Когда Жильбер уселся в фиакре рядом с Бийо и напротив Питу, он был бледен, и у корней его волос блестели капельки пота.

Но сгибаться под бременем какого угодно чувства было не в характере этого человека. Он откинулся в угол кареты, сжал лоб обеими руками, словно хотел подавить какую-то мысль, несколько секунд сидел неподвижно, а когда отнял руки, лицо у него было совершенно спокойное, на нем не осталось ни следа недавних огорчений.

– Так вы сказали, дорогой господин Бийо, что король дал отставку господину барону Неккеру?

– Да, господин доктор.

– И волнения в Париже в некоторой степени вызваны его опалой?

– В значительной.

– И еще вы добавили, что господин Неккер немедля покинул Версаль?

– Он получил указ за обедом и спустя час уже выехал в Брюссель.

– Где он сейчас и находится?

– Во всяком случае, должен быть.

– Вы не слышали, по дороге он где-нибудь останавливался?

– Останавливался в Сент-Уэне, чтобы попрощаться с дочерью, баронессой де Сталь.

– Госпожа де Сталь уехала вместе с ним?

– Я слышал, что он уехал только с женой.

– Кучер, – велел Жильбер, – остановитесь у первой лавки, торгующей платьем.

– Вы хотите переменить кафтан? – поинтересовался Бийо.

– Да. Этот сильно пообтерся о стены Бастилии, и притом негоже в таком наряде наносить визит дочери опального министра. Поройтесь у себя в карманах, может, у вас найдется несколько луидоров.

– Похоже, вы оставили свой кошелек в Бастилии, – улыбнулся фермер.

– Так положено по уставу: все ценности сдаются на хранение в канцелярию, – тоже с улыбкой ответил Жильбер.

– И там остаются, – добавил Бийо.

Он раскрыл кулак: на его широкой ладони лежали двадцать луидоров.

– Берите, доктор, – предложил он.

Жильбер взял десять луидоров. Через несколько минут фиакр остановился у лавки, торгующей подержанным платьем.

В ту пору покупать в них одежду было самым обычным делом.

Жильбер сменил свой перепачкавшийся о стены Бастилии кафтан на черный, совершенно чистый, того фасона, какой в Национальном собрании носили представители третьего сословия.

Цирюльник у себя в заведении и савояр, чистильщик сапог, завершили туалет доктора.

Кучер вез их в Сент-Уэн по внешним бульварам, которые выходят на окраины парка Монсо.

Жильбер вышел у дома г-на де Неккера в Сент-Уэне, когда часы на соборе Дагобера[300] пробили семь вечера.

Вокруг этого дома, в который совсем еще недавно все так стремились и где было полно посетителей, царила глубокая тишина, потревоженная лишь подъехавшим фиакром Жильбера.

И все-таки то не была грусть покинутого замка, угрюмая печаль дома, на который обрушилась опала.

Запертые ворота, безлюдные лужайки свидетельствовали об отъезде хозяев, но нигде не было ни следа беды или поспешного бегства.

Кроме того, в части замка, в его восточном крыле, жалюзи были открыты, и, когда Жильбер направился в ту сторону, навстречу ему вышел лакей в ливрее г-на де Неккера.

Между ними через решетчатую калитку произошел следующий разговор:

– Друг мой, господина де Неккера в замке нет?

– Господин барон в субботу отбыл в Брюссель.

– А госпожа баронесса?

– Отбыла с господином бароном.

– Ну а госпожа де Сталь?

– Госпожа де Сталь здесь. Но я не уверен, примет ли она вас, в это время она прогуливается.

– Прошу вас, узнайте, где она, и доложите о докторе Жильбере.

– Я пойду узнаю, не у себя ли она. В этом случае она, несомненно, примет вас. Но ежели она на прогулке, у меня приказ ни в коем случае не беспокоить ее.

– Прекрасно. Ступайте же.

Лакей открыл калитку, и Жильбер вошел.

Закрывая калитку, лакей бросил испытующий взгляд на экипаж, в котором приехал доктор, и на странные фигуры его попутчиков.

Затем он удалился, покачивая головой, как человек, понявший, что дал маху, но, похоже, убежденный, что уж ежели он не сообразил сразу, как следует поступить, то о других и говорить не приходится.

Жильбер остался ждать.

Минут через пять лакей возвратился.

– Госпожа баронесса гуляет, – объявил он и поклонился, давая понять Жильберу, что ему следует уйти.

