В Южно-Сахалинске мы были еще живые, с чувством обсуждали, как повезло, что местная взлётка не пострадала и город принимает самолеты.

Я все мучилась: почему не умеют предсказывать, где совершит прыжок невидимый Землетряс? Он копит энергию, прыгает, и человеческая устроенная жизнь не выдерживает отдачи.

Следом за нами на аэродром прибыли группы из Москвы, с Сахалина, Владика и Камчатки. Дальше перекидывали вертушками: на площадке ждали красивые оранжевые, красные и серые «Ми-шки».

Володя имел опыт в Армении и на Курильских, напутствовал новичков перед взлетом: «Подвиги совершать – это не сюда, должности героя тут нет!» или «Если раз испытал счастье спасения жизни, потом уже не откажешь себе в удовольствии», отдельно поговорил с каждым.

Просил не переносить увиденное на себя, забыть временно о своих детях, родителях, супругах; готовил к чужому шоку, агрессии, ступору, плачу; напомнил не шептаться на глазах пострадавших, чтобы не подумали, что скрываем что-то; не оттаскивать тех, кто падает на тела, дать выплакаться, потом уводить; задавать направление тем, кто в измененном состоянии, советовать заняться похоронами.

Я слушала правила и представляла только прочитанные слова на сухих страницах методички.

Параллельно проверяла вещи в рюкзаке, и кое-что мне удивительным образом попадалось дважды: эмалированная зеленая кружка в полтора спичечных коробка, плоская расческа, тюбик пасты. Только вытащила их, сунула под правую стенку, они снова попадаются под штанами или бельем. И видимо, со стороны замечалось, что нервничаю.

– Чего боишься? – спросил Володя.

Я пожала плечами:

– За отца боюсь. Кто будет за ним смотреть?..

– Не за других, про себя чего боишься?

– С ума сойти.

– Некогда будет, – заверил Володя и крепко моргнул в заверение.

Полетели. Сначала, конечно, не представляли, что увидим. Только волнами накатывал страх и все-таки нечто обманчиво-героическое. Горячим жгло щеки, ощутимо стучало обычно незаметное сердце. Решительность была такая, точно мы могли приехать и все отменить.

А потом все открылось с высоты – дороги к поселку, мост, – все разрушено.

Само место прыжка Землетряса никто никогда не видел, не было ни отпечатков лап, ни воронки, но волны расходились от эпицентра и несли беду.

Теперь посреди кружевного леса лежала точь-в-точь строгая электронная плата от телевизора, и детали в ее центре казались оплавленными. Вместо части домов растянулся строительный мусор, аккуратно так, горками, словно кто подмел.

И когда мы все это увидели сверху, когда внизу узнали точно, что разрушены два десятка пятиэтажек, магазин, администрация, клуб, котельная, электроподстанция, школа, все живое внутри нас замерзло, слова «повезло», «красивые», «кружевного», которые недавно еще произносились, показались совершенным проступком.

Небольшой поселок, похожий на мой родной далекий микрорайон, Городок Нефтяников, исчез за несколько секунд.

Приземлились на стадионе. У вертолета встретил нас Семён, местный мужик, пожилой, усатый, в красном волосатом шарфе под воротом военной рубахи. Сказал всего две фразы, сначала: «Ну что, материканцы…» – а потом типичную, про погоду, когда не знают, что еще сказать: «Жара тут. Обычно тепла ждем до корейской Пасхи». Потом мы узнали, что Семён имеет строительную специальность, у него спрашивают совета, как правильно что поднять, переместить без вреда.

Пару раз, совсем не к месту, мои щеки дергались как для улыбки, но посметь ее было нельзя, я закрывалась ладонью, щека спешно растиралась, наказывалась щипком.

Огромная белая школа возле стадиона уцелела, но место актового зала опало, будто гигантская пасть выкусила часть торта. В зале накануне отмечали выпускной, невредимой осталась только парочка, сбежавшая к крыльцу целоваться. И родители на уличных лавочках, ждавшие детей.

Глядя на школу, сложно было не усомниться в беззлобности Землетряса. Наверное, наука бы объяснила что-то про волны музыки, про колебания пола и топот ног, нашла бы какие-то ответы, но без этих ответов падение только выпускного зала пугало как умышленное, поступок вполне разумного недоброго существа.

