Укутав спящую Грейс вторым одеялом, отправляюсь на пробежку. Снова прижать к себе ее, обнаженную, просыпающуюся, и не начать заново было бы выше моих сил. Хотя, по идее Грейс, мы раз и навсегда должны были избавиться от навязчивого влечения. Все просто, верно?
Что до меня, я уверился в обратном: после секса с ней жгучее желание брать ее раз за разом в любых позах, доводя до нескончаемых оргазмов, как нынешним утром, стало моей насущной потребностью.
Бегу по улицам Форт-Грин-парка, чувствуя, как играют внутренние мышцы бедер. В крови столько адреналина, что я мог бы галопом домчаться до Бруклинского моста. Морозец проникает под куртку и термофутболку, холодя потную спину. Позднее субботнее утро выдалось по-декабрьски ветреным, оно обещает скорый снег, так и не выпавший ночью. Парк ждет его, протягивая к небу голые ветви. Захожу на второй круг, гадая, проснулась ли Митчелл и, если да, о чем сейчас думает.
А о чем думаю я сам? Что был дураком, потому что даже после наших самых бурных ссор, когда накал страстей мог, казалось, выжечь всю округу, не представлял себе, как это – трахаться с Митчелл по-настоящему. До сих пор ощущаю на губах ее вкус. От мысли, что я вернул себе каждую каплю наслаждения, которое ей доставил, я нервничаю. Это нехорошо.
Продолжаю бежать, давно превысив обычное время. Сегодня нужно как следует утомиться. Но неожиданно обнаруживаю себя на Ливингстон-стрит, у порога собственного дома. Интересно, она еще там?
От страха, что Грейс удрала, воспользовавшись моим отсутствием, делается не по себе. Взлетаю по ступенькам. Уходя, я оставил ей записку: «Ешь что хочешь. Мой холодильник, в отличие от твоего, полон. Так что пользуйся, Митчелл. Я на пробежку. Мэтт».
Однако, зная ее, нельзя исключить, что она проигнорировала меня напрочь и поступила по-своему. При мысли, что она ушла, в глазах темнеет, но еще на подходе слышу громкую музыку. Играет одна из моих пластинок. С облегчением вставляю ключ в замочную скважину. Это «Can’t Take My Eyes Off You» Фрэнки Валли. Открываю дверь и глупо улыбаюсь от неожиданности. Наша саркастичная, сварливая Митчелл, размахивая вымазанным в тесте половником, во всю глотку подпевает Валли, сопровождая вокал диким танцем. На плите, судя по дыму, в море масла жарятся оладьи.
Следует припев. Грейс, продолжая вопить и жутко фальшивя на каждой «baby», исполняет смелый пируэт и видит меня, который изумленно на нее таращится. Покраснев, она кидается к проигрывателю, бормоча невнятные извинения, и собирается уже поднять иглу, но я успеваю первым.
– Не надо, – останавливаю ее. – Просто давай уменьшим громкость, пока соседи не вызвали полицию. И похоже, что-то горит.
– Ой! – Грейс поспешно возвращается к плите с половником вместо микрофона, и я улыбаюсь.
Волосы у нее опять, как когда-то, сколоты карандашом. Какое счастье, что она в пижаме и свитере. Оставайся она до сих пор полуголой…
– Чем будем поливать? – интересуется повариха, тыча половником в горку золотистых оладий. – Твои запасы соусов, Говард, скуднее, чем у диабетика. Ни шоколадной пасты, ни кленового сиропа – словом, ни-че-го. – Она вздыхает. – Обнаружив масло, я решила, что у меня галлюцинации.
Снимаю ветровку, оставшись в термофутболке асфальтового цвета, и присаживаюсь на табурет у стойки:
– А ты не заметила, что оно топленое?
– Топле… что? – Грейс косится на меня, добавляя очередную сладкую лепешку к и без того немалой стопке.
– В нем не содержится молочного белка, – поясняю. – Стопроцентные жиры.
– Хмм, разве это не противоречит твоей философии еды, мистер Занудный-Приверженец-Правильного-Питания?
– Ничуть. Оно предназначено для использования в крошечных дозах, а не для фритюра, – киваю на шкворчащую сковороду.
– Не нравится – не ешь! – Она бьет меня по руке половником, когда я пытаюсь стащить одну оладью.
– После показательного выступления мне требуется восполнить энергетические запасы, – скромно поясняю я.
– Пижон, – ворчит она, еще больше покраснев.
Встаю достать из холодильника фрукты и сушеную кокосовую стружку.