Однако Жильбер не сдавался.

– Друг мой, – сказал он лакею, – будьте любезны, нарушьте полученный вами приказ, доложите обо мне госпоже баронессе и добавьте, что я – друг маркиза де Лафайета.

Луидор, вложенный в руку лакея, помог тому преодолеть угрызения совести, тем паче что имя маркиза де Лафайета пробило в них изрядную брешь.

– Идемте, сударь, – сказал лакей.

Жильбер последовал за ним. Однако лакей повел его не в замок, а в парк.

– Вот излюбленное место прогулок баронессы, – показал Жильберу лакей на вход в лабиринт. – Соблаговолите подождать здесь.

Минут через десять раздался шелест листвы, и Жильбер увидел крупную женщину лет двадцати трех – двадцати четырех, чьи формы скорей можно было назвать благородными, нежели изящными.

Она, похоже, была удивлена, обнаружив совсем еще молодого человека, а не мужчину зрелого возраста, как она, очевидно, ожидала.

Жильбер действительно был настолько примечательной личностью, что мог с первого же взгляда поразить человека, обладающего наблюдательностью г-жи де Сталь.

Мало у кого из людей лицо было очерчено такими четкими линиями, воздействие же могучей воли придало его чертам выражение исключительной непреклонности. От трудов и перенесенных страданий взгляд его живых черных глаз обрел замкнутость и твердость, и при этом глаза утратили ту взволнованность, что составляет одно из очарований юности.

Глубокие, но в то же время ничуть не портящие лица морщины отходили от уголков изящно очерченного рта, образуя таинственную впадину, которая, по мнению физиономистов, свидетельствует об осмотрительности. Казалось, лишь время да рано пришедшая старость наделили Жильбера этим качеством, которым его не удосужилась одарить природа.

Его красивых черных волос уже давно не касалась пудра; широкий, выпуклый, слегка покатый лоб говорил о знаниях и уме, об опыте и воображении. У Жильбера, как и у его учителя Руссо, надбровные дуги бросали глубокую тень на глаза, и в этой тени сверкали две горящие точки, свидетельство внутренней жизни.

Будущий автор «Коринны» сочла, что, несмотря на скромный наряд, Жильбер красив и изящен, и его изящество подчеркивают белые удлиненные кисти рук, узкие ступни, тонкие сильные ноги.

Госпожа де Сталь несколько секунд рассматривала Жильбера.

Жильбер же воспользовался этим, чтобы отвесить чопорный поклон, напоминающий о сдержанной вежливости американских квакеров, которые свидетельствуют женщине братское, доверительное уважение, а не игривую почтительность.

Затем он тоже бросил быстрый, испытующий взгляд на эту уже ставшую знаменитой даму, умному и выразительному лицу которой так недоставало очарования; тело, полное сладострастной неги, сочеталось у нее с незначительным аляповатым лицом, какое подошло бы скорей молодому человеку, нежели женщине.

Она держала в руке ветку граната и рассеянно покусывала на ней цветы.

– Так это, сударь, вы и есть доктор Жильбер? – осведомилась баронесса.

– Да, сударыня.

– Вы так молоды и уже добились столь большой известности, если только известность эта не принадлежит вашему отцу или иному родственнику более почтенного возраста.

– Никакого другого Жильбера, кроме себя, я не знаю, сударыня. И если эта фамилия пользуется, как вы сказали, некоторой известностью, то я имею все права отнести ее к себе.

– Сударь, вы воспользовались фамилией маркиза де Лафайета, чтобы проникнуть ко мне. Маркиз действительно говорил о вас, о ваших безграничных знаниях.

Жильбер поклонился.

– О знаниях, настолько замечательных, а главное, настолько благодетельных, – продолжала баронесса, – что создается впечатление, что вы, сударь, отнюдь не заурядный химик, не простой практикующий врач, как прочие, и что вы проникли во все тайны науки о живом.

– Чувствую, сударыня, что господин маркиз де Лафайет станет уверять вас, что я чуть ли не волшебник, – с улыбкой произнес Жильбер, – а если он так говорил, то, насколько я его знаю, он достаточно умен, чтобы подтвердить свои слова.

– Действительно, сударь, он нам рассказывал, как вы неоднократно исцеляли совершенно безнадежных пациентов и на поле боя, и в американских больницах. Генерал говорил, что вы погружали их в мнимую смерть, до такой степени сходную с подлинной, что многие видящие это обманывались.

