Той ночью Вэланси никак не могла уснуть. Она лежала без сна длинные тёмные часы напролёт и думала, думала. Вэланси совершила поразительное открытие: она, боявшаяся почти всего на свете, не боялась смерти. Смерть вовсе не казалась ей жуткой. И теперь не придётся бояться остального. Почему она испытывала страх? Из-за жизни. Боялась дядю Бенджамина из-за угрозы нищей старости. Но теперь она никогда не состарится – ею не станут пренебрегать, её не будут терпеть. Боялась стать старой девой, сколько себя помнила. Но теперь она в них не засидится. Боялась обидеть мать и всю семью, потому что приходилось жить с ними и среди них, и не знать покоя, уступая им во всём. Но теперь – не придётся. Вэланси чувствовала необыкновенную свободу.

Её пугало только одно: переполох, который устроит семья, если она им сообщит. Вэланси содрогалась при одной мысли об этом. Невыносимо. О, ей слишком хорошо известно, как всё будет. Сначала возникнет негодование – да, негодование со стороны дяди Джеймса, поскольку она ходила к врачу – кем бы он ни был, – не посоветовавшись с НИМ. Негодование со стороны миссис Фредерик по поводу хитрости и обмана – «по отношению к собственной матери, Досс». Негодование со стороны семьи, поскольку она не пошла к доктору Маршу.

Затем наступит черёд беспокойства. Её отвезут к доктору Маршу, и когда он подтвердит диагноз доктора Трента, они поедут в Торонто и Монреаль. Дядя Бенджамин оплатит все счета великолепно щедрым жестом, помогая вдове и сироте, и будет вечно рассказывать о заоблачных суммах, которые специалисты заламывали за то, чтобы выглядеть умными и разводить руками. И когда никто не сможет её вылечить, дядя Джеймс настоит на том, чтобы она принимала фиолетовые пилюли: «Они излечивают, даже когда доктора бессильны», а мать настоит на микстуре Редферна для кровообращения, а кузина Стиклз будет каждый вечер натирать её мазью Редферна на том основании, что это может помочь и не может навредить; и у каждого будет своё любимое лекарство, которое ей придётся принимать. Преподобный Сталлинг придёт и торжественно скажет: „Ты очень больна. Готова ли ты к тому, что тебя ожидает?“ – почти так, словно собирался погрозить ей пальцем, который с возрастом не изменился, оставшись таким же длинным и узловатым. За ней начнут следить и всё проверять, как за ребёнком, и не позволят шагу ступить в одиночку. Возможно, даже не разрешат ночевать одной – а то вдруг она умрёт во сне. Кузина Стиклз или мать потребуют разделить с ними комнату и кровать. Да, конечно, потребуют.

Именно эта последняя мысль окончательно убедила Вэланси. Она не могла с ней смириться и не сможет. Когда часы в холле пробили полночь, Вэланси окончательно и бесповоротно решила никому ничего не рассказывать. Сколько она себя помнила, ей внушали, что нужно прятать свои чувства. «Проявлять чувства неженственно», – однажды с укором сказала ей кузина Стиклз. Что ж, она спрячет их им назло.

Хоть она и не боялась смерти, но не могла оставаться к ней равнодушной. Вэланси поняла, что злится на неё; нечестно, что ей выпала доля умереть, так и не пожив. Возмущение разгоралось в её душе, пока проходили один за другим ночные часы – не потому, что она лишилась будущего, а потому, что не имела прошлого.

«Я бедна, некрасива, я – разочарование, и скоро умру», – подумала она. И представила свой собственный некролог в дирвудской еженедельной газете, который потом перепечатают в порт-лоуренском Journal.

«Мрачная тень пала на Дирвуд, и т. д., и т. п. … оставив близких скорбеть, и т. д, и т. п, и т. д.» – ложь, сплошная ложь. Тень, ну конечно! Никто не будет скучать. Её смерть ни для кого не будет стоить и выеденного яйца. Даже мать её не любит – родная мать, разочарованная тем, что она не мальчик – или хотя бы красавица.

В промежутке между полуночью и ранним весенним рассветом Вэланси успела рассмотреть всю свою жизнь. Это было очень однообразное существование, хотя то тут, то там на общей канве выступал случай, мнимое значение которого не соответствовало его реальной важности. Все эти события были так или иначе неприятного толка. Ничего приятного с Вэланси не происходило.

