Приближающаяся свадьба измотала меня напрочь. Увы, не физически. Если моя матушка надеется, что я потеряю пару кило в преддверии встречи с платьем свидетельницы, она будет разочарована. Потому что в стрессе я отнюдь не худею, как все нормальные люди. Нет-нет, я разбухаю, как булочка на сливочном масле в духовке.
Рассеянно рисую узоры на полях тетради, не слушая профессора Говарда, продолжающего что-то объяснять. Подперев кулаком щеку, думаю о Маркусе, Кэролайн и представляю их рожи, когда они, облапив друг друга, точно коалы, будут танцевать медляк и любоваться моим одиночеством и унижением. Мать вашу, это же был мой парень! Это со мной он должен был танцевать, меня обнимать и все такое. Этот ошметок голубиного помета заявится на свадьбу в качестве братца женишка, да еще с ней, с моей дорогой Кэролайн. Мы всегда были лучшими подругами. Я не помню ни дня из детства без нее и уверена, что до конца жизни, просыпаясь, буду чувствовать гнев, обиду и страстное желание придушить мерзкую бабу, которой она стала.
Короче, тону в депрессии, аж глаза сами собой закрываются. Да ладно, я же на последнем ряду, кто меня заметит… Плавлюсь и растекаюсь в усыпляющей духоте аудитории, вокруг уже темнеет, я никакая после бессонной ночи за учебниками. Пытаюсь сконцентрироваться на поэзии Уолта Уитмена…
– Да! Еще одну порцию сахарных пончиков, пожалуйста!
Прихожу в себя от страшного грохота. И острой боли в подбородке. Я… я все еще в аудитории, блин! Не заснула же я прямо на лекции? Быть такого не может!
Черт, а челюсть-то болит. Меня разбудил грохот, локоть соскользнул с края парты, и я треснулась подбородком о столешницу. Алвы сегодня нет: она подхватила сильный грипп. Рядом со мной сидит какая-то зеленоглазая блондинка и презрительно на меня косится. Моргая, пытаюсь понять, заметил ли кто-то еще, машинально тру подбородок. Поворачиваюсь влево и вижу рядом чью-то высоченную фигуру. Кто-то стоит и смотрит на меня – кто-то в серых брюках и с невероятно синими глазами.
– Доброе утро, мисс Митчелл, рад, что мои лекции помогают вам засыпать и возбуждают аппетит. Сожалею, что пришлось вырвать вас из объятий Морфея. Должно быть, неприятно возвращаться в наш грешный мир с сахарных небес.
Аудитория покатывается со смеху, а я сжимаю зубы. Наверное, я спросонок брякнула что-то не то: мне снились пончики, прославившие мою тетушку на всю округу. В руках у Говарда толстая книга. Держит он ее так, словно только что прихлопнул надоедливую муху. Так вот что меня разбудило! Грохнул, наверное, своей книжищей о парту, гондон.
– Извините, – мямлю я, собираясь с мыслями.
– Пока вы сладко спали, мы начали обсуждать новый роман. Он может представлять для вас интерес, поскольку входит в экзаменационные вопросы за первую половину семестра. Однако, если вам не до лекции, я могу поставить вам «неуд» прямо сейчас, не откладывая в долгий ящик, дабы вы не утруждали себя хождением на экзамен. Таким образом мы оба сэкономим время.
Господи, я посещаю его курс уже два месяца, и у меня одно-единственное желание: чтобы упал метеорит и поразил Говарда вместе с его кафедрой, серыми костюмами и ненавистной рожей. Не было ни одной лекции, чтобы он не поизмывался надо мной. Если у него возникает каверзный вопрос, он задаст его мне. Если нужно продекламировать что-нибудь вслух, первая в списке всегда Грейс Митчелл. Не могу больше. Надо как-то защищаться.
– Я вовсе не спала, – хватаюсь я за соломинку. – Просто давала отдых глазам. У меня мигрень.
Публика хватается за животики, услышав эту глупую ложь.
– Безмерно счастлив это узнать, – отвечает Говард. – В таком случае вам, конечно, не составит труда ответить, как повлияла смерть Генри Джеймса на творчество Эдит Уортон.
У меня нет никаких идей на этот счет (и разве минуту назад он не читал нам из «Листьев травы»?). Дьявольская усмешка на его губах дает мне понять, что он в курсе.
– Небольшое удовольствие метать перлы прозы Уортон перед такой студенткой, мисс Митчелл. Которая даже не в состоянии заинтересоваться романом «Эпоха невинности». Пожалуйста, покиньте аудиторию: не хочу, чтобы голова у вас разболелась еще больше.