– Эта мнимая смерть, сударыня, – результат почти неизвестной науки, доверенной пока что лишь нескольким адептам, но в конце концов она станет общедоступной.

– Это месмеризм, да? – улыбнувшись, спросила г-жа де Сталь.

– Да, именно месмеризм.

– Вы обучались у самого Месмера?

– К сожалению, сударыня, Месмер был всего лишь учеником. Месмеризм, или, верней сказать, магнетизм – древняя наука, которая была известна египтянам и грекам. Она была утрачена в океане Средневековья. Шекспир предугадал ее в «Макбете». Юрбен Грандье[301] вновь открыл ее и погиб ради этого открытия. Великим же учителем ее, моим учителем, является граф Калиостро.

– Этот шарлатан! – бросила г-жа де Сталь.

– Сударыня, сударыня, бойтесь судить как современник, а не как потомок. Этому шарлатану я обязан знанием, а мир, быть может, будет обязан свободой.

– Ну хорошо, – с улыбкой промолвила г-жа де Сталь, – пусть я говорю как невежда, а вы со знанием предмета. Вполне возможно, что вы правы, а я ошибаюсь. Однако вернемся к вам. Почему вы так долго держались вдали от Франции? Почему не вернулись занять достойное вас место рядом с Лавуазье[302], Кабанисом, Кондорсе, Байи, Луи?[303]

Услышав последнюю фамилию, Жильбер невольно покраснел.

– Я должен был многое изучить, сударыня, чтобы иметь возможность встать рядом со столь выдающимися людьми.

– Ну вот, наконец-то вы здесь, но в неблагоприятное для нас время. Мой отец, который был бы счастлив быть полезным вам, попал в немилость и три дня назад уехал.

Жильбер улыбнулся и с легким поклоном промолвил:

– Сударыня, шесть дней назад по приказу господина барона де Неккера я был заключен в Бастилию.

Госпожа де Сталь вспыхнула:

– Право, сударь, вы сообщили мне известие, которое меня крайне поразило. Вас – и вдруг в Бастилию!

– Да, сударыня, именно так.

– Что же вы такого совершили?

– Это могут мне сказать только те, кто меня заключил туда.

– Но вы ведь вышли оттуда?

– Только потому, сударыня, что Бастилии больше не существует.

– Как это, Бастилии больше не существует? – разыгрывая изумление, спросила г-жа де Сталь.

– Вы разве не слышали пушечной стрельбы?

– Слышала, но ведь пушки – это всего лишь пушки.

– Позвольте, сударыня, вам заметить: просто невозможно, чтобы госпожа де Сталь, дочь господина де Неккера, до сих пор не знала, что Бастилия взята народом.

– Уверяю вас, сударь, – стала объясняться смущенная г-жа де Сталь, – после отъезда отца я совершенно чужда событиям внешнего мира и только оплакиваю нашу разлуку.

– Сударыня! Сударыня! – покачивая головой, произнес Жильбер. – Государственные курьеры слишком хорошо знают дорогу, ведущую в замок Сент-Уэн, чтобы можно было поверить, будто ни один из них не заехал сюда спустя четыре часа после капитуляции Бастилии.

Баронесса поняла, что далее вести разговор, не прибегая к прямой лжи, не удастся. Ложь вызывала у нее отвращение, и потому она предпочла сменить тему.

– А чему я обязана, сударь, вашим визитом? – осведомилась она.

– Я хотел бы, сударыня, иметь честь поговорить с господином де Неккером.

– Но разве вам неизвестно, что его нет во Франции?

– Сударыня, мне представлялось, что господин де Неккер, позволив себе отправиться в изгнание, совершил бы крайне странный поступок: было бы чрезвычайно недальновидно с его стороны не следить за развитием событий, и потому…

– И потому?

– …и потому, признаюсь, сударыня, я рассчитываю, что вы укажете, где я мог бы найти его.

– Вы найдете его в Брюсселе, сударь.

Жильбер впился испытующим взглядом в баронессу.

– Благодарю, сударыня, – с поклоном произнес он. – Значит, мне придется ехать в Брюссель, чтобы сообщить ему крайне важные сведения.

Госпожа де Сталь на миг заколебалась, но тут же сказала:

– К счастью, я знаю вас, сударь, и знаю, что вы – человек серьезный, следовательно эти столь важные сведения, переданные через третье лицо, могут утратить всю свою ценность. Хотя что может быть важным для моего отца после опалы и всего, что произошло?