И вот возле школы впервые меня разбил особенный страх. Не думала, что будет так страшно – спустя годы спортивного альпинизма, двух прыжков с парашютом. Казалось, что тело приручено и слушается безотказно в любой ситуации, но теперь в нем словно обрушилась несущая конструкция.

Стали разгружать, перетаскивать вещи, меня окликали по имени, и мне мерещилась в этом издевка:

– Рада? – спрашивали, как будто об окружающем. Вроде я была в чем-то здесь виновата: могла раньше собраться и раньше вылететь.

Стало зарождаться то самое призрачное чувство вины, о котором предупреждал Володя, напрасное, будто только за то, что живешь.

Поселили нас в одной из армейских палаток, инструктировали быстро, часть информации поймалась из разговоров.

Первый прыжок почувствовался около часа ночи. В баллах то ли семь, то ли девять.

Жителей верхних этажей повыкидывало из окон, кто-то смог выбраться сам и помочь тем, кто оказался неподалеку. Кому-то повезло: мужик задержался в гараже, женщину вытащила на прогулку тявкающая собачка, парни прибежали с рыбалки, девушка ночевала у подружки в двухэтажке рядом… Но большинство жителей к часу ночи спали, и теперь под завалами находилось больше двух тысяч человек.

Остались без телефонной связи, без электричества – оборвало провода. До ближайшего поселка двадцать пять километров. Местный сотрудник милиции на уазике ночью ринулся до соседнего села: нужно было перекрыть газ. Ему, приехавшему в чем попало, что нашел в гараже – овчинном тулупе на голое тело, ватных штанах, сапогах на два размера меньше, – не поверили, советовали проспаться. И пока новость о случившемся туго шла до районного центра, люди спасались своими силами, выбирались, как могли раскапывали родных.

Мужики подгоняли из гаражей машины и направляли фары на руины домов – в ночи единственный доступный свет.

Неперекрытый газ стал взрываться, и в четырех домах начались пожары, те, кто выжил в тряске, погибали в огне.

Я слушала об этом и не понимала: чем же теперь могу им помочь? Страшно было выйти и рассмотреть следы этого непонятного зверя, а вдруг он еще не ушел далеко, вдруг зверь решит, что ты, разбирающий его след, охотник, а не биолог?

Переоделись. Спецодежда обычно помогает обрести безликость, стать функцией. Выдали красные куртку и штаны, под шлем я повязала платок. Подумала: хорошо, что коротко подстриглась, теперь волос словно нет, а в пыли скоро не станет ни пола, ни возраста. Так, говорят, всегда легче, когда ты временно вообще никто.

Оставалось последнее перед работой: позабыть свою жизнь и сосредоточиться на спасении чужих, выключить или хотя бы убавить эмоции. Но все вокруг находились на таком пике, всё вокруг было так ужасающе, что найти свою точку тишины, свою опору внутри не удавалось.

На первых же встреченных носилках мужчина в алых лоскутах плакал и кричал: «Я-то пожил чуть-чуть, а дети за что?» На вторых – парень ругался: «Зачем спасли!» – он узнал, что вся его семья погибла. Женщина с совершенно белым лицом, которую сопровождал военный, уверяла его, а затем и встречных: «На нас упала бомба!»

Мы пошли от палаток, прижатых к молодым деревьям, в сторону гор бетона. Мне еще подумалось: что за деревья позади? На проводах веток виднелись почки: зеленые тюльпаны будущих листьев. Днем уже было по-майски тепло, ночью еще по-майски холодно. Кажется, то ольха.

Разноголосые плачи и крики слились в общий отовсюдошный вой, со всех сторон обступил битый бетон, горький запах дыма.

Четыре горевших дома испускали черные облака, эти «горельники» решили разбирать последними, живых там не осталось. Всё, рассказывали, горело до раскрасневшихся плит, вода испарялась на подлете.

Стали пробираться мимо развалов. Мне явственно ощущалось, что я иду посреди чужих разорванных жизней. На кусках панелей виднелись обрывки обоев – чьих-то в розовый цветочек, чьих-то в желтый ромбик, отдельные плитки кафеля, пятна зеленой и синей краски.

