На углу улицы Планш-Мибре доктор увидел фиакр, остановил и сел в него.

Бийо и Питу уселись рядом с ним.

– В коллеж Людовика Великого! – крикнул Жильбер, откинулся на спинку сиденья и погрузился в глубокую задумчивость. Бийо и Питу не решились нарушить ее.

Переехав через мост Менял, фиакр покатил по улице Сите, въехал на улицу Сен-Жак и остановился у коллежа.

Париж был в крайнем возбуждении. Новость уже разнеслась по всему городу: слухи об убийствах на Гревской площади перемешивались с горделивыми рассказами о взятии Бастилии; на лицах можно было прочесть, какое разное впечатление производят такие вести на разных людей, – ведь на лице высвечивается все, что происходит в душе.

Жильбер не выглянул в окно, не промолвил ни слова. Есть нечто смехотворное в народных овациях, а именно так и воспринимал Жильбер свой сегодняшний триумф.

И потом, ему казалось: хоть он и пытался предотвратить кровопролитие, несколько капель пролитой крови все-таки попало на него.

У ворот коллежа доктор вышел и знаком позвал с собою Бийо.

Питу же остался сидеть в фиакре.

Себастьен все еще был в лазарете; принципал коллежа, как только ему доложили о прибытии доктора Жильбера, сам проводил его к мальчику.

Бийо при всей своей ненаблюдательности хорошо знал характер отца и сына и внимательно следил за тем, что происходило у него на глазах.

Насколько мальчик был уязвим, раздражителен и нервичен в горе, настолько спокоен и сдержан он был в радости.

Увидев отца, Себастьен залился бледностью и словно лишился дара речи. У него только слегка задрожали губы.

Потом с криком радости, похожим на крик страдания, он бросился на шею к отцу и молча обнял его.

Доктор так же молча обнял сына. А потом, выпустив из объятий, долго всматривался с улыбкой, скорее печальной, чем счастливой.

Наблюдатель более опытный, чем Бийо, мог бы подумать, что мальчика и его отца связывает горе либо преступление.

С Бийо Себастьен был не так сдержан. Когда наконец он оказался способен видеть не только отца, появление которого полностью захватило его внимание, то подбежал к добряку-фермеру, повис у него на шее и сказал:

– Вы храбрец, господин Бийо. Вы сдержали слово. Благодарю вас.

– Это было не так-то просто, господин Себастьен. Вашего батюшку крепко заперли, и пришлось кое-что сломать, прежде чем мы вытащили его.

– Себастьен, – с некоторой тревогой поинтересовался доктор, – вы здоровы?

– Да, отец, – ответил мальчик. – Хоть вы и нашли меня в лазарете.

Жильбер улыбнулся.

– Я знаю, почему вы здесь, – сказал он.

Мальчик в ответ тоже улыбнулся.

– Вы тут ни в чем не нуждаетесь? – продолжал доктор.

– Благодарю вас, нет.

– Ну что ж, мой друг, я вам даю только один совет, все тот же: трудитесь.

– Да, отец.

– Я знаю, что это слово для вас не пустой и надоедливый звук. Если бы я думал иначе, я не стал бы вам это говорить.

– Не мне, отец, отвечать вам на это, – заметил Себастьен, – а нашему превосходному наставнику господину Берардье.

Доктор повернулся к г-ну Берардье, и тот сделал знак, что хочет сказать ему несколько слов.

– Подождите немножко, Себастьен, – сказал доктор сыну и подошел к принципалу.

– Сударь, – спросил Себастьен у фермера, – а не случилось ли какого-нибудь несчастья с Питу? Он ведь был с вами.

– Он сидит в фиакре у ворот.

– Отец, – попросил Себастьен, – позвольте господину Бийо привести сюда Питу, я был бы рад повидаться с ним.

Жильбер кивнул, и Бийо вышел.

– Что вы мне хотели сказать? – осведомился Жильбер у принципала.