– Будущее, сударыня. И вполне возможно, я способен оказать некоторое воздействие на будущее. Но все это не так важно. Главное для меня и для господина де Неккера увидеться… Итак, сударыня, вы говорите, он в Брюсселе?

– Да, сударь.

– Я кладу на дорогу двадцать часов. А вы знаете, что такое двадцать часов во время революции и сколько событий может произойти за эти двадцать часов? Нет, сударыня, господин де Неккер был крайне опрометчив, позволив, чтобы его и события, руку и цель разделяли целых двадцать часов.

– Право же, сударь, вы меня пугаете, – промолвила г-жа де Сталь, – и я впрямь начинаю верить, что отец поступил неблагоразумно.

– Что поделать, сударыня, таково положение вещей. А теперь мне остается лишь принести нижайшие извинения за то беспокойство, что я вам причинил. Прощайте, сударыня.

Однако баронесса остановила его.

– Сударь, говорю вам, вы меня пугаете, – повторила она, – и вы должны объяснить мне, в чем дело, как-то успокоить.

– Увы, сударыня, – отвечал Жильбер, – сейчас мне придется заниматься таким количеством собственных дел, что мне просто недосуг думать о чужих. Речь идет о моей жизни и судьбе, равно как о жизни и судьбе господина де Неккера, если бы он мог немедля воспользоваться тем, что я скажу ему через двадцать часов.

– Сударь, простите, но мне пришло на ум нечто, о чем я долго забывала: такие вопросы не следует обсуждать под открытым небом в парке, доступном для посторонних ушей.

– Сударыня, – парировал Жильбер, – я у вас в гостях, и позвольте вам напомнить, что, следовательно, это вы выбрали место, где мы сейчас находимся. Чего вы желаете? Я всецело в вашем распоряжении.

– Я хочу, чтобы вы оказали мне любезность и мы завершили разговор у меня в кабинете.

«Вот как! – мысленно усмехнулся Жильбер. – Если бы я не боялся смутить ее, то спросил бы, уж не в Брюсселе ли находится ее кабинет».

Тем не менее, не задавая никаких вопросов, он последовал за баронессой, которая быстрым шагом направлялась к замку.

У двери стоял тот же лакей, что встретил Жильбера. Г-жа де Сталь сделала ему знак, сама открыла дверь и провела Жильбера в свой кабинет, очаровательную уединенную комнату, более, впрочем, подходящую для мужчины, нежели для женщины; вторая дверь и два окна кабинета выходили в небольшой садик, недоступный не только чужим людям, но и любопытным взорам.

Войдя, г-жа де Сталь закрыла дверь и повернулась к Жильберу.

– Сударь, – промолвила она, – именем человечности заклинаю вас, скажите, что за тайна, могущая пойти на пользу моему отцу, привела вас в Сент-Уэн?

– Сударыня, – отвечал Жильбер, – если бы ваш батюшка мог меня сейчас слышать, если бы он узнал, что я тот самый человек, который послал королю секретный мемуар, озаглавленный «О состоянии идей и о прогрессе», я убежден, господин барон де Неккер тут же появился и сказал бы мне: «Доктор Жильбер, что вы хотите от меня? Говорите, я вас слушаю».

Не успел Жильбер произнести последние слова, как бесшумно отворилась потайная дверь, скрытая за панно кисти Ванлоо[304], на площадке винтовой лестницы, на которую из дверного проема падал приглушенный свет лампы, и показался улыбающийся барон Неккер.

Баронесса де Сталь кивнула Жильберу, поцеловала отца в лоб, поднялась по лестнице, по которой тот только что спустился, и затворила за собой потайную дверь.

Неккер подошел к Жильберу и протянул ему руку со словами:

– Вот и я, господин Жильбер. Что вы хотите от меня? Я вас слушаю.

Они сели.

– Господин барон, – начал Жильбер, – вы только что слышали тайну, позволяющую вам составить представление о моем образе мыслей. Это я четыре года назад направил королю мемуар об общей ситуации в Европе, а после этого посылал ему из Соединенных Штатов различные памятные записки относительно улаживания возникавших во Франции проблем и по части управления ею.

– Об этих записках его величество всегда отзывался мне с восхищением и затаенным страхом, – с поклоном сообщил г-н Неккер.

– Потому что они говорили правду. Но вам не кажется, что тогда эту правду было страшно читать, а теперь, когда она стала реальностью, видеть ее гораздо страшней?

