.

— Тогда бегом марш! — скомандовал Флориан Павлович, на ходу надевая канотье и прихватывая трость с набалдашником в виде головы леопарда. — Начнём с музыки, продолжим танцами, закончим там, где приличным людям вообще делать нечего. Но без последнего вы Париж не поймёте.

Они спустились вниз. На рю Лафайет кликнули фиакр, и через четверть часа колёса уже дробно стучали по мостовой рю Рише: фасад «Фоли-Бержер» сиял огнями, а под его тентами шумела разноязычная толпа.

Театр-варьете принял их охотно. В зале висел полумрак. Белые и чёрные платья и костюмы перемешались, как клетки на шахматной доске. Сцена вспыхнула зелёным, потом лиловым: в световом облаке закружилась женщина в многослойных вуалях. Надо заметить, что ткань на ней жила собственной жизнью, то накрывая танцовщицу, то взмывая в воздух лепестками. Именно так творила знаменитый «серпантин» Лои Фуллер[51]. На смену ей вышла пара акробатов: один — гибкий, складывался пополам, как ремень, другой подбрасывал его, как куклу, и ловил под наивную оркестровую мелодию.

За столом русских гостей смешалось всё: терпкий дух бургонского[52], табачный дым и дешёвый парфюм Бельбасова. Он осушил уже вторую бутылку и бурными аплодисментами приветствовал каждую песню. Стоило певичке с родинкой над губой подмигнуть ему, как он тут же заулюлюкал, привлекая всеобщее внимание. Где-то рядом звякнула корзинка, и Флориан Павлович, заметив цветочницу, небрежно махнул рукой.

— Два, нет, три букетика, ma petite[53]! — он насыпал ей в ладонь монеты, не считая. — А теперь — смотрите, коллега!

И, поднявшись во весь свой запорожский рост, с ловкой, почти мальчишеской грацией метнул первый букет на сцену. Актриса рассмеялась и, поймав, помахала ему ручкой.

— Разогрелись — дальше на Монмартр! — распорядился он, опрокинув остаток вина и вытирая усы.

Фиакр, просвистев под аркой оперы, вынес их к бульвару Клиши. На площади Бланш кучер резко осадил лошадей прямо перед скоплением людей у входа в «Мулен Руж», где толпились дамы в шляпках с перьями, американцы с фотокамерами и парижские бездельники, знавшие толк в удовольствиях. Красная мельница вертелась медленнее, чем хотелось публике, но достаточно быстро, чтобы эту самую публику завести.

В густом слоистом дыму, заполнившем зал, звуки оркестра тонули и искажались, и музыка от этого казалась фальшивой и неестественной, точно инструменты не успели настроить.

Официант, приподнимая край тяжёлой бархатной портьеры, почтительно поклонился гостям. Они заняли ближайший столик и заказали сыр «Рокфор» и ассорти холодных закусок.

Бельбасов нетерпеливо добавил:

— Бургонь, да поживее! Мы устали без вина!

На сцене ударили барабаны, и канкан, как вихрь, сорвался с места. Платья полетели кверху, подбросив кружева и смех. Каблуки отстукивали дробь, бьющую в сердце каждого мужчины. Блеснули чулки, и свет рампы горячо облизал икры красоток. Ля Гулю в белой юбке, с чёрной лентой на шее вылетела и в один миг подчинила себе зал: заломила шею, швырнула ногу так высоко, что казалось, вот-вот ударит по люстре, и в том взмахе ножки читалось столько своеволия, что первые ряды разом утратили дар речи. Рядом с ней — долговязый Валентин Безкостный с лицом, где жили ирония и усталость, закручивал свои невозможные па. Всплеск аплодисментов, английское «hurrah!», немецкое «hoch!», французское «bis!» и русское «браво!» — всё смешалось.

— Глядите, глядите, — воодушевился Бельбасов, — не Париж, а карусель греха!

И снова позвал цветочницу. Два маленьких букетика тотчас улетели к ногам девушек кордебалета. Одна из брюнеток подняла фиалки и послала в зал воздушный поцелуй, от которого Флориан Павлович подпрыгнул на стуле, как мальчишка.

Вскоре бургондию сменило шабли. Смех, шорох юбок, звон бутылок и бокалов — всё смешалось в диком веселье.

Неожиданно на пустой стул рядом с Бельбасовым плюхнулся человек в тёмном сюртуке, с аккуратной причёской и подстриженными усами, лет тридцати пяти. Из кармана его сюртука выглядывали чёрные кожаные перчатки. Поигрывая ручкой трости в виде гусиной головы, он произнёс развязано:

— Господа соотечественники, разрешите присесть? Не люблю пить один. Позвольте угостить вас бутылкой шампанского? Я грущу, а «Клика» лечит от любых чёрных мыслей.

— Благодетель! — с готовностью потянулся к нему журналист. — Милости просим!.. Флориан Бельбасов, газета «Новое время». С огромным удовольствием влачу собственное существование в этом аду разврата уже четвёртый месяц. А это — мой коллега, Клим Пантелеевич Ардашев. Он только что из России.

— Константин Карлович Полянский, — представился незваный сосед. — Я тут по делам торговли, — произнёс он, грассируя, затем вынул портмоне и, раздав карточки отеля, пояснил: — Отель «Лувр», улица Риволи. Забегайте в гости!

— О, приличная гостиница! — воскликнул Флориан Павлович. — Одна из самых дорогих!