Глаза всех присутствующих жадно мечутся от меня к нему. Наши же с ним скрещиваются. Шумно сглатываю, униженная, растоптанная, осмеянная. Молча собираю вещи и встаю. Этот курс – один из основных в моем учебном плане, придется терпеть Говарда до выпускных экзаменов, ничего не поделаешь. Горячо возблагодарив себя за привычку всегда садиться с краю, спускаюсь по ступенькам амфитеатра.
– Прошу вас, мисс Митчелл, – несется вдогонку, – закройте за собой дверь поплотнее.
После чего лекция продолжается.
– Не понимаю, зачем было приходить сюда. Чтобы сфотографироваться перед этой дверью? – не унимается Митчелл.
Стоим, окутанные густым октябрьским туманом, перед домом номер 66 по Перри-стрит в Гринич-Виллидж.
– В этом доме Кэрри сидела за своим письменным столом, оплакивала свою личную жизнь и писала для колонки в «Нью-Йорк стар». Удивительно, до чего вы с ней похожи, – поясняю я, рассматривая крыльцо типичного нью-йоркского здания из бурого камня. – Разумеется, с поправкой на то, что Кэрри была милой, симпатичной и сексапильной.
– Надеешься меня поддеть, Говард? Зря стараешься, не имею ни малейшего желания выглядеть в твоих глазах милой, симпатичной и тем более секси.
– Другой вопрос, выглядела ли ты такой хоть в чьих-то глазах, Митчелл.
Она бросает на меня убийственный взгляд.
– Итак, здесь наша Кэрри плакала, целовалась с возлюбленными, принимала решения. Разве я не говорил, что надо изучить сериал?
Отрываюсь от видоискателя и смотрю на профиль Грейс. Та, похоже, одевалась сегодня в полной темноте: на ней ярко-голубая майка, потертая джинсовая куртка и аквамариновые брюки клеш. Дополняет весь этот прыжок в семидесятые неизменная сумка с бахромой, прекрасно сочетающаяся с белыми кроссовками.
– Ты, случаем, не дальтоник?
Она изумленно оборачивается, потом до нее доходит.
– Да иди ты в задницу!
– Не дергайся. – Поднимаю руки как бы в знак примирения. – Просто спросил на всякий случай. Если ты путаешь цвет неба с цветом деревьев, тебе будет сложно описывать город. Я думаю только о деле.
– Сказал профессор Серый-Насквозь, – огрызается она, подразумевая мой костюм. – Думай лучше о своих фотографиях, вместо того чтобы разглагольствовать о том, что я пишу. Сильно сомневаюсь, что ты способен сделать хоть отдаленно романтическую фотку.
– С чего вдруг?
– С того, что такому узколобому фотографу смысла слова «романтика» не понять.
– Ты так уверена в своих суждениях, Митчелл.
– Совершенно. – Она широко улыбается. – Знаешь, кого ты мне напоминаешь, Говард? Типа, который вечно сует нос в чужие дела, потому что не способен критически оценить собственные.
До чего же невыносима бывает эта девица! Господи, следующие три месяца моей жизни меня доконают – я это чувствую.
– Спасибо за бесплатный сеанс психоанализа. А теперь давай-ка за работу.
Грейс мрачно кивает и произносит чуть менее воинственным тоном:
– Что мы, собственно, должны здесь сделать?
– Знания приобретаются на практике, – отвечаю я, вновь берясь за фотоаппарат. – Гринич и Ист-Виллидж – благодатнейшие места для потребительниц романтических комедий, но если ты продолжишь писать в стиле брошюры, которую обычно подкладывают под ножку стола, далеко мы не уедем.
– Подумать только, у меня была та же самая мысль насчет конечной судьбы нашего путеводителя… – бурчит она, и я вздыхаю.
С нашего визита в Трайбеку и СоХо прошло три дня. Все это время мы проработали над черновиком первой главы в Нью-Йоркской публичной библиотеке, ругаясь вполголоса, чтобы не мешать другим посетителям. Полки, заставленные пыльными томами, и темные столы орехового дерева почему-то не способствовали нашей креативности.
Сегодня утром нас вызвали в редакцию «Женщины в розовом» для подписания договоров.
– Первая часть аванса будет перечислена на ваши счета в течение десяти дней, – заверила Шарлотта Эванс. – Советую вам не почивать на лаврах, а вкалывать по полной. Если не уложитесь в срок, – она выразительно посмотрела на Грейс, – вернете все до цента. И выплатите неустойку.
Денек выдался солнечный, нам предстоит обойти локации «Секса в большом городе», выстроить маршрут по ключевым местам сериала и набросать очередную главу.
В руках у Митчелл неизменный планшет с разноцветными котятами на обложке.
– Ладно. – Она отмечает что-то на экране. – Квартиру Кэрри мы осмотрели. Одно бесполезное дело сделано. Можно идти в…
– И ты не собираешься ничего записывать?
