Только что мы видели, как Питу упал с облаков на грешную землю.

Удар был болезненный. Сам Сатана не скатывался с такой высоты, когда удар молнии поверг его с небес в преисподнюю. И потом в преисподней Сатана оказался царем, а Питу, испепеленный аббатом Фортье, вернулся к прежнему состоянию и снова стал Питу.

Каково теперь ему было предстать перед теми, кто облек его доверием? Теперь, когда он уже так неосторожно с ними пооткровенничал, каково ему было признаться, что избранный ими начальник – хвастун, фанфарон, который в каске на макушке и с саблей на боку стерпел удар плети по мягкому месту от аббата Фортье?

Зачем, зачем он похвалялся, что сладит с аббатом Фортье, а сам потерпел поражение!

Питу присел на краешек первой попавшейся канавы, обхватил голову руками и призадумался.

Он надеялся умаслить аббата Фортье, говоря с ним по-гречески и по-латыни. В своем наивном добродушии он льстил себя мыслью, что задобрил Цербера медовым пирогом красноречия, но пирог оказался горек, и Цербер не стал глотать его, а укусил руку дарителя. Так и рухнули все его планы.

Да, аббат Фортье был наделен необъятным самолюбием; на это самолюбие и понадеялся Питу; ведь аббата Фортье больше уязвило то, что Питу уличил его в ошибке против французского языка, чем требование отдать тридцать ружей из его арсенала.

Прекраснодушные молодые люди вечно совершают одну и ту же ошибку, веря в совершенство других людей.

Итак, аббат Фортье был оголтелый роялист, а главное, исполненный гордыни филолог.

Питу горько упрекал себя, что приплел короля Людовика XVI и прошедшее время глагола и тем пробудил в аббате двойную ярость, которая обрушилась на него же. Зная аббата, ему следовало быть обходительней. Тут он совершил нешуточный промах, в котором теперь раскаивался, но, как всегда, слишком поздно.

Оставалось найти выход из положения.

Надо было использовать все свое красноречие, чтобы убедить аббата Фортье в том, что он, Питу, добрый роялист, а главное – не ловить его на грамматических ошибках.

Надо было убедить аббата, что Национальная гвардия в Арамоне выступает против революции.

И самое главное – надо было пропустить мимо ушей это злополучное прошедшее время!

И тогда, вне всякого сомнения, аббат допустил бы его к своему сокровищу, распахнул бы перед ним свой арсенал, дабы оказать поддержку доблестным защитникам монархии и героическому их начальнику.

Это было бы не притворство, а дипломатия. Пораскинув умом, Питу припомнил немало подобных примеров в истории.

Он подумал о Филиппе Македонском, который столько раз приносил ложные клятвы, а между тем его считают великим.

О Бруте, который притворялся тупицей, чтобы усыпить подозрение своих недругов, а между тем его считают великим.

О Фемистокле, который всю жизнь водил за нос своих сограждан для их же пользы, а между тем его тоже считают великим.

И напротив, он вспомнил Аристида, отвергавшего недостойные средства, – его тоже почитают великим.

Этот довод его озадачил.

Но, поразмыслив, он решил, что Аристиду очень повезло: он жил в те времена, когда персы были настолько глупы, что их можно было победить и не кривя душой.

После дальнейших размышлений на ум ему пришло, что Аристид в конце концов был вынужден удалиться в изгнание, и хотя изгнали его несправедливо, но это заставляет чашу весов склониться в пользу Филиппа Македонского, Брута и Фемистокла.

Перейдя к новой истории, Питу спросил себя, как бы в его шкуре действовали господа Жильбер, Байи, Ламет, Барнав[391], де Мирабо, если бы на месте аббата Фортье оказался Людовик XVI?

Как бы они поступили, чтобы заставить короля вооружить триста, а то и пятьсот тысяч солдат французской Национальной гвардии?

Да уж не так, как Питу, а как раз наоборот.

Они бы уговорили Людовика XVI, что самое пылкое желание всех французов – спасти и сохранить своего отца и властелина, а для того, чтобы спасти его от любой опасности, французам требуется от трехсот до пятисот тысяч ружей.

И Мирабо наверняка добился бы успеха.

Кроме того, Питу припомнил пословицу:

Из всего этого он заключил, что сам он, Анж Питу, – круглый дурак и тупица, и что будь он полной противоположностью тому, каков он на самом деле, вот тогда он вернулся бы к своим избирателям со славой.

Устремившись мыслью в этом новом направлении, Питу решил, что хитростью или силой раздобудет оружие, которое собирался получить благодаря уговорам.