– Только то, что этому мальчику надо советовать не трудиться, а побольше развлекаться.

– Простите, господин аббат, не понимаю.

– Себастьен – прекрасный молодой человек, и все любят его, как сына или как брата, но…

Аббат замолчал.

– Продолжайте, – попросил Жильбер.

– …но если не принять мер, то его убьет…

– Что? – прервал аббата Жильбер.

– …труд, который вы так настойчиво ему рекомендуете.

– Труд?

– Да, сударь, труд. Если бы вы видели его за партой… Он сидит, скрестив руки, сосредоточенно уставясь в словарь.

– Трудится или мечтает?

– В том-то и дело, сударь, что трудится: ищет точное выражение, древний оборот, греческую или латинскую форму. И так он может проводить часы напролет. Да вот взгляните, даже сейчас…

И действительно, хотя не прошло и пяти минут, как отец отошел от Себастьена, а Бийо вообще расстался с ним буквально несколько секунд назад, мальчик впал в задумчивость, напоминающую экстаз.

– И часто с ним такое? – с тревогой спросил Жильбер.

– Я мог бы сказать, сударь, что это обычное его состояние. Видите, он опять трудится.

– Вы правы, господин аббат, – согласился Жильбер. – И теперь, когда увидите, что он вот так трудится, постарайтесь его отвлечь.

– Мне будет очень жаль это делать, потому что так он обдумывает сочинения, которые когда-нибудь прославят коллеж Людовика Великого. Говорю вам, через три года этот мальчик получит все премии на конкурсах.

– Будьте осторожны, – сказал Жильбер, – подобная поглощенность своими мыслями, в какой сейчас находится Себастьен, свидетельствует скорее о слабости, нежели о силе, и является симптомом скорей болезни, нежели здоровья. Да, вы правы, господин аббат, этому мальчику не надо советовать трудиться, если он действительно трудится, а не мечтает.

– Уверяю вас, сударь, он трудится.

– Вы думаете?

– Да, и подтверждение этому то, что долг для него превыше всего. Поглядите, у него шевелятся губы. Это он повторяет урок.

– Ну что ж, господин Берардье, в дальнейшем, когда он будет так повторять уроки, отвлекайте его. Хуже знать их от этого он не будет, но зато чувствовать себя будет лучше.

– Вы уверены?

– Совершенно.

– Что ж, вы в этом лучше разбираетесь, – промолвил аббат. – Недаром же господа де Кондорсе и Кабанис[298] утверждают, что вряд ли кто в мире сравнится с вами ученостью.

– Но только, – продолжал Жильбер, – когда будете отвлекать его от задумчивости, примите некоторые предосторожности: сперва обратитесь к нему тихо, а потом чуть громче.

– Но почему?

– Чтобы постепенно возвратить его в этот мир, который он покинул.

Аббат с недоумением воззрился на Жильбера. Похоже, он готов был счесть, что тот немножко не в себе.

– Сейчас вы увидите подтверждение моих слов, – сказал Жильбер.

Вошли Бийо и Питу. Питу бросился к мальчику.

– Ты звал меня, Себастьен? – спросил Питу, заключая его в объятия. – Ты очень любезен, спасибо тебе.

И он прижался щекой ко лбу мальчика.

– Смотрите, – шепнул Жильбер, хватая аббата за руку.

Себастьен, внезапно вырванный из задумчивости ласковым прикосновением Питу, вздрогнул, лицо его залилось бледностью, голова резко упала на грудь, словно шея уже была не в силах удерживать ее. Страдальческий вздох вырвался у него из груди, но скоро щеки его порозовели от румянца.

Он кивнул и улыбнулся:

– Ах, это ты, Питу. Ну да, я же звал тебя.

После этих слов он внимательно оглядел Питу и спросил:

– Значит, ты сражался?

– Да, и показал себя храбрецом, – заметил Бийо.

– Почему вы не взяли меня с собой? – с упреком обратился к ним мальчик. – Я тоже принял бы участие в сражении и хоть что-то сделал бы для отца.