Я запомнила, что глянула вправо, а на стене – желтоватый календарик с новогодней тонкой свечой из красного воска, стоит на хрустальной ножке, под ней три строчки от партии с восклицательными: «наступает новое время…», «нужно дать людям возможность трудиться…», «необходима экстренная помощь…», девяносто пятый год красными буквами, а девяносто шестой мерещится из-за столбиков с датами. У кого-то висел, может, на кухне, а теперь вот страшным образом оказался перед моим лицом, словно я зашла, когда меня не приглашали. Я испугалась и застыдилась того, что ко всем вдруг зашла.

Над грудами мусора торчали черные фонарные столбы, красные и желтые стрелы «Ивановцев». Техника поднимала плиты, а уже следом подлезали мы с лопатами, кирками, ломами. Мелкое раскидывали, оттаскивали ремнями, руками. Первое время работали без перчаток: сначала рукам нормально, сухо, колко, потом больно, потом руки горячо жжет, а после уже руки у тебя исчезают.

Так же чувствовалась жара: сначала хотелось снять спецовку, но это было запрещено, а потом про все забывалось.

Раз в час ненадолго замолкала вся техника: все слушали. Осторожно переступали по поверхности, кричали: «Есть кто живой?» Пытались понять, откуда доносятся крики, стуки и шевеления. Опускались на колени, припадали к бетонной крошке щекой и ухом, вслушивались. Голоса снизу поднимались тонкой звуковой волной, такая слышна, если говоришь, прижав надувной шарик к губам, не ясно что, но остро и режуще.

«Мы идем!» – воодушевляли мы сверху, уточняли: «Там не сыпется у вас?»

Потом долбили и выпиливали до человека ход сквозь бетон, молотками, пилами, наждачным полотном, на это уходило много часов, все это время заточенного человека пытались поить чаем через резиновую трубочку. Как только в щель проходил шприц, заточенному ставили обезболивающее, почти у каждого из нас имелись ампулы и шприцы, врачей не хватало – все местные погибли.

Мне мерещилось, что я снова в горах. Темно, влезаешь наверх, карабкаешься вниз… Мне как самой мелкой поручали забираться между плитами, я лезла, трогала человека.

Раз – холодный. «Мертвый!» – кричу. А мне сверху: «Там еще один!» Я подбираюсь, касаюсь шеи, горячая шея! Я выползла, и его вытащили, вырезали болгаркой из бетона.

Мы старались разбирать слоеные пироги домов аккуратно, последовательно, прикидывая, где что. Но первый подземный толчок все сдвинул, и теперь под ногами была только железобетонная каша. Мы раскапывали коридор, потом следующий слой, и вроде под ним тоже должен был быть коридор, но оказывалась спальня, а еще слоем ниже – ванная.

И звук искажался, обманывал. Слышали женский голос – откапывали мужчину. Доносился плач ребенка – оказалось, плакала женщина, не верила уже, что спасут. Шли на одно место по голосу – находили человека в стороне. Людей сносило в соседние подъезды.

И каждый раз, протягивая грязную горячую руку к пострадавшему, приходилось из общей функции снова становиться собой, правила обязывали сказать: «Я Рада. Я спасатель. Я здесь, чтобы вам помочь».

Впервые было так стыдно за свое неуместное имя! Ну чему я могу быть здесь рада? И я стала называть другие имена – спасатель с именем человечнее, надежнее, совсем без имени нельзя. И все равно в спешке, в грохоте, в гуле часто вырывалось настоящее. Я – Рада. Я – Рада. Сказала себе: «Я ведь и правда рада, что есть кому представляться, мертвым не представляются».

Синие, зеленые, красные наши одежки быстро потускнели от пыли, затерлись белым швы, запорошились лица. Едкая бетонная взвесь жгла как перечная пыль.

– Вы как гопка. – Увидел нас усатый Семён. Он часто приходил и совещался с Володей. Каждый раз что-то комментировал или шутил, но сухо и будто зло.

Поселок продолжало трясти афтершоками, и я все думала: как же легко объяснить их прыжками удаляющегося Землетряса, какого-то зверя, живого объекта, которому можно отдать вину. Ведь осознавать, что у разрушительной стихии нет ни души, ни тела, просто невыносимо.