– Несомненно, сударь, – согласился Неккер.

– Король знакомил вас с содержанием моих мемуаров? – осведомился Жильбер.

– Не всех, только двух. Один касался финансов, и в нем вы высказывали то же мнение, что и я, если не считать небольших различий, но все равно я был этим весьма польщен.

– Это еще не все. В одном мемуаре я предсказывал ему события, которые уже совершились.

– Даже так?

– Да.

– И какие же, сударь, если это не секрет?

– Между прочим, вот эти два. Первое, что вследствие принятых на себя обязательств он будет вынужден однажды удалить вас.

– Вы предсказали ему мою опалу?

– Совершенно верно.

– Хорошо, это первое. А второе?

– Взятие Бастилии.

– Так вы и взятие Бастилии предсказали?

– Господин барон, Бастилия была не просто государственная тюрьма, она была символ тирании. Свобода начинается с уничтожения символа, революция довершает остальное.

– Сударь, вы понимаете, сколь серьезно то, что вы говорите?

– Разумеется.

– И не боитесь во всеуслышание высказывать подобную теорию?

– Господин Неккер, – улыбнулся Жильбер, – человек, вышедший из Бастилии, ничего уже не боится.

– Вы вышли из Бастилии?

– Как раз сегодня.

– Но почему вы там оказались?

– Я это хотел спросить у вас.

– У меня?

– Разумеется.

– Но почему у меня?

– Потому что вы приказали бросить меня туда.

– Я приказал бросить вас в Бастилию?

– Шесть дней назад. Дата, как видите, не настолько отдаленная, чтобы вы не могли вспомнить.

– Нет, этого быть не может.

– Вы узнаете свою подпись?

Жильбер предъявил опальному министру страницу из тюремной регистрационной книги и приложенный к ней приказ о взятии под стражу.

– Да, никаких сомнений, – пробормотал Неккер, – вот и указ об аресте. Вы знаете, я старался подписывать таких указов как можно меньше, но все равно их набиралось в год до четырех тысяч. Кроме того, я обратил внимание, что перед самым моим уходом мне предложили на подпись несколько чистых, без фамилий. Так вот, сударь, указ о вашем аресте мог быть, к величайшему моему сожалению, одним из них.

– То есть это значит, что я никоим образом не должен связывать свое заключение с вами?

– Совершенно справедливо.

– В таком случае, сударь, – улыбнулся Жильбер, – вы должны понять мое любопытство: мне хотелось бы знать, кому я обязан лишением свободы. Не будете ли вы добры сказать мне это?

– Нет ничего проще. Из осторожности я никогда не оставлял свои бумаги в министерстве и ежевечерне привозил их сюда. Бумаги за этот месяц лежат в ящике «В» этого шкафа. Поглядим связку на «Ж».

Неккер вытащил ящик и стал листать огромную связку, содержавшую не менее пяти сотен документов.

– Здесь я держу, – пояснил экс-министр, – только те бумаги, которые могут обезопасить меня и снять с меня ответственность. Всякий раз, подписывая указ об аресте, я наживал себе нового врага. Так что я должен иметь возможность парировать удар. И было бы странно, если бы я этого не делал. Итак, посмотрим… «Ж»… «Ж»… А, вот оно, Жильбер. Сударь, просьба исходит из двора королевы.

– Из двора королевы?

– Да, просьба об указе о заключении некоего Жильбера. Профессии нет. Глаза черные, волосы черные. Далее идут приметы. Следует из Гавра в Париж. Выходит, этот Жильбер – вы?

– Я. Вы можете на время доверить мне это письмо?

– Нет, но я могу сказать вам, кем оно подписано.

– Кем же?

– Графиней де Шарни.

– Графиней де Шарни? – повторил Жильбер. – Не знаю такой. Я ей ничего худого не сделал.

И он поднял глаза к потолку, словно пытаясь припомнить.

– Тут есть еще небольшая приписка без подписи, но почерк мне знаком. Взгляните.

Жильбер наклонился и прочел на полях: «Незамедлительно удовлетворить просьбу графини де Шарни».

– Странно, – сказал он. – Королева – это я еще могу понять: в мемуаре у меня упоминалась и она, и Полиньяки. Но эта графиня де Шарни…

– Вы не знаете ее?

– …вероятно, это подставное лицо. Впрочем, ничего удивительного, версальские влиятельные особы, как вы понимаете, мне совершенно неизвестны: пятнадцать лет я не был во Франции, приезжал сюда всего дважды, и в последний раз это было четыре года назад. Так кто же такая эта графиня де Шарни?

