Большинство из них включены во второй и третий тома Заметок Стокера фонда Розенбаха. Они состоят из заметок, расшифрованных отрывков, личных записок, ссылок на страницы, исходных данных или библиографий из книг и статей, которые Стокер читал, готовясь написать свой роман. Многие из этих исследовательских работ были напечатаны – либо в качестве памятной записки, либо, возможно, позже, при подготовке к продаже. Некоторые из них были напечатаны на машинке и написаны от руки. В общей сложности, это заметки или ссылки почти на сорок книг и статей, а также расшифрованные беседы и личные описания мест. Опять же, они, по-видимому, не расположены в каком-либо определенном порядке, а страницы II и III томов не пронумерованы.
Восстанавливая ход исследований Брэма Стокера по первым трем главам «Дракулы», я представил ключевые отрывки из книг или статей, которые он читал, – те, которые он решил выделить в своих заметках, – и (как и в случае с рабочими документами) расположил их, насколько это возможно, в хронологическом порядке. Иногда рабочие документы дают ключ к пониманию того, когда были прочитаны эти книги и статьи; также иногда и исследовательские работы помогают нам определить дату записей самого Стокера. Вместе они дают необычайно подробное представление о том, как работал Брэм Стокер, и, более того, о том, как работал его разум.
… с увеличением населения по всей стране (Валахии) строились малые города и деревни. Частые вражеские действия против венгров по причине притязаний на суверенитет последних заставили валахов привыкнуть к войне; и в 1391 году воевода Мирца (воевода – славянское звание, эквивалентно командующему князю) собрал многочисленное войско и присоединил к себе соседние владения турок, чтобы вырвать их из их рук. Султан Баязет, занятый в это время в Азии хлопотной войной с князем Кастомоны, оставил свои завоевания у Дуная без средств защиты. Но когда до него дошли вести о вторжении, он приостановил свои действия в Азии и вернулся в Адрианополь, откуда отправил многочисленную армию в Валахию. Воевода выступил навстречу туркам; после кровопролитной битвы он потерпел поражение и был вынужден стать данником султана. Ежегодный размер дани был определен в три тысячи пиастров [полтора пиастра равны английскому шиллингу].
Валахия продолжала платить дань до 1444 года, когда король Венгрии Ладислас, готовясь к войне с турками, предложил воеводе ДРАКУЛЕ заключить с ним союз. Венгерские войска прошли через княжество, и к ним присоединились четыре тысячи валахов под командованием сына ДРАКУЛЫ.
Когда венгры потерпели поражение в знаменитой битве под Варной, Хуньяди, их полководец и регент королевства во время несовершеннолетия Ладисласа, поспешил вернуться, чтобы предпринять новые приготовления для продолжения войны. Но воевода, опасаясь мести султана, арестовал его и держал в плену в течение года, притворяясь таким образом, что показывает туркам, что относится к нему как к врагу. Как только Хуньяди достиг Венгрии, он собрал войско, поставил себя во главе его, вернулся в Валахию, напал на воеводу, разбил его и приказал, чтобы того обезглавили в его присутствии; после этого он возвел в воеводы одного из примасов страны, по имени Дан.
В 1448 году валахи под началом этого воеводы вновь присоединились к венграм и вступили в войну с Турцией, но, потерпев полное поражение в битве при Коссове в Болгарии и не найдя больше возможности противостоять туркам, они вновь подчинились ежегодной дани, которую платили до 1460 года, когда султан Магомет II, завершающий завоевания островов Архипелага, предоставил им новую возможность сбросить с себя оковы ига. Их воевода, которого также звали ДРАКУЛА[36], не удовлетворился лишь благоразумными мерами обороны: с войском он перешел Дунай и напал на немногочисленные турецкие войска, стоявшие поблизости; но эта попытка, как и попытки его предшественников, увенчалась лишь кратковременным успехом[37]. Магомет, обратив против него оружие, оттеснил его в Валахию, где преследовал и разбил. Воевода бежал в Венгрию, а на его место султан назначил своего брата Бладуса. Он заключил с Бладусом договор, по которому обязал валахов вечной данью, и заложил основы того рабства, из которого до сих пор они не могли освободиться с какой-либо эффективностью.