– Себастьен, – сказал доктор Жильбер, подойдя к мальчику и прижав голову его к своей груди, – ты гораздо больше сделаешь для своего отца, если будешь слушать его советы, следовать им и станешь выдающимся, известным человеком.

– Как вы? – с гордостью спросил Себастьен. – О, это моя мечта!

– А теперь, когда ты обнял и поблагодарил наших добрых друзей Бийо и Питу, не хотел бы ты пройти со мною в сад и поговорить.

– С удовольствием. Те два или три раза, что я провел наедине с вами, во всех подробностях запечатлелись в моей памяти.

– Господин аббат, вы позволите? – спросил Жильбер.

– Ну разумеется.

– Бийо, Питу, друзья мои, может, у вас есть какие-то дела?

– Еще бы, – ответил Бийо. – Я с утра не ел, и, думаю, Питу не сытей меня.

– Да нет, – возразил Питу, – утром я съел почти целиком круглый хлеб, а потом, перед тем как вытащить вас из воды, пару колбасок, но, правда, после купания снова проголодался.

– Идемте в трапезную, – предложил аббат Берардье, – там вас накормят.

Питу с сомнением хмыкнул.

– Вас пугает постная монастырская еда? – осведомился аббат. – Не беспокойтесь, вас накормят тем, что мы подаем гостям. И к тому же мне кажется, дорогой господин Питу, что вам неплохо было бы не только насытить желудок, но и прикрыть тело.

Питу смущенно оглядел себя.

– И если вам предложат не только обед, но и панталоны…

– Признаюсь, господин аббат, я приму их, – ответил Питу.

– Тогда идемте, обед и панталоны ждут вас.

Он повел Бийо и Питу, меж тем как Жильбер с сыном направились в противоположную сторону.

Они пересекли рекреационный двор и вошли в прохладный и тенистый садик, предназначенный для учителей, где достопочтенный аббат Берардье любил читать Тацита и Ювенала.

Жильбер сел на деревянную скамью в беседке, увитой ломоносом и диким виноградом, притянул к себе Себастьена и откинул у него со лба волосы.

– Ну вот, мой мальчик, мы снова вместе, – сказал он.

Себастьен возвел глаза к небу.

– Это Божье чудо, – промолвил он.

– Если это чудо, то сотворил его мужественный народ Парижа.

– Нет-нет, папа, – возразил Себастьен, – не устраняйте Господа от того, что только что произошло. Ведь, увидев вас, я невольно возблагодарил Бога.

– А Бийо?

– Бийо – орудие Бога так же, как карабин – орудие Бийо.

Жильбер задумался.

– Да, мой мальчик, ты прав, – согласился он. – Бог присутствует во всем. Но вернемся к твоим делам и немножко поговорим, прежде чем снова расстаться.

– Отец, значит, мы снова расстаемся?

– Думаю, ненадолго. У Бийо похитили шкатулку, содержащую драгоценные для меня бумаги, и одновременно арестовали меня и заключили в Бастилию. Мне необходимо узнать, по чьему приказу я был заключен, и тогда я узнаю, кто похитил шкатулку.

– Хорошо, папа, я подожду, когда вы завершите поиски.

И мальчик вздохнул.

– Вам грустно, Себастьен? – спросил Жильбер.

– Да.

– Но почему?

– Не знаю. Мне кажется, в отличие от остальных детей, жизнь не создана для меня.

– Себастьен, что ты говоришь?

– Это правда.

– Объяснись же.

– У них есть какие-то развлечения, какие-то радости, а у меня нет.

– У тебя нет ни развлечений, ни радостей?

– Я просто хочу сказать, отец, что не получаю удовольствия от игр сверстников.

– Берегитесь, Себастьен. Мне было бы очень прискорбно, если бы оказалось, что таков ваш характер. Себастьен, умы, которые обещают прославиться в будущем, подобны прекрасным плодам в период созревания: они так же горьки, кислы, зелены и только потом обретают сладость зрелости. Поверьте мне, дитя мое, молодым быть прекрасно.