– Подруга, наперсница, поверенная тайн королевы, обожаемая жена графа де Шарни, красавица и в то же время образец добродетели, одним словом, чудо из чудес.

– Нет, с этим чудом я незнаком.

– Если это так, дорогой доктор, то остановитесь на следующей отгадке: вы стали игрушкой в какой-то политической интриге. Вы, кажется, упоминали графа Калиостро?

– Да.

– Вы знали его?

– Он был мой друг, даже более чем друг: он был мой учитель. И даже более чем учитель: он был моим спасителем.

– Ну, так вот, Австрия либо Святейший престол потребовал вашего ареста. Вы писали брошюры?

– Увы, да.

– Все понятно. Все эти мелкие акты мести указывают на королеву, как стрелка компаса на полюс, как железо на наличие магнита. Против вас составили заговор и стали вас преследовать. Королева велела госпоже де Шарни подписать письмо, чтобы отвести подозрение. Вот вам разгадка тайны.

Жильбер на миг задумался.

И тут ему вспомнилась шкатулка, похищенная в Пислё у Бийо, которая не имела никакого отношения ни к королеве, ни к Австрии, ни к Святейшему престолу. Это воспоминание навело его на верный путь.

– Нет, это совершенно исключается, этого просто не могло быть, – объявил он. – Впрочем, не важно. Перейдем к другим делам.

– К каким?

– К вашим.

– К моим? И что же вы имеете сказать о моих делах?

– То, что вы знаете лучше, чем кто-либо другой: не пройдет и трех дней, как вы будете возвращены к своим обязанностям, и тогда вы будете управлять Францией с той мерой деспотизма, какую сочтете нужной.

– Вы так полагаете? – усмехнулся Неккер.

– И вы тоже, поскольку вы не в Брюсселе.

– Ну хорошо, – согласился Неккер. – А каковы будут последствия? Ведь главное для нас – определить последствия.

– Вот каковы. Сейчас французы вас обожают, после этого они станут вас боготворить. Обожание, которым окружают вас, уже изрядно раздражает королеву, обоготворение раздражит короля. Они добьются популярности за ваш счет, но вы этого не потерпите. И тогда непопулярным станете вы. Народ, дорогой господин Неккер, – это голодный лев, который лижет руку только того, кто его кормит, и ему все равно, чья это рука.

– И что же дальше?

– А дальше вы будете отрешены от дел.

– Отрешен?

– К моему прискорбию, да.

– И что же приведет к отрешению меня от дел?

– Ход событий.

– Право же, вы вещаете, как пророк.

– Это потому, что я имею несчастье в какой-то мере быть им.

– А что произойдет дальше?

– То, что произойдет дальше, нетрудно предсказать, поскольку зародыш грядущих событий – в Национальном собрании. Проявит себя партия, которая пока что спит, – нет, я неверно выразился – она бодрствует, но таится. Глава этой партии – принцип, а ее оружие – идея.

– Я вас понял. Вы имеете в виду орлеанскую партию.

– Нет. У этой партии, я сказал бы так, глава – человек, а оружие – популярность. Я имею в виду партию, название которой еще даже не произнесено, партию республиканцев.

– Партию республиканцев? Даже так?

– Вы не верите?

– Это химера!

– Да, химера с огнедышащей пастью, которая всех вас пожрет.

– Ну что ж, я сделаюсь республиканцем. Ба, да я уже и есть республиканец.

– Вот именно, республиканец из Женевы.

– Но мне кажется, республиканец – это всегда республиканец.

– Вот тут-то и кроется ошибка, господин барон. Наши республиканцы первым делом уничтожат привилегии, затем дворянство, а затем королевскую власть. Начинать вы будете с ними, но закончат они без вас, так как вы не захотите идти туда, куда идут они. Нет, господин де Неккер, вы заблуждаетесь, вы – никакой не республиканец.

– Что ж, если вы это понимаете именно так, да, я – не республиканец, я люблю короля.

– Я тоже, – признался Жильбер, – и сейчас все любят его ничуть не меньше нас. Если бы я выступил с тем, что я вам сейчас сказал, не перед столь высоким и просвещенным умом, меня бы ошикали, осмеяли. И тем не менее, господин Неккер, поверьте мне.

– Право же, я безоговорочно поверил бы, если бы это выглядело правдоподобно, но…

– Вам известно о существовании тайных обществ?