Трансильванию вполне можно назвать страной суеверий, ведь нигде больше это диковинное кривое растение заблуждений не расцветает так упорно и в таком причудливом разнообразии. Создается впечатление, что целая плеяда демонов, пикси, ведьм и хобгоблинов, изгнанных из остальной Европы жезлом науки, укрылись за этим горным валом, прекрасно понимая, что здесь они найдут надежные убежища, откуда смогут еще некоторое время бросать вызов своим преследователям…
Дух зла (или, чтобы не вдаваться в подробности, дьявол) играет заметную роль в румынском кодексе суеверий, и такие названия, как Грегиния Дракулуй (дьявольский сад), Гания Дракулуй (дьявольская гора), Яду Дракулуй (дьявольский ад или бездна) и т. д. и т. п., которые мы часто встречаем у скал, пещер или высот, свидетельствуют о том, что эти люди считают себя окруженными со всех сторон целым легионом злых духов.
Кроме того, дьяволам помогают ведьмы и драконы, и всем этим опасным существам приписываются особые силы в определенные дни и в определенных местах…
Разным часам дня также приписывают различные влияния, благоприятные или наоборот. Так, всегда считается приносящим несчастье смотреть на себя в зеркало после захода солнца; также не стоит выметать сор за порог вечером или возвращать сито или кут, взятые у соседа.
Точный час полудня опасен из-за злого духа Приполнизы, как и полночь из-за ночного духа Миасенопте, и в эти часы безопаснее оставаться внутри. Однако если какой-нибудь заблудший крестьянин выйдет из дома в полночь и увидит в небе огненного дракона (что весьма вероятно), ему не обязательно считать, что все пропало, ведь если у него хватит ума воткнуть вилы в землю рядом с собой, огненное чудовище не сумеет его унести.
Палец, рискнувший указать на радугу, тут же будет охвачен грызущей болезнью, а радуга, появившаяся в декабре, всегда считается предзнаменованием несчастья.
У Греческий Церкви, к которой без исключения принадлежат румыны, огромное количество праздников, с которыми связаны определенные обычаи и суеверия. Здесь я попытаюсь упомянуть лишь несколько из основных…
В ночь перед Пасхальным воскресеньем ведьмы и демоны повсюду, а спрятанные сокровища, как говорят, выдают себя сияющим пламенем. Однако ни один богобоязненный крестьянин не позволит себе соблазниться надеждой на такое богатство, которое он не сможет в этот день присвоить без греха. Он ни в коем случае не должен отлучаться от полуночной церковной службы, и его преданность будет вознаграждена мистическими свойствами восковой свечи, которую он держит в руке и которая, зажженная в будущем во время грозы, не позволит молнии ударить в его дом.
Самая большая удача, которая может постигнуть смертного, – это родиться в Пасхальное воскресенье во время звона колоколов, а самая большая неудача – умереть в этот день. Ложка, которой пасхальные яйца вынимаются из кипящего котла, бережно хранится и носится пастухом на поясе; она дает ему силу различать ведьм, которые пытаются потревожить его стадо.
Пожалуй, самым важным днем в году является День святого Георгия, 23 апреля (соответствует нашему 6 мая), накануне которого до сих пор часто проводятся оккультные собрания, проходящие по ночам в одиноких пещерах или в разрушенных стенах, и где применяются все церемонии, обычные для празднования ведьминого шабаша.
Сам праздник – великий день, когда следует остерегаться ведьм, для противодействия влиянию которых перед каждой дверью и окном кладут квадратные блоки зеленого дерна. Предполагается, что это эффективно препятствует их проникновению в дом или конюшню, но для большей безопасности крестьяне обычно дежурят всю ночь у спящего скота.
Эта же ночь – лучшая для поиска сокровищ, и многие проводят ее, бродя по холмам и пытаясь нащупать в земле золото. Как ни тщетны и бесполезны подобные поиски, в этой стране они все же имеют больше оснований, чем в большинстве других мест, ведь, пожалуй, нигде больше столь много поколений народа не были вынуждены скрывать свои богатства, спасаясь от врага, не говоря уже о многочисленных жилах неразведанного золота и серебра, которые, должно быть, пронизывают страну во всех направлениях. Не проходит и года, чтобы не обнаружился какой-нибудь глиняный кувшин со старыми дакийскими монетами или золотыми украшениями римского происхождения, и все подобные открытия служат подпиткой и поддержанием национального суеверия.