– Но в том, что я не такой, как все, не моя вина, – печально улыбнувшись, ответил мальчик.

Жильбер, сжимая руки сына и пристально глядя ему в глаза, продолжал:

– Ваш возраст, мой друг, это время сева, и ничего из того, что закладывает в вас учение, не должно пока пробиваться наружу. В четырнадцать лет, Себастьен, серьезность – это следствие либо болезни, либо гордыни. Я уже спрашивал вас, не больны ли вы, и вы ответили: нет. А сейчас я задам вам вопрос: нет ли в вас гордыни? Постарайтесь дать мне такой же ответ.

– Успокойтесь, папа. Моя печаль происходит не от болезни и не от гордыни, ее причина – тоска.

– Тоска? Бедный мальчик! Боже мой, но откуда в твоем возрасте может быть тоска? Говори же, говори.

– Нет-нет, отец, когда-нибудь потом. Вы сказали, что торопитесь и можете уделить мне лишь четверть часа. Давайте не будем говорить о моих сумасбродствах, поговорим о чем-нибудь другом.

– Нет, Себастьен, иначе я буду беспокоиться. Скажи мне, в чем причина твоей тоски?

– Право, отец, я не решаюсь.

– Чего же ты боишься?

– Боюсь, что вы сочтете меня визионером, мечтателем, а я, может быть, затрону темы, которые вас огорчат.

– Ты гораздо больше огорчишь меня, если будешь хранить свою тайну.

– Вы же знаете, у меня нет от вас тайн.

– Тогда рассказывай.

– Я, право же, не решаюсь.

– Ну, смелей!

– Хорошо, отец. Это видение.

– Видение, которое тебя страшит?

– И да и нет, потому что, когда оно мне является, я не боюсь, я чувствую, будто перенесся в иной мир.

– Объяснись.

– У меня уже были такие видения, когда я был совсем маленьким. Как вы знаете, несколько раз я заблудился в лесу, окружавшем деревню, в которой я вырос.

– Да, мне рассказывали.

– А дело было в том, что я следовал за чем-то вроде призрака.

– Вот как? – протянул Жильбер, глядя на сына с удивлением, граничащим с испугом.

– Было это так, отец: когда я играл с другими детьми на улице, когда я находился в деревне, когда около меня или неподалеку находились дети, я ничего не видел, но стоило мне отдалиться от них, стоило выйти из деревни, я чувствовал рядом шорох платья; я протягивал руки, чтобы схватить его, но ловил только воздух, однако по мере того, как шорох удалялся, призрак становился зримым. Сначала это был прозрачный туман, но потом он сгущался и принимал очертания человека – очертания женщины, которая не шла, а скорей струилась, и чем дальше углублялась в лес, в самые глухие его дебри, тем становилась отчетливей.

Странная, неведомая, неодолимая сила влекла меня за этой женщиной. Вытянув руки, я следовал за ней, безмолвный, как и она. Иногда я пытался позвать ее, но не мог издать ни звука. Она не останавливалась, и я не мог догнать ее и шел за ней, пока это чудесное видение, явившееся мне, не исчезало. Эта женщина постепенно таяла, превращалась в туман, туман рассеивался, и все кончалось. А я, усталый, падал на том месте, где она исчезла. Там Питу и находил меня – иногда в тот же день, иногда на следующий.

Жильбер с растущей тревогой смотрел на сына. Он взял его за запястье и стал считать пульс. Себастьен понимал, какие чувства волнуют отца.

– О нет, не тревожьтесь, отец, – попросил он. – Я знаю, что все это не имеет никакого отношения к реальности, что это только видение.

– А как выглядела эта женщина? – поинтересовался Жильбер.

– Она была величественна, как королева.

– А лицо ее тебе когда-нибудь виделось?

– Да.

– Когда? – испуганно спросил Жильбер.