От афтершоков бетонные «камеры» сжимались: то между плитой и человеком было полтора метра, то остался один кулак, то – уже ничего. Груда мусора прессовалась. Мы не всегда успевали.

Но спешили, время стоило дорого. Потерялись и минуты, и часы, и сутки, чувствовалось только невыносимо долгое невидимое течение. Первую ночь не спали – не заметили ее. Казалось, спать больше не будем вообще никогда. И никогда перед глазами не пропадет картинка мясного рынка с бетонными прилавками.

Стемнело, рассвело. Сначала считала освобожденных людей, потом сбилась, нарочно сбилась.

Голова не вмещала масштабов потерянного: сколько труда вложено в каждую жизнь, в каждого! Сколько сделано стрижек этих волос, сколько однажды выбрано ими всеми в магазинах одежды, сколько лет отдано школе, сколько преодолено болезней, проделано операций, куплено и съедено произведенных продуктов, проезжено отпусков, справлено праздников, отжито горя, пообещано и дано обязательств на дни рождения и будущее… Чтобы вот так?

И второй раз меня охватил холодный ужас. Всё примерилось на себя, хотя я не встретила среди погибших никого похожего на своих.

Несколько раз меня рвало, но, пока была рвота, это мелькало быстро, успей снять маску, отклонись в сторону. После суток вышло все, что было, и подолгу душили пустые позывы.

– Иди отдохни, – отстранил меня локтем Володя.

Мне не хотелось ни есть, ни пить, ни отдыхать, разве что ненадолго от происходящего отвернуться. Я сошла с бетона на землю, некоторое время соображала, в какой стороне палатка, пошла.

И вне завалов было страшно. Возле каждого дома лежали десятки тел, завернутых в простыни, одеяла, ковры. Солдаты в выцветших пилотках грузили в кузов ЗИЛа тела в одеялах, из-под атласных краев виднелись розовые ноги в желтом песке.

Я решила: только дойду до палатки и сразу вернусь. Чем быстрее работаем, тем меньше тел будет в грузовиках и тем больше людей улетит на вертушках в больницы, к родным.

Но будет еще страшнее. За первые сутки вытащили двести человек, первый день обычно легче прочих, а на спасение двух тысяч нужно десять дней. Никто не выживет под завалами десять дней.

До палатки я не дошла, перебрала ногами чуть в сторону, заметила на дереве метровое зеркало, оно висело, зацепленное бечевкой за сук, шаталось и качало в себе изображение далекого леса. Через шаг увидела перед лесом себя, и вдруг мое отражение вышло ко мне из-за зеркала. Если бы не видела его появления, то не узнала бы себя среди других: за маской, в мотоциклетном синем шлеме с белой лентой, в пыльной куртке.

Двойница спустила респиратор, показала мне меня, достала из кармана белую пачку сигарет, закурила словно привычным жестом.

– Не курю, – напомнила я ошарашенно.

– Не кури, – ответила она и пошла в сторону шестого дома.

Я отступила от зеркала, рядом с палаткой ополоснула рот. Мне стало как будто легче. Будто с двойницей ушла от меня часть страха.

Стоя у лавки с чайниками, невольно подслушала мужской разговор: «Представляешь, обручалки с пальцев режут! С живых!», «Знают, что найдут поживиться!», «Наши золота уже больше килограмма собрали, начальник сказал потом опись сдать». Один мужик увидел меня, склонил голову: «Не пужайтесь, мародеров уже ловят». Второй добавил: «И в магазине охранника поставили». Я вяло кивнула.

Вернулась к Володе, обойдя шестой дом, чтобы разминуться с двойницей. И была ли она? Или ее породили бетонная пыль, вой голосов, шум техники? Может, пусть она побудет вместо меня, позволила я мысль, засветится на фотографиях корреспондентов: останется память на будущее, что я тоже была здесь…

У меня давило ребра, дрожали плечи, и я несколько раз зажала кулаки, спрятав большие пальцы внутри. Володя отметил это и, снова заботясь обо мне, отправил в бригаду, работающую «по живым». В таких среди прочих собрали пригнанных срочников, совсем мальчишек, которых теперь ограждали от страшных участков.

Мы стали искать места, отмеченные красными флажками.