В ночь на День святого Георгия (так гласят легенды) все эти сокровища начинают гореть, или, говоря мистическим языком, «расцветать на лоне земли», а испускаемый ими свет, описываемый как голубоватое пламя, напоминающее цвет зажженных духов вина, служит для того, чтобы направить благосклонных смертных к месту их сокрытия. Условия для успешного извлечения такого сокровища многообразны и трудновыполнимы. Во-первых, простому смертному, родившемуся не в воскресенье и не в полдень, когда звонят колокола, нелегко набрести на сокровища. Если же ему все же удастся увидеть пламя, подобное тому, что я описал, он должен быстро просунуть нож через одежду правой ноги, а затем бросить нож в направлении увиденного пламени. Если во время этого открытия двое людей находятся вместе, они ни в коем случае не должны нарушать молчание, пока сокровище не будет извлечено, и не должны засыпать отверстие, из которого что-либо было извлечено, так как это приведет к скорой смерти. Еще одна важная особенность, которую следует отметить: огни, увиденные до полуночи в День святого Георгия, обозначают сокровища, хранимые благосклонными духами, а те, что появляются в более поздний час, несомненно, имеют пагубную природу…
Праздник Святого Ильи, 20 июля (1 августа) – очень несчастливый день, в который можно ожидать удара молнии. Если дом, в который ударила молния, начинает гореть, тушить пламя нельзя, потому что огонь зажег Бог, и было бы самонадеянностью, если бы человек осмелился вмешиваться. В некоторых местах считается, что огонь, зажженный молнией, можно потушить только молоком.
Чтобы миновать опасность попадания молнии в жилище можно проткнуть ножом кусок хлеба, и крутить его на полу чердака в течение всего времени, пока длится гроза. Колокольный звон очень эффективен, но при условии, что колокол находился под совершенно безоблачным небом.
Раз уж я заговорил о грозе, то могу упомянуть и о Схоломантии, или школе, которая, как предполагается, существует где-то в сердце гор и где всем тайнам природы, языку животных и всем мыслимым магическим заклинаниям и чарам обучает лично дьявол.
Одновременно принимаются только десять учеников, и когда курс обучения заканчивается и девять из них отпускаются домой, дьявол удерживает десятого ученика в качестве платы. Десятый ученик, водруженный на исмеджу (дракона), становится отныне помощником дьявола и помогает ему «делать погоду, то есть готовить молнии».
Небольшое озеро, неизмеримо глубокое, лежащее высоко в горах к югу от Германштадта, считается котлом, в котором варится гром, а в хорошую погоду дракон спит под его водами. Румынские крестьяне с тревогой предупреждают путешественников, чтобы они остерегались бросать в это озеро камень, дабы не разбудить дракона и не спровоцировать грозу. Однако это не просто суеверие: летом в этом месте почти ежедневно, около полудня, случаются грозы, а многочисленные каменные курганы по берегам свидетельствуют о том, что многие люди нашли здесь свою смерть от молнии. По этой причине место это избегают, и ни один румын не решится отдохнуть здесь в полдень…
Из домашних животных румын больше всего ценит овцу, которая становится его спутником и часто советчиком, а своим поведением, как считается, часто предупреждает о приближении опасности.
Ласточка здесь, как и в других местах, является птицей, приносящей удачу, и называется galinele lui Dieu (птицы Господа). Рядом с местом, где была замечена первая ласточка, всегда можно найти сокровища».
Ворон, наоборот, считается дурным знамением, и особенно зловещим, когда он пролетает над головой человека.
Сидящая на крыше сорока предупреждает о приближении гостей, а кричащая сорока, встречающая или сопровождающая путника, означает смерть».
Кукушка – предсказатель, с которым можно советоваться по многим вопросам. Эта птица играет огромную роль в румынской поэзии, и часто считается духом несчастного любовника.
Никогда нельзя убивать паука, так как это повлечет за собой несчастье.