– Согласно твоей теории, мы больше не должны заниматься сексом, а вот готовить мне завтрак – ради бога. Разве это теперь твоя прерогатива?
– Это простая любезность, – без запинки отвечает Грейс, словно заранее обдумала ответ на вопрос. Голову даю на отсечение, так оно и есть. – Если бы сегодня утром я удрала…
Часы на стене показывают половину двенадцатого. Утро, ага.
– …Если бы я удрала, ситуация сделалась бы щекотливой. Как будто я думаю, что совершила ошибку. Короче, клише из ромкомов.
– Которые ты ненавидишь.
Нарезаю в миску кружочками банан, туда же отправляется киви.
– Вот именно. Но не в этом дело. Никакой ошибки не было, правда? – Она исподтишка косится на меня, выключает плиту и ставит сковородку в раковину. – Это был хорошо продуманный шаг навстречу нормальности.
Похоже, она в самом деле верит в эту чушь.
– Иначе говоря, мы завтракаем как вынужденные коллеги, – вдумчиво киваю.
– Как уже не раз делали. – Она смотрит в миску с нарезанными фруктами. – Слушай, не надо тут выкладывать картину Арчимбольдо, мы должны их есть, а не любоваться.
– И чего же, по-твоему, следует избегать, дабы не переходить грань, отделяющую «коллег» от «людей, которые переспали и им чертовски понравилось»? Так, просто для уточнения?
– Не заносись, Говард. – Грейс знакомо приподнимает бровь. – Кто тебе сказал, что мне понравилось?
Знаю, не надо бы этого говорить, но очень хочется пересечь границу, которую она строит. Тем более это чистая правда.
– Ты кончила три раза, Митчелл. Твои стоны слышали даже на Манхэттене.
Она хмурится, не в силах отвести взгляда:
– Например, следует избегать подобных разговоров. Никаких аллюзий, фразочек с эротическим подтекстом. Никаких стишков и прелюдий. Ясно?
– Яснее не бывает. От обета воздержания еще никто не умер, верно?
– Именно. Неплохо было бы и поклясться.
– Хочешь, чтобы я дал клятву, что не буду тебя трахать?
– Напоминаю, Говард, подобные фразы под запретом.
Грейс протягивает руку, очевидно ожидая, что я ее пожму. Прыскаю со смеху. Никогда еще я не был так далек от желания соблюдать договоры.
– Торжественно обещаю не поддаваться на твои обольщения, – начинает Грейс.
– Обычно мы лаемся как бешеные, какие уж тут обольщения.
– Тогда так. Торжественно обещаю не поддаваться на твои оскорбления, возбуждающие меня больше, чем обольщения.
И ждет, когда я пожму ей руку.
– Торжественно клянусь не выражать вслух постоянное желание целовать каждый дюйм твоей кожи и заниматься с тобой сексом не переставая.
Мельком глянув на меня, Грейс устремляет взгляд в угол.
– А если мы впадем в искушение, – говорит она уже не так звонко, – тот, кто первым нарушит клятву, должен будет уплатить штраф и подвергнуться суровому наказанию.
– Значит, Митчелл, я могу ее нарушить прямо сейчас…
– Мэтью!
– Ну хорошо, хорошо. Никакого флирта.
Она ставит на стойку две серые тарелки и два стакана, садится на табурет и вновь неодобрительно глядит на художественно разложенные фрукты.
– Грейс, так они напоминают произведение искусства. Или начинку пирога из кондитерской.
– Жаль, что к ним не прилагается крем и песочное тесто, – кисло отвечает она, откусывая от панкейка.
– Могу предложить это, – показываю на упаковку органического грушевого сока.
– Стопроцентный сок без сахара, – читает она. – Крайне соблазнительно.
– Тогда кофе?
– А сливки есть?
– Сама как думаешь?
Грейс качает головой. Закладываю в кофеварку капсулы эспрессо. Делаю ей пожиже, но он все равно для нее слишком горчит. Она сидит напротив меня и грустно смотрит на невкусный завтрак.
– Есть еще грецкие орехи и миндаль. Они богаты белками и витаминами, – говорю, стараясь не улыбаться.
Митчелл взглядом пригвождает меня к табурету. Из проигрывателя звучат первые ноты «The Trouble With Me».
– Итак, если мы не можем говорить о сексе, о чем же нам беседовать? – подцепляю на вилку кусок панкейка с бананом.
– По-моему, работа – прекрасная альтернатива, если учесть, насколько мы отстаем от графика.