Я оглянулась, и мне показалось внезапно, что все спасатели в одинаковых робах, «афганках», «березках», тоже раздвоились, заместо каждого одного стало несколько. Хорошо! Нужно! И я забыла о своей двойнице, признав ее полезной странностью.

Вот из черной бетонной пещеры выходит женщина в красном халате, буднично, как в магазин. Вот за руки из лаза тащат вверх парня с голым торсом, парень открывает глаза, как только чувствует упавший на лицо солнечный свет. Мы будто вели раскопки в древнем городе, медленно и бережно раскапывали человеческие статуи из почвы.

Иногда находили людей буквально случайно, по дрожанию песка от движения ноги.

Спасатели уже переняли местные словечки, в сложных случаях произносили: «Надо покубатурить», что означало «подумать».

Одной женщине пришлось обвязать ноги веревкой и так, ногами вверх, по чуть-чуть поднимать по проделанному проходу в завале, вытаскивать рыбкой из проруби в многометровом бетонном льду. Чтобы женщина не поранилась, мы по мере продвижения обматывали ее тряпками. Через несколько часов она оказалась на свободе.

На третьи сутки от усталости нас буквально не держали ноги. Решено было разделить всех на смены: пока одни трудились, другие получали паузу на короткий отдых – пару часов на сон.

Наша очередь подошла к обеду. Идти по ровной земле было странно, в ногах точно появилась арматура, они не гнулись, перетаскивались с трудом.

На скорости медленного шага все вокруг замечалось.

Возле одного из домов, в гнезде бетонных крошек сидел мужчина, медленно перелистывал картонные страницы фотоальбома, отирал от пыли черно-белые фотографии, чужие ли, свои.

Вдоль проезда в конце улицы стоял ряд эмалированных кастрюлек, тазов, ковшей, обгорелых и битых, на желтой эмали таза написали красным: «Дом 5, 1 подъезд, 1 этаж, справа». В тазу лежали обгорелые кости.

Сюда же в ряд мужчина в тельняшке поставил еще одну банку, за ним спешила женщина, уверяла: «Это Женька, я говорю! Он с той стороны жил в однокомнатной квартире, его это кровать железная, с балабошками!» Мужчина обещал прикрепить ее показания и передать все в милицию.

Соображалось с трудом: куда идти, что делать? Пошла за бригадой.

Перед тем как залезть в палатку, наконец сняла спецовку, одернула влажную майку, шлем повесила к каскам на трубу турника. Постояла не шевелясь, чувствуя легкий теплый ветер: таким он мне почувствовался странно-легким, воплощением легкости после всей прежней тяжести.

Глотнула чая под навесом, словно впервые в жизни – таким забытым показался вкус.

За дощатым столом солдаты в белых майках стучали ложками в мисках, с той стороны пахло горьким потом. «Повелся как навага!» – донеслось от них. «А чё сказал?» – «Он сказал, что ничейные трупы продают. Тем, кто своих не нашел, а компенсацию хочет». – «Там же не просто так, надо свидетелей, двух-трех, чтобы своего доказать».

Спряталась от всего в палатку, забилась в спальник. Ощутила, как гудит тело.

За тканевой стеной продолжался разговор.

«Его спаниелька тридцать пять человек нашла!» – «А у этой, у Тейлы, за три дня все подушечки лап стерлись!» Кажется, послышался голос Семёна: «У нас накануне все животные ушли. Чуют они Землетряса». Вскоре он же кого-то осадил: «Ты не наяривай из фляжки, спиться с такого – раз плюнуть, будешь ходить потом задумчивый».

Соседние спальники тоже зашуршали, заполнились. Уснуть никто не мог. Я повернулась лицом к стене, потом натянула спальник выше, чтобы краснота перед глазами потемнела. Сзади и снаружи всё говорили, громко и шепотом.

– Девчонки лежали и всё одергивали юбки, чтобы, когда найдут, не было срама.

– Как они будут жить на этом месте?

– Вряд ли здесь будут восстанавливать. Часть вывезут, остальное захоронят.

– Надо уезжать, точно. В Мозгве житуха, а здесь на кочке вон чё.

– Я здесь до талого, улечу последним.

– А потом здесь все затянется лиственницей и ольхой.