– Да, я слышал о них.

– И вы верите?

– Верю, что они существуют, но не верю, что они столь уж всеобъемлющи.

– Вы состоите членом какого-нибудь из них?

– Нет.

– И даже не состоите в масонской ложе?

– Нет.

– А вот я, господин министр, состою.

– Вы член тайного общества?

– Да, и причем всех. Господин министр, берегитесь, это гигантская сеть, наброшенная на все троны. Это незримый кинжал, угрожающий каждой монархии. Нас почти три миллиона братьев, живущих во всех странах, принадлежащих ко всем классам общества. У нас имеются друзья среди народа, среди буржуазии, среди дворянства, среди принцев и даже среди государей. Будьте осторожны, господин Неккер, быть может, принц, вызвавший ваше недовольство, является членом тайного общества. Быть может, слуга, который кланяется вам, тоже член тайного общества. Ваша жизнь, ваша судьба, даже ваша честь не принадлежат вам. Все это в руках незримой власти, с которой вы бессильны бороться, потому что не знаете ее, но которая может вас погубить, потому что вы перед ней как на ладони. Поверьте мне, эти три миллиона человек, уже создавшие американскую республику, вскоре попытаются создать французскую, а потом и европейскую.

– Но республика Соединенных Штатов меня ничуть не пугает, я охотно приму эту программу, – заметил Неккер.

– Да, разумеется, но между Америкой и нами – бездна. Америка – новая страна, лишенная предрассудков, в ней нет привилегий, нет королевской власти, в ней изобилие плодородных земель, девственных лесов. Америка с двух сторон омывается океанами, что благоприятствует ее торговле, а отдаленность ее идет на пользу населению, меж тем как Франция… Представляете, сколько нужно будет разрушить во Франции, прежде чем она станет похожа на Америку?

– Но в конце концов, куда вы хотите прийти?

– Я хочу прийти туда, куда мы неотвратимо движемся. Но я хочу попытаться прийти туда без потрясений, поставив во главе движения короля.

– Как знамя?

– Нет, как щит.

– Как щит? – улыбнулся Неккер. – Вы совершенно не знаете короля, раз хотите заставить его играть такую роль.

– Нет, я знаю его. Бог мне свидетель, я очень хорошо знаю его. Я видел тысячи подобных людей во главе маленьких округов в Америке. Это милый человек, лишенный величия, неспособный настоять на своем, безынициативный. Тем не менее благодаря своему священному сану он может стать оплотом против людей, о которых я только что говорил, и как бы ни был зыбок этот оплот, лучше такой, чем вообще никакого.

Помню, как на севере Америки во время войны с дикими племенами я провел целую ночь, укрываясь за зарослями тростника. Враги были на другом берегу реки и стреляли по нам.

Не правда ли, тростник – ничтожная защита. Но уверяю вас, господин барон, за укрытием из зеленых стеблей, которые легко срезали пули, сердце мое билось куда спокойнее, чем если бы я оказался в открытом поле. Так вот, король будет для меня таким тростником. Он позволит мне видеть врага, но не даст врагу увидеть меня. Вот почему я, будучи республиканцем в Нью-Йорке или Филадельфии, во Франции оказываюсь монархистом. Там нашего диктатора звали Вашингтоном. А тут один Бог знает, как он будет называться – Кинжал или Эшафот?

– Доктор, вы все видите в кровавом цвете.

– Барон, вы тоже увидели бы все в таком же цвете, если бы оказались сегодня со мной на Гревской площади.

– Да, верно, мне говорили, что там произошли массовые убийства.

– Знаете, народ – это прекрасно, но когда он… О, общественные ураганы, насколько же вы ужасней ураганов небесных! – воскликнул Жильбер.

У Неккера был вид, будто он о чем-то размышляет.

– Если бы вы были рядом со мной, доктор, – промолвил он, – вы могли бы при необходимости подать мне непредвзятый совет.

– Рядом с вами, барон, я не был так полезен вам, а главное, Франции, как там, где я хочу быть.

– И где же вы хотите быть?

– Выслушайте меня, сударь. Рядом с самим престолом находится величайший враг престола, рядом с королем – величайший враг короля. Это королева. Несчастная женщина, она забыла, что является дочерью Марии Терезии, или, верней, вспоминает об этом лишь тогда, когда ей нужно подкрепить свое самомнение. Она думает, что спасает короля, а на деле губит не только короля, но и королевскую власть. Поэтому всем нам, кто любит короля, кто любит Францию, необходимо договориться, чтобы нейтрализовать ее власть, уничтожить ее влияние.