«За всю жизнь у меня не было ни одного счастливого периода – никогда, – подумала она. – Я всегда оставалась блёклым недоразумением. Помню, однажды я где-то прочла, будто женщина может быть счастлива всегда, если хоть однажды в её жизни случится счастливая пора. У меня её не было – ни разу, ни одной. И теперь уже не будет. Если бы счастье хоть раз улыбнулось мне, я умирала бы с радостью».

Те или иные важные события всплывали в её памяти незваными призраками – вне зависимости от того, когда и где они произошли. Например, тот случай, когда в шестнадцать она слишком сильно покрасила синькой одежду. Или когда в восемь «украла» малиновый джем из кладовой тетушки Веллингтон. Ей не уставали припоминать эти два проступка. Почти на каждом семейном собрании она становилась мишенью для острот. Дядя Бенджамин не упускал возможности заново рассказать историю с малиновым джемом – это он поймал её с перемазанным лицом.

«На самом деле я совершила так мало дурного, что им приходится продолжать перебирать старое, – думала Вэланси. – Я никогда ни с кем не ссорилась. У меня нет врагов. Какое же я бесхребетное создание, раз у меня нет ни одного врага!»

В семь лет был случай с кучей мусора на школьном дворе. Вэланси вспоминала его всякий раз, когда преподобный Сталлинг обращался к строчкам: «Ибо всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет» [7]. Других эти строчки могли озадачить, но не Вэланси. Её отношения с Олив, начиная со дня земляной кучи, были комментарием к ним.

Она ходила в школу уже год, а Олив только пошла и ещё не потеряла очарования «новенькой» – вдобавок, невероятно красивой новенькой. Это случилось на перемене, когда все девочки, от мала до велика, выбежали на дорогу напротив школы, чтобы собрать кучки из земли и мелкого мусора. Выигрывала та, у кого получилась самая большая кучка. У Вэланси хорошо получалось собирать земляные кучи – в этом было какое-то искусство – и она втайне надеялась победить. Вдруг оказалось, что у Олив кучка больше, чем у кого-либо ещё. Вэланси ей не завидовала. Ей вполне хватало и собственной кучки. Тогда одну из старших девочек вдруг озарило.

– Давайте переложим землю на кучку Олив и сделаем одну гигантскую кучу! – воскликнула она.

Девочки, казалось, обезумели. Они набросились на земляные кучки с вёдрами и лопатами, и через несколько секунд кучка Олив превратилась в настоящую пирамиду. Напрасно Вэланси пыталась защитить свою кучку, простирая тоненькие руки. Её безжалостно оттолкнули, смели плоды её трудов и пересыпали к Олив. Вэланси отошла с твёрдым намерением сделать ещё одну. И снова старшая девочка вознамерилась отобрать её. Вэланси встала перед ней, раскрасневшаяся, негодующая, с раскинутыми в стороны руками.

– Не забирай её, – взмолилась она. – Пожалуйста, оставь.

– Но почему? – потребовала ответа девочка. – Почему ты не хочешь помочь Олив?

– Я просто хочу, чтобы у меня была своя маленькая кучка, – жалобно сказала Вэланси.

Её мольба оказалась напрасной. Пока она говорила с одной девочкой, другая соскребла её кучку. Вэланси отвернулась со злобой и слезами на глазах.

– Ты завидуешь – завидуешь! – дразнили её девочки.

– Ты поступила эгоистично, – холодно резюмировала мать, когда Вэланси перед сном рассказала ей о происшествии. Это был первый и последний раз, когда Вэланси делилась с матерью своими тревогами.

Вэланси не была ни завистливой, ни эгоистичной. Ей просто хотелось иметь свою собственную кучку – неважно, большую или маленькую. Упряжка лошадей появилась на дороге – и кучу Олив разбросало в разные стороны; прозвенел звонок, девочки бросились в школу, забыв о происшествии ещё до того, как расселись по местам. Но Вэланси не забыла. По сей день она хранила это воспоминание в глубине души. Разве оно не символично?

«У меня так никогда и не было собственной земляной кучки», – подумала она.

Как-то осенью в конце улицы показалась огромная красная луна – Вэланси тогда было шесть. Она чуть с ума не сошла от жуткого, необъяснимого страха. Совсем близко. Такая огромная. Трясясь от ужаса, она побежала к матери, но та лишь посмеялась над ней. Вэланси вернулась в постель и зарылась лицом в одеяло, боясь случайно посмотреть в окно и увидеть эту жуткую луну с её испепеляющим взором.