Я задремала и несколько раз, вздрагивая, просыпалась, вытягивала руку, трогала ткань стены, чуть продавливала вперед, чтобы убедиться, что ничем не завалена.

Мне снился мой далекий дом, снился отец, таким, как на нашем с ним фото, где он в зеленом свитере с ромбами, а я тянусь к закадровой кошке и потому оказываюсь не в фокусе. Как нам жить теперь в панельке? Как там отец в панельке? Я села, панически разворотив спальник.

Рядом устраивалась двойница. Она посмотрела на меня, глотнула из маленькой круглой фляжки, запахнула спальник только на ноги, легла, закинув локоть под голову.

Я тоже легла.

Спросила ее:

– А ты моя полная копия? С псориазом, аллергией на пыль, шрамом на ноге?

– Со всеми прививками и двумя курсами педа. – Она повернулась набок, лицом ко мне. Кажется, у нее действительно было мое лицо, но я сомневалась, я давно себя не видела.

– А как мы обе вернемся? – спросила я. – Паспорт-то один.

Она смотрела грустно, безучастно, словно ленилась подумать. Я снова соскочила, подтянула к себе рюкзак.

– Вот этот мой, с Майклом. – Я указала на круглый пластиковый значок с Джексоном. – Здесь все документы, ключи.

Двойница смотрела устало, пусто.

Я легла, долго не могла уснуть, слышала, как ветер дергает палатку, чувствовала солнце за брезентом.

Потом сказала вслух: «Зачем я поехала?..» – и двойница вдруг мне ответила:

– Мы же добрые смельчаки. На самом-то деле. – Кажется, голос у нее был мой. – И от себя не убежишь.

Я повернулась к ней – удивилась, откуда столько сил вертеться.

– Что сделаешь, когда закончим? – спросила.

Она вздохнула:

– Надену свой респиратор на Ленина. – И глазами показала в сторону статуи за палаткой.

Когда я проснулась, на соседнем спальнике лежал уже кто-то чужой.

Перед выходом на развалы нам накапали в маски одеколона «Арбат» – сначала хотелось, чтобы его древесная душность скорее выветрилась, а потом – чтобы не слабла как можно дольше.

Уже смеркалось, но я смогла разглядеть на дальнем конце стадиона гору гробов из светлого дерева. Разноразмерные, они лежали, подобранные так аккуратно и плотно, словно призмы на шарнирах головоломки «Змейка».

И тут появился повод для радости: именно к этому часу вечера из-под плиты вытащили десятилетнюю девочку. Вытаскивали как мертвую, белую, тонкую, голова была запрокинута, глаза закрыты. Ее спросили, слышит ли, и она помотала раскрытым ртом чуть вверх и вниз. Ей протерли от пыли глаза, дали фарфоровый носик с чаем, кусочек хлеба.

– Много не ешь, – улыбнулся тот, кто держал. – А то будешь толстая, мальчики в школе смотреть не будут.

Девочка сказала, что видела снизу звезды. И все разрешили себе посмеяться.

Мне она запомнилась желтым человечком в свете МАЗовских круглых фар.

Володя был прав: счастье от спасения жизни каждый раз ощущалось остро и перебивало прочие страшные мысли. «Потом не откажешь себе в удовольствии», – правдиво тогда сказал Володя. И словно открылось второе, или третье, пятое уже дыхание.

Зная, что есть вторая, страховочная, я действовала теперь бестревожно. Мне было так радостно, что на третьи сутки еще случаются чудеса, кто-то отзывается, продолжает жить. Парень забрался в чугунную ванну и спасся, сказал только, что ноги зажало. Подобраться по узкому ходу и сделать ему укол могла только я. Если что-то со мной, то будет она…

Мне было так спокойно от мысли, что где-то есть первая, пу́льная я, если что-то со мной, то будет она. А со мной уже что-то, я стала какая-то сумасшедшая, разучилась ходить и есть, спать. Но что-то еще могу. Мы взялись разбирать там, где слышали плач ребенка. Он несколько часов плакал, а потом перестал, пусть, думали, просто устал, просто кончились слезы, не силы. Шанс выжить в щелях у детей всегда выше. Я снова вызвалась лезть в самый узкий проем. Если что-то со мной, то будет она…