И тут его осенило.

Он придумал хитрость.

Проникнуть в музей аббата и похитить, выкрасть ружья из арсенала.

С помощью сотоварищей Питу унесет добычу, а похищение произведет сам.

Похищение! Нет, честному Питу не нравилось, как звучит это слово.

Что до выноса награбленного – здесь можно не сомневаться: во Франции еще хватает людей, живущих по старым законам, и эти люди назовут его поступок разбойным нападением или кражей со взломом.

Все эти соображения заставили Питу отказаться от вышеупомянутого замысла.

К тому же на карту было поставлено его самолюбие, и если Питу стремился достойно выйти из положения, ему не следовало прибегать к посторонней помощи.

Он снова принялся ломать себе голову, в глубине души любуясь сам собой и тем новым руслом, по которому устремились его мысли.

Наконец, подобно Архимеду, он воскликнул: «Эврика!» – что в переводе значит всего-навсего «Я нашел!».

И в самом деле, вот какое средство отыскал Питу в своем собственном арсенале. Верховным главнокомандующим французской Национальной гвардией является генерал Лафайет.

Арамон находится во Франции.

В Арамоне имеется Национальная гвардия.

Итак, генерал Лафайет не должен смириться с тем, что арамонские воины безоружны, коль скоро солдаты других отрядов Национальной гвардии имеют оружие или вскорости должны его получить.

К Лафайету можно обратиться через Жильбера, к Жильберу через Бийо.

Питу напишет письмо г-ну Бийо.

Бийо читать не умеет, значит письмо ему прочтет Жильбер – следовательно, за вторым посредником дело не встанет. Порешив на этом, Питу дождался прихода темноты, крадучись, вернулся в Арамон и взял в руки перо.

Но как он ни старался вернуться инкогнито, Клод Телье и Дезире Манике все-таки его углядели.

Они удалились в молчании, с таинственным видом, прижав пальцы к губам и оглядываясь на письмо.

Питу между тем с головой окунулся в пучину политики.

Итак, вот письмо, которое было сложено в белый бумажный квадратик и произвело на Клода и Дезире столь сильное впечатление:

Любезный и высокочтимый господин Бийо!

С каждым днем дело революции в наших краях продвигается; аристократы теряют почву под ногами, патриоты наступают.

Арамонская коммуна изъявила желание нести действительную службу в Национальной гвардии.

Но она не располагает оружием.

Есть способ добыть его. Некоторые частные лица хранят дома изрядное количество боевого оружия, которое могло бы серьезно сократить общественные расходы в случае, если эти запасы перейдут в собственность нации.

Если господин генерал Лафайет соблаговолит распорядиться, чтобы эти незаконные запасы были переданы коммуне в количестве, необходимом для вооружения всех мужчин, способных стать под ружье, я, со своей стороны, обязуюсь добыть для арамонского арсенала не меньше тридцати ружей.

Это единственное средство дать отпор контрреволюционным проискам аристократов и врагов нации.

Сочинив это послание, Питу спохватился, что забыл сообщить фермеру новости о его доме и семье.

Но Бийо все же не был Брутом; с другой стороны, рассказывать Бийо о Катрин все, как есть, значило либо навлечь на себя обвинение в клевете, либо разбить отцовское сердце; кроме того, для самого Питу это значило бередить свежую рану.

Питу подавил вздох и сделал приписку:

Р. S. Г-жа Бийо и м-ль Катрин, а также все домочадцы здоровы и шлют г-ну Бийо поклоны.

Таким образом, Питу не бросил тень ни на себя, ни на других.

Показав посвященным белый конверт, которому предстояло быть отправленным в Париж, командующий арамонскими вооруженными силами ограничился тем, что проронил одно слово:

– Вот!

Затем он пошел и опустил письмо в ящик.

Ответ не заставил ждать.

Через день в Арамон прибыл верхом нарочный и спросил г-на Анжа Питу.

То-то был переполох, то-то размечтались и забеспокоились будущие воины!

Лошадь у гонца была вся в мыле.

Сам он был одет в мундир штаба парижской Национальной гвардии.

Легко вообразить, каково было произведенное им впечатление, легко вообразить, как забилось и затрепетало сердце Питу.

Дрожащий, бледный, он приблизился и принял пакет, который не без улыбки протянул ему присланный офицер.

Это был ответ г-на Бийо, писанный рукой г-на Жильбера.

Бийо советовал Питу сохранять умеренность в своем патриотизме.

