Когда Йоко подавала документы в университет, родители начали неоднозначно высказываться о ее возможном замужестве. Исоко наставляла Йоко, что женщины и мужчины равны и что ее дочь может построить любую карьеру, какую захочет, – она могла бы даже стать премьер-министром Японии. Исоко иногда говорила, что замужество лишает женщину возможности жить полноценной жизнью. Тем не менее от Йоко ждали, что она выйдет замуж за кого-то подходящего, то есть за состоятельного человека с положением в обществе. Ее мать была помешана на том, чтобы Йоко удачно вышла замуж, и беспокоилась, сможет ли она встретить подходящего мужчину. Противореча самой себе, Исоко отчитала Йоко за независимость, сказав: «Ну, Йоко, ты слишком самоуверенна и часто демонстрируешь свой интеллект, и из этого ничего не выйдет, потому что никто не захочет на тебе жениться».
Однажды родители Йоко попросили дядю познакомить ее с несколькими кандидатами. Он устроил танцы в своей летней горной резиденции, что-то вроде приема в честь выхода в свет Йоко и ее двоюродного брата. Это было шикарное мероприятие, на которое пригласили дюжину холостяков. Бо́льшую часть времени Йоко провела в обществе приглашенных музыкантов, за курением или болтовней с пианистом, чем привела родителей в бешенство.
В 1952 году Йоко начала обучение в престижном университете Гакусюин, где планировала изучать философию. Это было непростое время для университета в Токио. Последствия войны радикально изменили жизнь поколения Йоко. Многие ее сверстники пытались справиться с травмирующим опытом, становясь активными и политически настроенными в надежде построить лучшее будущее для Японии.
Йоко была первой женщиной, поступившей на философский факультет Гакусюина. Поначалу она с головой ушла в учебу и охотно участвовала в дискуссиях на занятиях, но через несколько месяцев у нее открылись глаза на то, что она называла жестокостью академического мышления, и на сексизм, с которым столкнулась на факультете. Йоко пришла к выводу, что философия, по крайней мере в том виде, в каком ее преподавали в Гакусюине, «не учитывает эмоции и психологию» людей, что делало ее «холодной и безжизненной теорией».
Ее родители были очень расстроены и даже разгневаны, когда она бросила университет после всего лишь двух семестров.
В то время Эйсукэ работал в нью-йоркском отделении Банка Токио, и они с Исоко жили в Скарсдейле. Йоко переехала к своей семье в Нью-Йорк и поступила в университет, который был совершенно не похож на предыдущий: она выбрала университет имени Сары Лоуренс [10] в Бронксвилле.
Университет имени Сары Лоуренс был основан как женское учебное заведение в 1926 году. Композитор Мередит Монк писала, что Сара Лоуренс «учит, что у вас есть право и даже обязанность быть той, кого некоторые люди могли бы назвать нарушительницей спокойствия». Для Йоко это было место, где она могла заниматься композицией, искусством, литературой и многим другим.
Бетти Роллин, одноклассница Йоко, впоследствии ставшая известной журналисткой, рассказывала о других студентках Сары Лоуренс: «У них на комодах были аккуратно расставлены фотографии их лошадей. Можно сказать, что мы с Йоко не вписывались в эту атмосферу. Я была из другого мира, из либеральной еврейской семьи, а Йоко всегда была сама по себе».
Другая одноклассница, Эрика Абель, которая увлекалась танцами, а затем стала писательницей, вспоминала, что Йоко все же нашла себе компанию в университете: «Туда поступали артистичные, нервозные нонконформисты, что идеально характеризовало Йоко. Она подходила той части студенческого сообщества. Она была полна идей. Творила. Она была одержима творчеством».
Хотя Роллин отметила, что Йоко казалась отстраненной, Абель была уверена: «Эта отстраненность была скорее результатом застенчивости, а не снобизма. Люди могут не поверить, что Йоко была застенчивой, но это правда».