Мальчик, попытавшийся поцеловать её, когда ей было пятнадцать. Она ему не позволила: вывернулась и убежала. Он так и остался единственным, кто попытался это сделать. Сейчас, четырнадцать лет спустя, Вэланси жалела, что не поступила иначе.

Или тот случай, когда её заставили извиниться перед Олив за проступок, которого она не совершала. Олив заявила, что Вэланси толкнула её в грязь и испортила новые туфли нарочно. Но всё было не так. Произошёл несчастный случай – тоже не по её вине, – но никто не поверил. Пришлось извиняться и целовать Олив в качестве «примирения». Эта несправедливость и сейчас жгла ей душу.

Лето, когда Олив купили роскошную шляпку, отделанную кремовой сеточкой, венком из алых роз и лентами, завязывающимися под подбородком. Вэланси больше всего на свете хотелось иметь такую же. Она умоляла мать, чтобы купила ей такую, а получила только насмешки – всё лето ей пришлось носить ужасную коричневую шляпу с узкими полями и резинкой, которая больно давила за ушами. Девочки не хотели с ней водиться из-за поношенной одежды – никто, кроме Олив. По этой причине остальные считали Олив милой и альтруистичной.

«Я была отличным фоном, чтобы оттенять её, – подумала Вэланси. – Даже тогда она это понимала».

Однажды Вэланси надеялась выиграть приз за посещение воскресной школы. Но его выиграла Олив. Вэланси пришлось пропустить много воскресений из-за простуды. В другой раз она попыталась «внести свою лепту», продекламировав стихотворение в школе, и сбилась. А вот Олив декламировала отлично и никогда не запиналась.

Ночь, проведённая в Порт-Лоуренсе у тёти Изабель, когда Вэланси было десять. Из Монреаля приехал Байрон Стирлинг – двенадцатилетний, самодовольный, смышлёный мальчишка. Во время утренней семейной молитвы он подобрался к ней и как следует ущипнул за тонкую руку – Вэланси вскрикнула от боли. Потом молитва кончилась, и её призвали на суд тёти Изабель. Но когда она рассказала, что Байрон её ущипнул, тот не сознался. Сказал, что она закричала, потому её поцарапал котёнок – дескать, она посадила его на стул и играла с ним, хотя должна была слушать молитву дядюшки Дэвида. И ему поверили. В семействе Стирлингов мальчикам всегда верили больше девочек. Вэланси с позором отослали домой за её из ряда вон выходящее поведение во время семейной молитвы, и прошло много времени, прежде чем тётя Изабель пригласила её вновь.

Или когда кузина Бетти Стирлинг выходила замуж. До Вэланси как-то дошёл слух, что Бетти собирается сделать её одной из подружек невесты. Вэланси испытывала затаённый восторг. Как восхитительно стать подружкой невесты! И, конечно, нужно будет купить новое платье – красивое платье, розовое. Бетти хотела, чтобы все подружки невесты оделись в розовое.

Но Бетти так и не позвала её. Вэланси никак не могла понять, почему, но потом, когда тайные слёзы разочарования высохли, Олив объяснила ей. После длительных размышлений и совещаний Бетти решила, что Вэланси слишком незначительная – она бы «испортила эффект». Это произошло девять лет назад. Но и сегодня у Вэланси перехватывало дыхание от застарелой боли и её отравленного жала.

День на одиннадцатом году её жизни, когда мать заставила раскаиваться в несовершённом поступке. Вэланси долго пыталась отрицать свою вину, но во имя мира и спокойствия сдалась – и созналась. Миссис Фредерик постоянно заставляла людей лгать, ставя их в положение, когда им приходилось это делать. Потом Вэланси надо было встать на колени между матерью и кузиной Стиклз и сказать: «Прости меня, Господи, что не сказала правду». Вэланси произнесла эти слова, но, поднимаясь с колен, прошептала: «Но, Господи, ты-то знаешь, что я была честна». Вэланси тогда ещё не слышала про Галилея [8], что не помешало ей повторить его судьбу. Её наказали так же сурово, как если бы она не призналась и не молилась.

Зима, когда она ходила в школу танцев. Дядя Джеймс постановил, что она должна туда пойти, и оплатил занятия. С каким нетерпением она этого ждала! И как потом возненавидела! Никто ни разу не вызвался танцевать с ней добровольно. Учителю приходилось приказывать кому-нибудь из мальчиков, и обыкновенно это портило тому настроение. И всё-таки Вэланси хорошо танцевала: лёгкая, как пушинка. Олив, которая никогда не испытывала недостатка в партнёрах, лёгкостью не отличалась.