При сем прилагался приказ генерала Лафайета, подписанный военным министром: то был приказ о вооружении арамонской Национальной гвардии.

Приказ был составлен в следующих выражениях:

Тем, кто имеет более чем одно ружье или одну саблю, предписывается сдать все остальное оружие в распоряжение начальника отрядов каждой коммуны.

Настоящая мера обязательна для исполнения во всей провинции.

Покраснев от радости, Питу поблагодарил офицера, а тот снова улыбнулся и отбыл к следующему пункту назначения.

Так Питу вознесся к вершинам почестей: он получил указания прямо от генерала Лафайета и министров!

И эти указания изрядно способствовали планам и притязаниям самого Питу.

Невозможно описать, какое впечатление произвел гонец на тех, кто избрал Питу. Нам не по силам такая задача.

Стоило только поглядеть на эти взволнованные лица, сверкающие глаза, на всеобщее воодушевление; стоило только поглядеть, каким глубоким почтением прониклась вся деревня к Анжу Питу, и даже самый недоверчивый наблюдатель убедился бы, что отныне нашему герою уготована выдающаяся роль.

Избиратели один за другим просили дозволения прикоснуться к печати министра, и Питу милостиво давал им такую возможность.

Когда часть собравшихся разошлась и остались одни посвященные, Питу произнес:

– Сограждане, мои планы возымели успех, как я и предполагал. Я написал генералу Лафайету, что вы желаете учредить отряд Национальной гвардии и избрали меня своим начальником. Прочтите, к кому обращено послание министра.

И он показал депешу, на адресе которой было написано:

Сьеру Анжу Питу,

начальнику арамонского отряда Национальной гвардии.

– Итак, – продолжал Питу, – генерал Лафайет признает и считает меня начальником Национальной гвардии. Соответственно, и он, и военный министр признают и числят вас солдатами Национальной гвардии.

Продолжительный вопль радости потряс стены лачуги, в которой обитал Питу.

– Что до оружия, – продолжал наш герой, – я нашел способ его добыть. Вы незамедлительно изберете из своей среды лейтенанта и сержанта. Эти два чина будут споспешествовать мне в действиях по добыче оружия.

Присутствующие нерешительно переглянулись.

– Скажи свое мнение, Питу! – предложил Манике.

– Мое дело сторона, – с достоинством возразил Питу, – никто не имеет права влиять на исход выборов. Соберитесь в мое отсутствие, назначьте двух младших офицеров, о коих я вам говорил, да только выберите людей понадежнее. Вот все, что я могу вам сказать. Ступайте.

На этих словах, произнесенных воистину по-королевски, Питу спровадил своих солдат и остался один, осененный величием, равным величию Агамемнона[392].

Он упивался своей славой, покуда избиратели на улице спорили, кому принять бразды военного правления в Арамоне.

Выборы продолжались час. Наконец лейтенант и сержант были назначены: сержантом стал Клод Телье, а лейтенантом Дезире Манике. Потом сходили за Анжем Питу, который утвердил и поздравил избранных.

Едва с этим делом было покончено, он объявил:

– А теперь, господа, нельзя терять ни минуты.

– Да, да, поскорее начнем строевые занятия, – воскликнул один из самых пылких энтузиастов.

– Погодите, – сказал Питу, – прежде нужно раздобыть ружья.

– Иначе и быть не может, – поддакнули сержант с лейтенантом.

– А пока у нас нет ружей, нельзя ли поупражняться с палками?

– Давайте будем делать все, как полагается в армии, – отрезал Питу, который не чувствовал в себе сил обучать людей искусству, о котором сам покуда не имел никакого понятия. – Солдаты, которые обучаются ружейному артиклу с палками, будут выглядеть нелепо; негоже с самого начала ставить себя в смешное положение!

– Это разумно, – ответили все, – сначала ружья!

– Итак, лейтенант и сержант, следуйте за мной, – сказал подчиненным Питу, – а все остальные ждите нас здесь. – Ответом ему было почтительное одобрение отряда. – До темноты остается еще часов шесть. Этого более чем достаточно, чтобы добраться до Виллер-Котре, уладить там наше дело и вернуться. Вперед, шагом марш! – вскричал Питу.

И штаб арамонской армии немедленно пустился в путь.

Но когда Питу перечитывал письмо, желая лишний раз убедиться, что все это счастье ему не приснилось, он заметил приписку от Жильбера:

Почему Питу забыл написать доктору Жильберу, как поживает Себастьен?

Почему Себастьен не пишет отцу?