Жаба, поселившаяся в коровьем хлеву, несомненно, находится на службе у ведьмы и была послана туда, чтобы похитить молоко. Поэтому ее следует забить камнями до смерти; но нельзя допускать такой же вольности в отношении не менее пагубной ласки, и если эти животные поселятся в хлеву или коровнике, крестьянин должен постараться сделать их безвредными, переключив их мысли в более безопасное русло. Для этого нужно приготовить для самца ласки крошечный молотильный цеп, а для его самки – прясло, и положить их в том месте, где, как известно, часто бывают эти животные.
Череп коня над воротами двора или кости погибших животных, закопанные под порогом, охраняют от призраков.
Место, где лошадь каталась по земле, нездорово, и человек, который пройдет по нему, будет быстро поражен сыпью, фурункулами или другими кожными заболеваниями.
К черным птицам всегда относятся с подозрением, считая, что они могут находиться на службе у ведьмы, а петух Брэма, как ни странно, считается потомством дьявола от еврейской девушки…
Плохая примета, если дорогу вам перебегает заяц, а вот лиса или волк, перебегающие дорогу, – хорошая примета.
Точно так же к счастью встретить женщину с полным кувшином воды, а с пустым – к несчастью; поэтому румынская девушка, которая встретится вам на обратном пути от колодца, будет, улыбаясь, показывать свой полный кувшин, проходя мимо, с радостным сознанием, что приносит удачу; а девушка, чей кувшин пуст, проскользнет мимо с позором, как будто ей нужно скрыть преступление.
Каждая ортодоксальная румынская женщина старается отдать дань уважения духу воды – Водной Зене или Зоне, обитающему в каждом источнике, пролив несколько капель на землю, после того как опустошит свой кувшин. Она никогда не осмелится черпать воду против течения, так как это ударит по обиталищу духа и вызовет ее гнев.
Румын вообще избегает соседства с глубокими водоемами, особенно с водоворотами, потому что здесь обитает страшный Балаур, или Водна Муз, жестокий водяной, который подстерегает человеческие жертвы.
В каждом лесу также есть свой особый дух – мама-падура, или лесная мать. Эта фея, как правило, добродушна, особенно по отношению к детям, заблудившимся в лесу. Меньше доверия заслуживает Пануш (несомненно, от греческого бога Пана?), который бродит по лесным полянам и подстерегает беспомощных девиц.
Такие болезни, как мор, холера и т. д., приписываются духу под названием дшума, которому иногда придают облик свирепой девы, иногда – беззубой старой карги. Этот призрак можно отогнать только в том случае, если у входа в пострадавшую деревню вывесить красную рубашку, которую должны прясть, ткать и шить за одну ночь семь старух…
Поманы, или похоронные пиры, повторяются [румынами] через две недели, шесть недель и в каждую годовщину в течение следующих семи лет; кроме того, если покойник явился во сне кому-либо из членов семьи, это также требует проведения еще одного ломана; и если эти условия не соблюдаются в точности, душа, которой пренебрегли, склонна жалобно бродить по земле и не может найти покоя. Эти беспокойные духи, называемые Стригоями, не злобны, но их появление не сулит ничего хорошего и может рассматриваться как предзнаменование болезни или несчастья.
Однозначным злом, однако, является вампир, или носферату, в которого верит каждый румынский крестьянин так же твердо, как в ад или рай. Есть два типа вампиров – живые и мертвые. Живой вампир – это, как правило, незаконнорожденный отпрыск двух людей вне брака, но даже безупречное происхождение не обязательно защитит от вторжения вампира в свой фамильный склеп, поскольку любой, кого убил носферату, также становится вампиром после смерти и продолжает высасывать кровь других невинных людей, пока его дух не изгонят. Этого можно сделать двумя способами: либо открыть гроб и вонзить кол в труп, либо выстрелить в гроб из пистолета. В тяжелых случаях рекомендуется отрезать голову, набить рот чесноком и положить ее обратно в гроб или вырезать сердце, сжечь его, а пеплом посыпать могилу.
То, что к подобным средствам лечения часто прибегают даже в наши просвещенные дни, является общеизвестным фактом, и, вероятно, найдется немного румынских деревень, где на памяти жителей такого не происходило.