– Наверняка ты могла бы разжалобить Фитца и Эванс своим певческим дарованием, – предлагаю я выход.
– Это для тебя не предназначалось, о’кей? – взвивается она. – Подумаешь, позволила себе расслабиться на минутку. Мне нравится караоке. Не отвлекайся.
Говорить сейчас о работе у меня нет ни малейшего желания.
– Итак, ты любишь баскетбол, дерзить преподавателям, кататься на коньках, какофонию красок и нездоровую пищу. Чего еще я о тебе не знаю?
– Я имела в виду путеводитель по Нью-Йорку, а не по моей жизни, – фыркает она.
– Просто хочу подготовиться к нашим интимным встречам.
– Не будет никаких встреч! – Грейс бледнеет.
Злорадствую про себя, что загнал ее в угол.
– Речь о гипотетических встречах. Скажем, в параллельной вселенной. – Отправляю в рот ломтик яблока. – Предлагаю опять поиграть в «Я никогда не…».
Кажется, что Хеллоуин был целую жизнь назад. Хотел ли я тогда ее так же сильно, как теперь? Когда вообще я на нее запал?
– Мэтью, эта игра под хорошую выпивку, – замечает Грейс.
– Я бы сказал, что ты уже выпила вчера, но это несущественно. Мой ход. – Поднимаю чашку с кофе. – Мне никогда не снились эротические сны о нас двоих.
Да, я нарушил только что данную клятву и бухнулся в запретную тему, как в омут с головой. Но, зная Митчелл, не сомневаюсь, что она не отступит. Слишком силен в ней дух соперничества. И действительно, через секунду она отпивает из чашки, и я тоже.
– Тебе меня не запугать, – объявляет она, облизывая губы от кофе. – Я никому не разбивала сердце.
Не в бровь, а в глаз. Пью, представая во всей красе.
– Ценю твою искренность. А кто она, можно узнать? Или это слишком личное?
– Добрым коллегам дозволяется задавать личные вопросы, верно? Ее зовут Эмили, ты ее видела на выставке в Челси. – Встаю, чтобы поменять пластинку. Просматриваю обложки. – Бетти Суонн, Энн Рэбсон или «Братья Холмс»?
– Никого из них не знаю… И не меняй тему!
Выбираю Бетти Суонн. Краткое шипение и начинается «Don’t You Ever Get Tired». Вновь сажусь.
– Мы с Эмили познакомились еще на первом курсе. Стали друзьями, потом лучшими друзьями. Со временем дружба переросла для нее во что-то большее. А там и я пришел к выводу, что мне нравится проводить с ней время. Ты тогда как раз была моей студенткой.
– Ты ее не любил?
– Честно говоря, я об этом не думал. Мы во всем ладили, она милая, веселая, заботливая. Но ей захотелось большего, чем просто секс, и я понял, что не могу этого предложить. Наверное, не чувствовал того же, что она. Отношения тянулись, пока я не начал избегать с ней встреч. Иными словами, повел себя не лучшим образом, заставив ее страдать.
Повисает неловкое молчание, если не считать голоса Бетти Суонн. Пристально смотрю на Грейс. Похоже, она потрясена моей искренностью. Собственно, это я должен быть потрясен, но уже как-то привык признаваться ей в самых интимных вещах. Тишина затягивается.
– Мой ход. Я никогда не катался на коньках.
– Ты же знаешь, что я умею, – удивляется Митчелл.
– А я нет. Но хотел бы научиться. Могла бы выйти интересная перемена ролей…
– Чтобы я могла еще раз продемонстрировать свою идеальную попу? – Грейс закусывает губу.
– Считаешь ее идеальной? – потягиваюсь.
– Прекрати, Мэтт.
– Не называй меня так, Грейс, мне это чересчур нравится.
Господи, как же хочется ее целовать! Она тоже подается вперед. Розовые, безо всякой помады губы приоткрыты. Стоит лишь подумать об удовольствии, которое они мне доставили, о стонах, которые издавали…
– Мне вовсе не хочется нарушать запреты. Ведь я поклялся никогда больше… – тихо говорю ей.
– Мэтью, я не собираюсь сдаваться. В жизни не нарушала обещаний, а мы с тобой договорились, что…
– Пьешь или пропускаешь, Митчелл? Хорош резину тянуть.
Грейс берет свою кружку, я свою, и мы смываем горечью кофе привкус желания. Вот, значит, как. Она упорно стоит на своем. Отныне мы коллеги, и только.