– Что именно? Описать дверь и ступеньки?
Морщусь, раздраженный ее тупостью, и решительно беру за локоть:
– Идем.
Она неохотно подчиняется, и я подвожу ее к табличке, повешенной на цепочке хозяевами дома номер 66, которых вывели из себя орды фанатов, ежедневно толпящихся на их лестнице.
– Я все равно не понимаю, что мне писать, – норовисто фыркает Митчелл.
– Можно начать главу со слов: «Некоторых женщин нельзя приручить, они должны бежать свободно, без седла и без узды, пока не встретят мужчину своей породы и не побегут вместе», – цитирую я.
– Если ты предлагаешь мне себя, то я отклоняю предложение и сваливаю отсюда.
– Это слова Кэрри! – теряю терпение я. – Начни с цитаты, затем опиши поэтичность Гринич-Виллидж, его тихие улицы вдали от шума и небоскребов центра города. Тенистые аллеи словно возвращают вас в фильмы Вуди Аллена. Девушка идет с пакетом из бутика и встречает мужчину своей мечты близ таунхаусов на Сент-Люк-плейс: сумерки, загораются фонари, которые когда-то обозначали дом, где жил мэр… Может быть, это случилось перед домом номер десять, где жила знаменитая семья Робинсон из «Шоу Косби». Читательницы хотят очарования, фантазий… Представляют себя главными героинями романтической комедии, в городе, ставшем сценой для самых известных любовных историй телевидения и кинематографа. – Я умолкаю под неприязненным взглядом Митчелл, так и не проронившей ни слова. – Тебе нечего сказать? – спрашиваю почти с надеждой.
– Есть что, – отвечает она, увы, находя слова. – Во-первых, все это чушь собачья. Во-вторых, ни одна женщина в здравом уме не станет всерьез думать, будто, прогуливаясь по Гринич-Виллидж, можно встретить принца на белом коне – скорее уж, грабителя. И последнее, по порядку, но не по важности: ты меня утомил.
– Тебя утомила моя помощь? – уточняю я.
– Ты поучаешь, а не помогаешь.
– Отлично. В таком случае выкручивайся как знаешь, – рявкаю я. – Давай пиши, как тебе вздумается, пусть твоя редакторша посмеется. В конце концов, она все равно планировала тебя уволить, какие проблемы, правда?
Широко шагаю вдоль по Перри-стрит. Митчелл семенит за мной:
– С чего ты взял, что она планировала меня уволить?
Оборачиваюсь, холодно улыбаясь:
– Хочешь сказать, твоя колонка в помощь домохозяйкам была совершенно необходима журналу и имела решающее значение для продаж? Ну да, ну да.
– Ты, я вижу, про меня выяснял. Как настоящий сталкер.
Смеюсь, чем раздражаю ее еще сильнее. При этом она пытается от меня не отстать.
– Ты не настолько важная птица, – отрезвляю ее я. – Ничего я про тебя не выяснял.
Вру, конечно.
– Ну разумеется! Ты просто загуглил мое имя, чтобы узнать, чем я занимаюсь.
– Меня просветила твоя коллега Лаванда. Крутые формы и идеальная улыбка, надо отдать ей должное.
– Напросился бы работать с ней. Уж она бы наверняка оценила твои командные методы. Вы бы чередовали безудержные занятия в тренажерке и дни здорового питания с напряженной работой. Она всем этим очень увлечена. Воистину захватывающая перспектива.
– А то! Но, к сожалению, мне подсунули тебя, – убитым тоном произношу я.
– Блин, да куда ты бежишь? – орет она, сообразив, что я не собираюсь останавливаться.
Не буду делать ей новых одолжений. Она инфантильна и несносна.
– В «Магнолию».
– Я бы сама ее предложила, если бы ты удосужился спросить.
– Мы не просто пройдем мимо, Митчелл. Так это не работает. Мы обязаны использовать наши вылазки для сбора впечатлений. К тому же я надеюсь, что с желудком, набитым жирными пирожными и искусственными красителями, ты смягчишься и станешь покладистым Сахарным Пончиком.
– Я никогда не буду с тобой покладистой, смирись, Гондон.
– Мне и самому требуется что-нибудь сладкое, заесть оскомину от тебя.
Она бормочет под нос какие-то ругательства, труся вслед за мной к Бликер-стрит. Впрочем, у кондитерской она умолкает.
– Что, внезапно утратила нейролингвистические навыки?
– Нет, – серьезно отвечает Митчелл, поворачиваясь ко мне. – Решила ради сохранения в чистоте своей криминальной истории свести к минимуму обмен любезностями. Буду говорить с тобой только в случае самой крайней необходимости.
– Ты невозможна, тебе прежде об этом говорили?
– Рада, что действую тебе на нервы, Говард.