Однако она была амбициозна. Роллин вспоминала: «Она бы перешагнула через любого, кто, по ее мнению, стоял на пути ее художественного видения. Если ты не заинтересовал ее, то для нее тебя не существовало». Роллин пригласила Йоко провести выходные с ее семьей. «Йоко была поражена моими отношениями с родителями, – рассказывала она. – Моя мама-еврейка принимала активное участие в моей жизни. Мы смеялись и разговаривали. Йоко была в восторге; она поделилась со мной, что ее мать была холодной и сдержанной, а отец был словно неродной – ей приходилось записываться, чтобы встретиться с ним. Я подумала, что она, должно быть, преувеличивает, и спросила ее об этом напрямую. Но все оказалось далеко не так. Стоило присмотреться к ней, как можно было почувствовать на ней эту тяжесть, будто смотришь на человека, не имеющего опоры, дрейфующего и потерянного, вечно стремящегося к чему-то. Можно было почувствовать, что она завидует, но не чему-то материальному, а моей связи с семьей».
У Йоко были приятели в университете, но не было близких друзей. Однако у нее были отношения. Одним из ее партнеров был Мэл Вуди – студент Йельского университета, который дружил с Сильвией Плат и даже когда-то был с ней в отношениях (он стал прототипом персонажа Кэла в ее книге «Под стеклянным колпаком»). Как писала биограф Сильвии Плат Хизер Кларк, «Мэл начал встречаться с Йоко Оно, с которой познакомился на одной из вечеринок в университете Сары Лоуренс. (Несомненно, она была очень красивой девушкой, но она была японкой, поэтому с ней никто не танцевал.)».
В одном из интервью Вуди вспоминал: «Я танцевал с Йоко. Затем мы с ней вышли во внутренний дворик или на балкон, откуда открывался вид на лес и на кампус, и просто общались. Мы прекрасно провели время. А потом я снова сел на автобус и поехал в Нью-Хейвен».
Они начали встречаться. Йоко открылась Вуди, рассказав, что в подростковом возрасте пыталась покончить с собой. Однако вскоре он забеспокоился, что Йоко «слишком привязалась» к нему, и решил прекратить их отношения.
После непростой академической жизни в Гакусюине Йоко была рада изучать то, что хотела, и находиться в прогрессивной среде, которая, как ей казалось, не ограничена иррациональными и искусственными границами, где-то на грани между наукой и искусством. Она рисовала, лепила, писала стихи и короткие рассказы, но не отказалась от мечты, как когда-то ее отец: она хотела сочинять. Андре Сингер, преподававший теорию музыки, композицию и игру на фортепиано, познакомил ее с 12‐тоновой техникой – смелым отступлением от традиционной музыки, разработанным в начале XX века Арнольдом Шенбергом и другими композиторами. Это принципиально новое звучание – атональное и диссонирующее – глубоко взволновало Йоко. Считая классическую музыку своим «семейным багажом», она находила что-то близкое для себя в творчестве этих композиторов-новаторов.
Шли месяцы, и Йоко все меньше времени посвящала занятиям и все больше музыкальной библиотеке, где она в наушниках сидела в звуконепроницаемой кабинке и слушала композиторов, с которыми ее познакомил Сингер. Их творчество вдохновляло ее и, что более важно, подтверждало ее собственные творческие изыскания. Йоко начала экспериментировать с 12‐тоновыми композициями. Кроме того, она стала добавлять текст в некоторые из своих произведений. «Я сочиняла в стиле атональных произведений, но добавляла немного поэзии», – объясняла она.
Однажды, когда Йоко гостила у своих родителей в Скарсдейле, она услышала пение птиц из своей спальни. Она вспомнила необычный урок в «Дзию Гакуэн», когда учитель попросил учеников прислушаться к звукам природы и написать партитуру. В то утро она осознала, насколько сложно передать пение птиц в нотах. Сначала Йоко решила, что это из-за ее собственной несостоятельности, потому что ей не хватало композиторского таланта. Потом поняла, что дело было не в недостатке мастерства, а в ограниченности музыкального оформления. «Если ты хотел привнести в музыку красоту природных звуков, ты вдруг понимал, что традиционный способ записи музыки на Западе не подходит, – сказала она в интервью Хансу Ульриху Обристу. – Поэтому я решила объединить ноты и инструкции к ним».