– В таком случае, сударь, послушайтесь меня и оставайтесь рядом со мной. Помогайте мне.

– Если я останусь рядом с вами, мы будем составлять одно целое и будем действовать одинаково: как вы, так и я, как я, так и вы. Нет, сударь, нам нужно разделиться, и тогда своим двойным весом мы перетянем чашу весов.

– И при всем том чего же мы добьемся?

– Попытаемся, нет, не предотвратить, но задержать катастрофу, хотя я отвечаю вам за могучего союзника, господина де Лафайета.

– Лафайет – республиканец?

– В той мере, в какой может быть республиканцем маркиз де Лафайет. Если уж нам совершенно необходимо перейти к равенству, поверьте мне, лучше выбрать равенство вельмож. Равенство, которое возвышает, я предпочитаю тому, которое принижает.

– Значит, вы отвечаете за Лафайета?

– Если требовать от него только чести, мужества и преданности, да.

– Ну хорошо, а чего же хотите вы?

– Рекомендательного письма его величеству королю Людовику Шестнадцатому.

– Такой человек, как вы, не нуждается в рекомендательных письмах, он представляется сам.

– Нет, мне нужно быть вашим ставленником, в мои планы входит, чтобы меня представили вы.

– И на что вы метите?

– Быть одним из придворных врачей короля.

– Нет ничего проще. А королева?

– Когда я окажусь близ короля, это уже будет мое дело.

– Но если она начнет вас преследовать?

– Я противопоставлю ей волю короля.

– Волю короля? Если вы этого добьетесь, вы совершите сверхчеловеческий подвиг.

– Если человек лечит тело и однажды не добьется того, что сможет направлять дух, он – величайшее ничтожество.

– Но не кажется ли вам, что заключение в Бастилии – скверная рекомендация для того, кто желает стать королевским врачом?

– Напротив, самая лучшая. Разве я не подвергался, по вашим словам, преследованиям за философские вины?

– Так я предполагаю.

– В таком случае король реабилитирует себя, поднимет свою популярность, взяв врачом ученика Руссо, сторонника новых доктрин, наконец, бывшего узника Бастилии. При первой же встрече с ним особо подчеркните это.

– Вы, как всегда, правы. Но могу ли я рассчитывать на вас, когда вы окажетесь рядом с королем?

– Полностью и всецело, пока вы будете придерживаться политической линии, которую мы примем.

– И что же вы мне обещаете?

– Сообщить вам, что настал момент, когда вам следует подавать в отставку.

Неккер с секунду смотрел на Жильбера, потом грустно произнес:

– Поистине, это самая большая услуга, какую преданный друг может оказать министру, ибо она – последняя.

Он сел за стол и стал писать письмо королю.

Жильбер же в это время перечитывал указ об аресте, бормоча:

– Графиня де Шарни… кто же это может быть?

– Возьмите, сударь, – сказал Неккер, протягивая Жильберу рекомендательное письмо.

Жильбер взял его и прочел:

Государь!

Вашему Величеству необходим преданный человек, с которым Ваше Величество могли бы обсуждать дела. Мой последний дар Вашему Величеству, моя последняя служба, перед тем как покинуть короля, – доктор Жильбер. Я неоднократно говорил о нем Вашему Величеству, и не только то, что он – один из самых выдающихся нынешних врачей, но еще что он – автор мемуара «Управление и Политика», производящего чрезвычайно сильное впечатление.

Припадаю к стопам Вашего Величества.

Дату под письмом Неккер не поставил и вручил его Жильберу запечатанным простой печатью.

– А сейчас я в Брюсселе, не так ли? – добавил он.

– Вне всяких сомнений, и даже более, чем когда-либо. Впрочем, завтра утром вы получите от меня известия.

Барон постучал условным стуком, появилась г-жа де Сталь; на сей раз, кроме ветки граната, у нее в руке была еще и брошюра доктора Жильбера.

Не без одобрительного кокетства она держала эту брошюру так, чтобы Жильбер увидел ее название.

Жильбер откланялся г-ну де Неккеру, поцеловал руку баронессе, и та проводила его до дверей кабинета.

Он снова уселся в фиакр; Питу и Бийо дремали на переднем сиденье, кучер дремал, сидя на облучке, а лошади дремали стоя.