Первый двоюродный брат вампира, изживший себя оборотень немцев, встречается и здесь, задерживаясь под именем Приколича. Иногда это не волк, а собака, облик которой человек принял добровольно или в наказание за свои грехи. В одной из деревень до сих пор рассказывают (и в это верят) историю о таком человеке, который, возвращаясь в воскресенье из церкви вместе с женой, вдруг почувствовал, что пришло время для его преображения. Поэтому он передал ей поводья и отошел в кусты, где, пробормотав мистическую формулу, сделал три кувырка через канаву. Вскоре после этого на женщину, тщетно ожидающую своего мужа, напала бешеная собака, с диким лаем внезапно выбежавшая из-за кустов. Собака сильно покусала женщину и изорвала ее платье. Когда час спустя женщина одна добралась до дома, ее с улыбкой встретил муж, однако в его зубах она заметила
лоскуты своего платья. Осознав весь ужас происходящего, она упала в обморок…
Не нужно далеко ходить дальше, чтобы объяснить экстраординарное упорство к жизни легенды о вервольфах в такой стране, как Трансильвания, где обитает так много реальных волков. Каждая зима приносит свежие доказательства смелости и коварства этих ужасающих животных, чьи нападения на стада и фермы порой отличаются сноровкой, которой позавидует человеческий разум.
Порой один особенно смелый вожак стаи волков держит в страхе целую деревню неделями. Неудивительно, что ему крестьяне приписывают более чем животную натуру, и можно смело пророчить, что пока настоящий волк продолжает бродить по трансильванским лесам, до тех пор и его призрачный собрат будет жить в умах жителей.
Многие древние румынские легенды повествуют о том, что каждая новая церковь или другое важное здание становилось человеческой могилой, поскольку считалось, что для его устойчивости необходимо замуровать живого мужчину или женщину, чей дух впредь будет преследовать это место. В более поздние времена люди стали менее жестокими, или, что более вероятно, потому что убийство теперь сопряжено с большими неудобствами для действующих лиц, этот обычай претерпел некоторые изменения, и стало принято вместо живого человека замуровывать его тень. Для этого тень человека измеряют длинным куском шнура или лентой, сделанной из тростниковых палок, и помещают эту тень вместо самого человека, который, будучи бессознательной жертвой наложенного на него заклятия, чахнет и умирает в течение сорока дней. Непременным условием успеха этого действа является незнание выбранной жертвы о том, какую роль она играет, поэтому неосторожные прохожие вблизи места строительства часто слышат предостерегающий возглас: «Смотри, чтобы они не забрали твою тень!» Это суеверие настолько глубоко укоренилось, что не так давно еще существовали профессиональные торговцы тенями, которые занимались тем, что поставляли архитекторам необходимые жертвы для защиты стен. Конечно, человек, чью тень помещают в стену, должен умереть, рассуждает румын, но поскольку он не знает о своей участи, то не чувствует ни боли, ни тревоги, а значит, это менее жестоко, чем замуровывать живого человека…
…сразу же отправился в трактир, чей внешний вид с аккуратно выкрашенными зелеными занавесками, казалось, обещал приличное жилье. Но какая грязь и беспорядок! Чтобы позавтракать в таком месте, требовалась хорошая практика; впрочем, мне было не привыкать к подобным испытаниям, и вскоре трапеза была окончена[40]. А теперь – путь в Хацег! Мой человек уже у дверей с маленькой четырехколесной повозкой, набитой сеном, с расстеленными на ней коврами, на которых мне предстояло воцариться. Но эти жалкие крысы-пони! Они никогда не доберутся до Хацега к вечеру! «Разве нет? – сказал мой черноволосый кучер-еврей. – Они в отличном состоянии (они были кожа да кости, прошу заметить), и вы увидите, насколько они резвые».