Подхожу к ней поближе и смотрю прямо в карие глаза:
– Постараюсь отплатить той же монетой, Митчелл.
Заходим внутрь и направляемся к прилавку, который ломится от разноцветных кексов, битком набитых сахаром. У кассы Митчелл делает заказ, даже не спросив меня:
– «Красный бархат» и фрапучино со сливками и ванилью.
– Здравствуй, гликемический шок, – бормочу я под нос.
– Слушай, – она поправляет лезущую в глаза челку, – мне и в качестве коллеги тяжеловато с тобой примириться, а в мои диетологи ты и вовсе не годишься.
Заплатив, идет с чеком к прилавку.
– Мне казалось, сегодня твоя очередь угощать! – возмущаюсь я.
– Тебе это только казалось, – отрезает она, оставляя меня в ярости перед выжидательно смотрящей кассиршей.
Спустя пять минут и множество полупроглоченных ругательств покидаем кондитерскую. Размещаемся на слишком короткой скамейке.
– Ироничненько. – Я отпиваю глоток кофе с соевым молоком.
Грейс откусывает от кекса, одной рукой набирая что-то на планшете. Кошусь на экран и без труда читаю, что она дописывает к предыдущему куску текста:
«Гринич-Виллидж – исторический квартал, таящий множество тайн в своих переулках и садах за краснокирпичными стенами. Тайн, которые ждут, чтобы их раскрыли. Это популярное у туристов место Нью-Йорка стало сценой для многих фильмов, вошедших в историю кинематографа. Хичкоковское окно во двор находится именно здесь: из него Джеймс Стюарт шпионил за своими соседями…»
Изумленно качаю головой, а она пытается прикрыть от меня экран.
– Ты в курсе, что Хичкок – это не совсем то, чего ждут от романтического путеводителя?
– Ну конечно! – фыркает Митчелл. – Все хотят, как овцы, фотографироваться на ступеньках дома, где жила эта… как ее?
– Похоже, ты из тех, кто поливает помоями коммерческий кинематограф, проводя одинокие тоскливые вечера за просмотром так называемого артхауса.
Грейс сопит и поджимает губы. Интересно, сколько времени ей потребуется, чтобы лопнуть от злости?
– Зато профессор Говард – образец общительности, у него целые стада друзей.
– Совершенно верно.
– Ну конечно. В универе ты был прям душой компании. Ни разу не видела тебя с женщиной. Женой, невестой, подругой для потрахушек, на худой конец. И за неделю наших вынужденных встреч не замечала, чтобы твой телефон разрывался от потока звонков и сообщений. Сдается мне, ты одинок, профессор.
Она перехватывает мой затравленный взгляд. Крыть мне нечем. Митчелл загнала меня в угол. Будь на ее месте другая, это бы возбуждало.
– Что, мисс, шпионим помаленьку? А потом обвиняем других в сталкинге?
– Кафешки Колумбийского открыты для всех. Трудно было не заметить пустоту вокруг тебя всякий раз, когда ты там появлялся.
– Не иметь друзей на работе еще не значит проводить вечера на диване с котом и старыми фильмами. – Мой голос становится неприятно резким.
– А кто тебе сказал, что это про меня?!
Грейс опасно придвигается. На короткой скамейке наши ноги вынужденно соприкасаются, и по моему телу пробегает противная дрожь. Мой фильтр «мозг-язык» отключается, и я выдаю куда больше, чем следовало:
– Ты слишком дерганая, чтобы сойти за человека со сколько-нибудь удовлетворительной личной жизнью. Вечно выглядишь пришибленной. Эти дурацкие котятки на обложке планшета, одеваешься, словно собралась на карнавал, а ведь тебе уже давно не десять лет. Ну что, Митчелл? Достаточно?
Попал. Идет ко дну.
Однако, вместо того чтобы отвесить мне пощечину и, зарыдав, убежать, она продолжает играть в гляделки.
– Что ты имеешь против кошек?
Абсурдность вопроса сбивает меня с толку.
– Да ничего, но если у твоего единственного друга четыре ноги, это может быть симптомом серьезных проблем, не находишь?
Грейс встает, сминает в кулаке бумажку от съеденного кекса и швыряет в меня.
– И это говорит человек, чьи шкафы забиты серыми костюмами. Тот, кто не сумел завести ни одного друга во всем университете и прошел путь от уважаемого профессора до безвестного фотографа уличных парочек. Ты неудачник. Или сталкер. И знаешь что, профессор? Оставшийся путь я проделаю сама.
Окончив речь, она удаляется, бросив меня на произвол судьбы. На этой скамейке Кэрри рассказывала Миранде, что влюбилась в Эйдана Шоу. Ну а мы с Грейс Митчелл пособачились. Возможно, мы оба погорячились. И возможно, ничего уже не исправить.