История с ниткой для пуговиц, Вэланси тогда было десять. У всех девочек в школе были такие нитки. Олив могла похвастаться очень длинной, со множеством красивых пуговиц. Вэланси тоже стала обладательницей нитки. Большинство пуговиц казались обыкновенными, но шесть самых прелестных достались ей со свадебного платья бабушки Стирлинг, они сверкали золотом и стеклом, намного превосходя красотой все пуговицы Олив. Обладание ими придавало Вэланси некоторую исключительность. Она знала, что каждая девочка в школе завидует этим чудесным пуговицам. Увидев их на нитке Вэланси, Олив очень внимательно присмотрелась к ним, но ничего не сказала – тогда. На следующий день тётя Веллингтон пришла на Элм-стрит и объявила миссис Фредерик, что Олив тоже полагаются эти пуговицы – бабушка Стирлинг была не только матерью Фредерика, но и её матерью. Миссис Фредерик любезно согласилась. Ей не хотелось ссориться с тётей Веллингтон. Тем более из-за такого пустяка. Тётя Веллингтон забрала четыре пуговицы, по доброте душевной оставив Вэланси две. Вэланси сорвала их с нитки и швырнула об пол – тогда она ещё не знала, что проявлять чувства неженственно, – и её отправили в постель без ужина.

Вечеринка у Маргарет Блант. Вэланси приложила столько отчаянных усилий, чтобы выглядеть красивой. Туда собирался прийти Роб Уолкер; два дня назад, на залитой лунным светом веранде дяди Герберта в Мистависе, Роб казался увлечённым ею. На вечеринке Маргарет он не только не пригласил Вэланси на танец, но даже взглядом не удостоил. Она, как обычно, осталась без кавалера. Конечно, это случилось в далёком прошлом. Её давным-давно перестали приглашать на танцы. Но унижение и разочарование, которые испытывала Вэланси, казались совсем свежими. Она вспыхнула при воспоминании о том, как сидела там с плохо уложенными тонкими волосами и пылающими щеками, которые щипала битый час, чтобы они раскраснелись. И всё, что вышло – скандальная история о том, как Вэланси Стирлинг пришла на вечеринку Маргарет Блант нарумяненной. В те годы этого было достаточно, чтобы разрушить чью-либо репутацию. Но репутация Вэланси осталась нетронутой. В Дирвуде знали, что она не могла выглядеть фривольно, даже если бы попыталась. Они только посмеялись над ней.

«Второсортное существование, – заключила Вэланси. – Все настоящие переживания прошли мимо меня. Я никогда не испытывала горя. Любила ли я кого-нибудь по-настоящему? Люблю ли я маму? Нет. Это правда, какой бы постыдной она ни была. Я её не люблю – и никогда не любила. Что хуже, она мне даже не симпатична. Выходит, я ничего не знаю о любви. Моя жизнь такая пустая… пустая. Нет ничего хуже пустоты. Ничего!» Последнее «ничего» Вэланси с жаром воскликнула вслух. Тут она застонала, и поток мыслей прервался. На неё нахлынула очередная волна боли.

Когда приступ прекратился, c Вэланси произошла перемена – возможно, процесс, происходящий в её сознании с тех пор, как она прочла письмо доктора Трента, достиг своего пика. На часах было три утра – самое коварное и заклятое время. Но иногда оно дарит свободу.

«Всю жизнь я пыталась жить так, как хотели другие, и ничего из этого не вышло, – проговорила она вслух. – Теперь я буду жить так, как мне хочется. Я больше не собираюсь притворяться. Всю жизнь я дышала ложью, притворством и увёртками. Какой роскошью станет возможность говорить правду! Может, многого я этим не добьюсь, но больше не буду делать то, чего не хочу. Пусть мама дуется хоть неделями, меня это не волнует. „В отчаянии свобода, в надежде – рабство“» [9].

Вэланси встала и оделась, чувствуя, как это странное ощущение свободы разрастается внутри неё. Закончив причёсываться, она открыла окно и с силой вышвырнула в него баночку с благовониями. Та великолепно разбилась о рекламу на стене каретного сарая.

– Я устала от мёртвых запахов, – проговорила Вэланси.