И мы поехали – я на своем троне из сена, а моя маленькая лохматая упряжка понеслась вперед хорошим галопом. Некоторое время мы проезжали мимо всего населения, которое стекалось в город. Тут были и группы женщин, и повозки с крестьянами, и молодые девушки в праздничных нарядах, почти все в белоснежных рубашках с широкими полосами вышивки, красной или синей, по плечам и рукавам; на шее, над грудью, висели большие серебряные монеты. Некоторые носили на голове большой белый платок, но такой большой и длинный, что он ниспадал на них, как вуаль, и струился низко сзади. Есть что-то очень изящное и женственное в этом безупречном головном уборе с его многочисленными и развевающимися складками. У других были платки более ярких оттенков, но любимым цветом был пурпурный. Следом появилась компания болтунов в новеньких куртках из овчины без рукавов, расшитых красной, зеленой и синей кожей и имевших очень праздничный вид. Потом другие – с алыми фесками на головах; третьи – с покрывалом с двумя углами, поднимающимися спереди и напоминающими цветущий Ааронов жезл. То и дело проходил цыган, смуглый, как индус; и хотя большинство путников были чисты и одеты в воскресную одежду, были и такие, кто, как видно, и не думал веселиться, и все в них было почерневшим, грубым и грязным. Как ни приятна и живописна простая одежда этих женщин, когда она свежа и опрятна, в противоположном состоянии в ней чувствуется совершенно дикарская жизнь. Обреши, почти черные от грязи, рваные и спутанные, похожи на развевающиеся конские гривы, развешаны вокруг и имеют самый странный, неприглядный и неприятный вид[41].
Вот вдалеке показалась целая толпа молодых девушек в рубашках и головных уборах, белых, как полевые маргаритки, и, когда они обдавали утренним ветерком ярко-красные обреши, развевающиеся на ветру, можно было подумать, что над равниной проносится стая фламинго. У большинства из них за пояс были заткнуты прялки, а одна с разведенными руками сматывала красную пряжу; солнце тоже светило и освещало яркие фигуры, которые весьма выгодно оттеняли мягкий осенний пейзаж. Удивительно, как они могут прясть на ходу, ведь продвигаются они быстро, а их ноги и веселый язык не отстают друг от друга.
Какие бюсты вы видите здесь, где нет никаких ограничений, и ничто не мешает полному развитию фигуры! Льняное полотно не скрывает прекрасные очертания груди, а, скорее, подчеркивает их, обозначая то овальный бутон, то полную округлость. А драпировка ниспадает на эту прекраснейшую женскую черту резкими угловатыми линиями, словно под ней твердый мрамор; да это и есть мрамор, но он сияет страстной жизнью. По дороге мой кучер указал мне на место в горах, где однажды вечером он увидел «золотой огонь». «И что это? спросил я. «Это свет, который парит над местом, где зарыто золото». – «Конечно, вы пошли и завладели им», – сказал я, смеясь. «Да, но, находясь так далеко, я не смог найти точное место и поэтому остался ни с чем».
Две его лошади, которые все еще храбро шли вперед, обошлись ему, по его словам, в сорок флоринов. Мы встретили крестьянина, который купил корову и ее теленка и теперь вез их домой. За обоих он заплатил всего восемь флоринов; таковы были последствия голода и засухи в Венгрии.
«Дорога была ровной, по обеим сторонам на небольшом расстоянии возвышались лесистые холмы. Деревни были аккуратно построены, дома добротные и крепкие на вид, и, если я правильно помню, часто стояли отдельно. Они стояли в ряд далеко от дороги, так что улица получалась огромной ширины. При таком способе застройки деревня разрасталась на значительную длину. Аккуратность и правильность всего этого свидетельствовали о былом военном надзоре, а дорога была широкой и ровной, как бильярдный стол.
«Вы увидите разницу, когда мы доберемся до Трансильвании, – сказал мне мой человек, – прямо на месте все будет плохо – дороги, мосты, все». Я заметил здесь, как и позже в других местах, что жители военных границ всегда превозносят свое превосходство, похоже, оценивая его по достоинству после того, как их однажды принудили к порядку и они привыкли к нему. Мы остановились у лачуги, которую кучер назвал постоялым двором, – жалкого места, где была лишь грязь, грязь да грязь. Валахские крестьяне спали на скамьях, и все вокруг выглядело жалким и разбитым. Как и доктору Джонсону и мне пришлось довольствоваться яйцами, причем я сам руководил их жаркой. Хозяева были немцами; по их словам, все трактирщики вдоль дороги были такими. И даже здесь, в этой жалкой дыре, на стене грязной комнаты висели два кринолина; вторая была миниатюрной, для маленького ребенка. Это произведение цивилизации составляло забавный контраст с группой цыган чуть дальше. Вокруг скакал совершенно голый мальчик. У одной маленькой девочки на шее была застегнута накидка, прикрывавшая плечи, но от этого она была, выражаясь языком писак, такой же «голой», как и ее спутница. Они были похожи на маленьких дикарей, как и другие дети, на которых были какие-то тряпки.