— Ну, что поделаешь, — развёл руками новый знакомец, — где нашлось место, там и поселился. — Он повернулся к Ардашеву и вдруг спросил: — А вы откуда родом?

— Из Ставрополя.

— Что за город такой? — вмешался Бельбасов. — Севастополь знаю, Симферополь известен, а вот Ставрополь — не слыхал.

— Это на юге России. Врата Кавказа. А вообще-то, Флориан Павлович, — усмехнулся Клим, — кроме этих трёх, в России есть ещё тринадцать с подобным окончанием: Мариуполь, Мелитополь, Никополь, Тирасполь, Борисполь, Александрополь, Елизаветполь, Григориополь, Овидиополь, Златополь, Ямполь, Ставрополь-на-Волге и Сергиополь.

— Ого! — удивлённо подрожал бровью Полянский. — А вы, случаем, экзамены в Академию Генерального штаба не сдавали?

— Нет, — покачал головой чиновник по особым поручениям, мысленно ругая себя за то, что чуть было не проболтался о разведочных курсах Осведомительного отдела МИД России. — Географию люблю с детства.

Константин Карлович махнул рукой, и официант принёс шампанское. Пробка выстрелила, и струя полилась в бокалы.

— А не много ли мы пьём, господа? — предостерёг Ардашев.

— Пить — умереть и не пить — умереть, так уж лучше пить! — ответил коммерсант, оказавшийся весьма свойским парнем.

Он, уже неплохо познакомившись с Парижем, поведал новым приятелям, где нынче поют не хуже, чем в «Опере-Комик», и где жарят лучшую баранью отбивную. Бельбасов за пять минут успел с ним дважды обняться и один раз облобызаться. И вдруг, ударив ладонью по столу, журналист вынес решение:

— Господа! В «Мулене» — душа, но телу требуется приключение. Пора в «Кабаре дю Неан»! — и, обращаясь к Климу, добавил: — Вот уж где увидите, как Париж смеётся над собственной смертью!

Фиакр снова мягко потащил гуляк по ночным улицам. Бульвар Клиши блестел витринами. У двери «Кабаре Небытия» стояли два похоронных распорядителя в чёрных сюртуках. Внутри царила жуткая атмосфера: столы напоминали гробы и официанты подавали напитки под названиями «Слякоть кладбищ», «Вдова без покрова» и «Мгновенная кончина». Фокусник, шутя о бренности, пригласил даму в саркофаг. Перед ней стояло наклонённое полупрозрачное стекло. Неожиданно погас верхний свет, вспыхнула боковая лампа, и на стекле проступил отражённый скелет из соседней ниши. Казалось, черты дамы растаяли и обнажились кости. Но через несколько секунд свет зажгли, и лицо красавицы ожило. Зал притих в изумлении и тут же взорвался аплодисментами. Бельбасов, счастливый, как дитя в цирке, стучал кулаком по крышке «гроба» и требовал повторить чудо. Полянский смеялся сдержанно и потягивал вино, которое разливал Ардашев.

Ночь бежала чёрной лентой, и казалось, нет конца бесчисленным парижским вертепам. После «Небытия» настал черёд «Мёртвой крысы» на Пляс Пигаль, где дамы были смелее, чем их улыбки, и где аккомпаниатор, взбивая клавиши, играл польку с такой скоростью, что казалось, вот-вот задохнётся. Затем настала очередь «Японского дивана» с чёрными веерами в декоре и певичкой в тонком кимоно, которая вывела балладу о коварном сержанте и украденных письмах, и Бельбасов, подперев щеку кулаком, не только проникся к ней сочувствием, но и беззвучно плакал.

К утру небо посветлело. Вывески поблёкли, лампы погасли. Город притих, словно гимназист, замеченный родителями на улице Сен-Дени[54]. Они вышли на бульвар Рошешуар как раз в тот редкий момент, когда платаны уже поймали первый солнечный отблеск и листья зарделись, точно смущённые модистки.

Полянский, обняв новых друзей, проговорил:

— Господа, было славно. Если что — я всегда рад вас видеть. Честь имею!

— Взаимно! — проронил Клим.

— Завтра непременно увидимся, — горячо пообещал репортёр. — Без отговорок. Идёт?

— Так точно! — тряхнул головой коммерсант и стукнул каблуками, будто на плацу.

После обмена рукопожатиями Полянский, выбрасывая вперёд трость, растворился в редкой утренней толпе. Бельбасов молча смотрел ему вслед, затем хлопнул Клима по плечу и заявил:

— Коллега, вы с честью выдержали первое боевое крещение Парижем. А теперь — домой и спать! Объявляю сегодняшний день неприсутственным!

— Прекрасно!

— И зарубите себе на носу, молодой человек: утром никакого рассолу! Бросьте эти деревенские привычки! Только рюмку коньяку. Можно две. Но не больше. И чашка кофе.

— Совет верный, Флориан Павлович. Так и сделаю.

— Ну тогда прощавайте, — махнул рукой журналист и зашагал прочь.

На углу Ардашев поймал коляску и вскоре доехал до дома мадам Маршан.

В парадном было тихо. Постояльцы спали. Клим поднялся к себе, затворил дверь, разделся и принял душ. Прохладная вода смыла чужой сигарный дым, сладость ночных духов и аромат пролитого «Veuve Clicquot»[55]. Он едва дотянулся до простыни и отключился, будто впал в летаргический сон.