– После того как я поселился здесь, – ответил мальчик.

– Но ведь Париж – это не лес вокруг Виллер-Котре, здесь нет высоких тенистых деревьев, нет той таинственной зеленой сени. Здесь нет одиночества и безмолвия, в которых только и появляются призраки.

– Нет, папа, я все же нашел это здесь.

– Где же?

– Вот здесь.

– Но разве этот сад не предназначен только для учителей?

– Да, отец. Но несколько раз мне почудилось, что эта женщина проскользнула через двор в сад. Я хотел последовать за ней, но всякий раз останавливался перед запертой калиткой. И вот однажды аббат Берардье, очень довольный моими сочинениями, поинтересовался, чего бы я хотел, и я попросил позволения иногда прогуливаться вместе с ним в саду. Он разрешил. Я вошел, и вот здесь, да, здесь мне опять явилось это видение.

Жильбер вздрогнул.

«Странная галлюцинация, но тем не менее вполне возможная у такой нервической натуры, как он», – подумал Жильбер и спросил:

– Ты видел ее лицо?

– Да.

– И помнишь его?

Мальчик улыбнулся.

– А ты пытался приблизиться к ней?

– Да.

– Прикоснуться?

– Всякий раз она при этом исчезала.

– А кто, по-твоему, Себастьен, эта женщина?

– Мне кажется, она – моя мать.

– Твоя мать? – побледнев, воскликнул Жильбер.

Он прижал руку к сердцу, как будто пытался остановить кровь, текущую из смертельной раны.

– Но ведь это же видение, – пробормотал он, – а я едва не поддался этому безумию.

Мальчик замолчал и, сведя брови, задумчиво смотрел на отца.

– Ну так что же? – спросил Жильбер.

– Быть может, это видение, но она существует в действительности.

– Что ты говоришь?

– На Троицу нас повели на прогулку в лес Сатори около Версаля, и вот когда я стоял вдали ото всех в задумчивости…

– Тебе явилось это видение?

– Да, но на сей раз в карете, запряженной четверкой великолепных лошадей… и гораздо более реальное, живое. Я едва не лишился чувств.

– Почему?

– Не знаю.

– И какое впечатление у тебя осталось после этого?

– Что мне являлась не моя мама, потому что это была женщина из моих видений, а моя мама умерла.

Жильбер вскочил и провел ладонью по лбу. На него нашло какое-то непонятное помрачение.

От мальчика не ускользнуло смятение отца, напугала его бледность.

– Вот видите, папа, я зря рассказал вам о своих безрассудствах.

– Нет-нет, мой мальчик, напротив, – запротестовал доктор. – Чаще рассказывай мне о них, рассказывай всякий раз, когда видишь меня, и мы постараемся тебя вылечить.

Себастьен покачал головой.

– Вылечить? А зачем? – спросил он. – Я привык к этому видению, оно стало частью моей жизни, я полюбил его, хотя оно убегает от меня, а иногда мне даже кажется, что оно меня отвергает. Не надо меня лечить. Вы можете снова покинуть меня, отправиться в путешествие, опять возвратиться в Америку. А с этим видением я не так одинок.

– О господи! – прошептал доктор и, прижав к груди голову Себастьена, сказал: – До свидания, мой мальчик. Надеюсь, нам больше не придется разлучаться, ну а если мне нужно будет уехать, я постараюсь взять тебя с собой.

– А моя мама была красивая? – спросил мальчик.

– Да, очень красивая, – сдавленным голосом ответил доктор.

– И вы ее любили так же, как я люблю вас?

– Себастьен, никогда не спрашивай у меня про свою мать! – воскликнул Жильбер.

В последний раз поцеловав сына в лоб, он устремился из сада.

Во дворе Жильбер обнаружил сытно пообедавших Бийо и Питу, которые со всеми подробностями рассказывали аббату Берардье, как была взята Бастилия. Жильбер дал принципалу последние советы относительно Себастьена и вместе с обоими своими спутниками сел в фиакр.