Мы так привыкли видеть место, где покоятся наши умершие, охраняемым и ухоженным с очевидной заботой, а могилы отмеченными тем, что, пусть скромно, но претендует на художественное мастерство, что было довольно странно и неприятно видеть церковный двор, огороженный барьерами, а напротив него, у дороги, другой, не огороженный, могильные холмики на котором были отмечены простыми палками из забора.
Вскоре мой маленький еврей, с чувством удовлетворения указав на сломанный мост, воскликнул: «Вот она, Трансильвания! Смотри, какая плохая дорога!», и я всеми конечностями почувствовал, что это правда. «Вы видите разницу между этой и пограничной дорогой». Однако эта дорога, ведущая в Хацег, не была столбовой, поскольку в Трансильвании они также прекрасно сохранились.
Мы приближались к перевалу Эйзерн-Тор. Справа – густой лес, слева – холмы без леса. Постепенно хребты перед вами опускаются, и вы видите седловину, через которую можно пройти. Как раз в этом месте и находится перевал. Вы спускаетесь еще ниже, и вот уже перед вами расстилается вся Хацегская долина.
Эта долина – гордость трансильванцев. Вопрос о том, видел ли я ее, всегда задавали мне, когда узнавали, что я путешествую по этой стране. Дорога проходит через плодородную равнину, покрытую кукурузными полями, а справа от вас – горы, на вершины которых падали последние лучи солнца, когда мы спешили дальше.
На склонах холмов стоят деревни с простыми церквями, а во всех направлениях, от подножия гор и до их вершин, стоят деревенские дома, усеивающие величественные склоны. Это очень похоже на долину реки Инн между Инсбруком и Куфштайном, только здесь сама долина гораздо шире…
Что делает волка таким грозным врагом для фермера, так это его привычка разрывать на куски больше животных, чем он может съесть. Он уничтожает ради того, чтобы уничтожить, а не просто для того, чтобы утолить голод. Они пугливые звери и передвигаются так быстро, что их трудно настичь. Сегодня ночью они разоряют стадо, а к утру оказываются в чащобах за много миль отсюда; так что, когда округа, вооружившись, отправляется прочесывать местность, ни одного волка не найти… Зимой они приходят в деревни по ночам, чтобы добыть все, что можно, – свинью, птицу или гуся, все равно что.
Крестьяне теряют таким образом много скота, но только в сильные холода животные решаются приблизиться к человеческим жилищам. Однажды я встретил одного из них, когда поздно возвращался домой со званого вечера, недалеко от окраины города Бистрица. Было светло, термометр показывал 27° Реомюра ниже точки замерзания. Я шел по середине дороги, где было светло как днем; дома справа от меня были в тени, и недалеко от стен мне показалось, что я увидел большую собаку. Животное кралось незаметно, обходя меня и моего спутника, затем перешло дорогу, и тут я сразу понял по его своеобразной походке, что это волк. «Смотрите, это же волк!» – воскликнул я, пораженный. «Да», – спокойно ответил другой и пошел дальше. Миновав дорогу, он удалился через поля.
В 1614 году в окрестностях Кронштадта было столько волков, причем таких необычных размеров, нападавших не только на скот, но и на людей, «что, – пишет историк, – в конце концов мы решили, что это, должно быть, львы». За семь убитых волков магистрат Шассбурга выплачивал вознаграждение в один флорин. Медведи тоже бродили по окрестностям, а некоторые обитатели гор были такими же дикими, как и они… «Погода была прекрасной, и вряд ли канадская зима может быть более яркой». К востоку от Бистрицы лежит Борге-Прунд[42], и я поехал туда, чтобы посмотреть и купить кое-что из изделий румынских женщин. Местность в этих местах сразу же напомнила мне пейзажи долины Инна. Здесь тоже есть подобие швейцарского плоскогорья – гряда невысоких холмов, поднимающихся в долину между более высокими горами. Даже сейчас их смелые формы и пологие склоны были очень привлекательны; а летом, когда леса на возвышенностях в полном цвету, а пастбища зеленеют и оживляются стадами и отарами, картина должна быть просто чудесной… Еще дальше, по направлению к перевалу в Молдавию, пейзаж становится все более живописным, и нет ничего лучше, чем дорога туда.