Йоко создала партитуру, которая должна была точно передать звучание птичьего пения. Она назвала ее «Часть секрета» и предложила: «Выберите одну ноту, которую вы хотели бы сыграть, и исполните ее в сопровождении следующего аккомпанемента: летом, в лесу, с 5 до 8 утра». Над нотным станом она добавила: «Под аккомпанемент пения птиц на рассвете».
Она нашла способ передать звуки природы.
Помимо музыки Йоко писала стихи и рассказы – некоторые из них были опубликованы в университетской газете. Короткий рассказ «О грейпфруте в парке» был опубликован в номере от 26 октября 1955 года. В нем рассказывалось о группе друзей на пикнике. Грейпфрут остался нетронутым, и друзья решали, что с ним делать. Один юноша подбросил фрукт в воздух, проткнул его карандашом, очистил от кожуры и затем уничтожил. Впоследствии грейпфрут станет постоянной темой в творчестве Йоко.
Куратор Музея современного искусства Кристоф Черикс отметил: «Грейпфрут, гибрид цитрусовых, вскоре станет метафорой гибридности в работах Оно. Он отражает как ее личную точку зрения – на пересечении восточного и западного миров, – так и новый художественный подход, способный объединить различные дисциплины».
Поначалу Йоко преуспевала в университете, но вскоре занятия ей наскучили, многие преподаватели и студенты вызывали у нее раздражение, особенно потому, что мало кто откликался на то, что она делала. Хотя университет Сары Лоуренс был гораздо прогрессивнее ее прежнего университета в Токио, Йоко все равно чувствовала себя подавленной.
Кроме того, ее угнетала жизнь дома с родителями. Их реакция на нее варьировалась от пренебрежения до раздражения, а их разочарование в том направлении, в котором она двигалась, приводило в бешенство. Они говорили о том, что женщины могут все, но все равно ожидали, что она выйдет замуж и остепенится.
Когда Йоко была моложе, тревога заставляла ее задерживать дыхание или считать каждый вдох, потому что она боялась задохнуться, если перестанет считать. Теперь же она сидела в своей комнате и зажигала одну за другой спички, наблюдая, как они горят, пока не погаснут и не оставят после себя облачко дыма. «На самом деле я делала все это только для того, чтобы не сойти с ума», – призналась она позже.
Йоко часто сбегала в Нью-Йорк, особенно в Гринвич-Виллидж, где в то время происходил культурный ренессанс. Это был 1956 год, когда движение битников [11] было в самом разгаре. В том же году была опубликована эпическая поэма Аллена Гинзберга «Вопль», а годом позже – «В дороге» Джека Керуака. Майлз Дэвис и Джон Колтрейн [12] регулярно выступали в Café Bohemia. Йоко посещала поэтические чтения, выставки и концерты вместе с Эрикой Абель, другими приятелями или самостоятельно.
«Мы часто ездили в город, чтобы потусить в Виллидж в кафе Figaro или в баре San Remo, которые тогда были популярны у битников. Грегори Корсо читал стихи в San Remo в обмен на тарелку пасты», – вспоминает Абель.
«Среди моих друзей были те, кто знал людей, учувствовавших в постановках Офф-Бродвея [13], поэтому мы ходили на „Балкон“ Жана Жене и на множество пьес Беккета… Мы были поглощены искусством».
По мере того как Йоко все больше манил город, она все сильнее разочаровывалась в университете. Одной из причин ее недовольства было то, как воспринимали ее творчество. «Каждый раз, когда я писала стихотворение, мне говорили, что оно слишком длинное и больше похоже на короткий рассказ. Роман тоже был похож на короткий рассказ, а короткий рассказ – на поэму. Я чувствовала, что не вписываюсь в эту систему».
Постепенно Йоко отдалялась от учебы и официально бросила университет в конце первого курса в 1956 году. Она говорила, что чувствовала себя «подавленной консерватизмом преподавателей». По ее мнению, даже университет Сары Лоуренс казался ограниченным по сравнению с захватывающей художественной и музыкальной сценой, которую она открыла для себя в Нью-Йорке.