Чем теснее меня сжимает кольцо цивилизации, тем более приятной оказывается попытка вернуться к примитивизму. Это чувство сделало простой факт ночевки в палатках восхитительным. Нашей первой заботой было выбрать подходящее место; мы нашли многообещающую площадку и остановились на привал. Мы разложили продукты, расстелили плащи и развели костер из сухих палок и бревен. Вскоре костер величественно затрещал, выбрасывая могучие языки пламени, которые освещали темные дали леса.
Далее следовал ужин, состоявший из жаркого по-разбойничьи и чая. Я всегда прибегаю к своему чаю как к самому освежающему напитку после долгой прогулки или поездки. Утром перед началом дня мне нравится кофе – заметьте, хороший кофе; но вечером нет ничего лучше чая.
Жаркое по-разбойничьи – отличное блюдо, заслуживающее по меньшей мере почетного упоминания: оно состоит из небольших кусочков говядины, бекона и лука, нанизанных поочередно на шпажку; его приправляют щепоткой паприки и соли, а затем обжаривают на огне, причем нижний конец шпажки катают вперед-назад между ладонями, когда держат ее над раскаленными углями. Получается вкусная закуска с горбушкой хлеба…
Я узнал, что полезную ломовую лошадь можно купить примерно за шесть или семь фунтов. Смею предположить, что я мог бы выбрать несколько из них, пригодных для верховой езды, но, конечно, это были грубые животные, простые крестьянские лошади. Некоторые жеребята, которых привели вереницей с гор, были дикими, неприрученными существами; но вряд ли они были такими же дикими, как валаки, которые вели их, одетые в овчины, и за каждым следовала его дикая волкоподобная собака. Собаки в Венгрии очень грозны. Даже в окрестностях города небезопасно гулять без револьвера из-за этих диких зверей, которые, будучи преданными своим хозяевам, способны совершать самые свирепые нападения на чужаков. Собака этого особого вида на самом деле очень полезна – пастуху на одинокой опушке, хранителю виноградника в ночные часы, когда дикий кабан угрожает разорением, – короче говоря, она выполняет роль сельской полиции в целом…
Лейтерваген не имеет аналогов в Англии, а буквальное название «повозка-лестница» едва ли передает правильное представление о самой вещи. Эта длинная повозка, нет нужды говорить, не имеет рессор; но она обладает способностью удивительным образом приспосабливаться к неровностям дороги. Кроме того, она имеет змееподобную хребтовину и даже сама извивается, когда это необходимо…
Темп движения был настолько медленным, что, признаюсь, вызывал у меня нетерпение, но наш путь через лес был слишком узок и слишком крут, чтобы можно было обойтись одним шагом. Характер растительности заметно менялся по мере подъема. Мы оставили дубравы и буковые леса позади, попали в лес из сосен, и я подумал о строках:
«Это лес первозданный. Шумящие сосны и тсуги. Поросшие мхом, в зеленых одеждах, расплывчатые в сумерках».
Серый мох, свисающий такими обильными фестонами с елей, производит необычный эффект, порой почти странный. Эти древние обитатели леса с длинными седыми бородами и копной волос выглядят в сумраке очень торжественно.
Какое несметное богатство таят в себе эти величественные деревья, которые растут только для того, чтобы истлеть! Огромные стволы лежат со всех сторон: некоторые из них уже прогнили, что дает новую жизнь; и здесь грибы ярких и разнообразных оттенков, серый лишайник и зеленый мох сохранили вместе контур гигантского ствола, который, простертый и истлевший сейчас, когда-то высоко возвышался среди владык леса.
… В Трансильвании очень много «оседлых цыган». Конечно, юридически они свободны, но они привязываются к мадьярам из глубокого уважения ко всему аристократическому, и в Трансильвании название «мадьяр» служит почти отличительным термином как для класса, так и для расы. Цыгане не ассимилируются с бережливыми саксонцами, а предпочитают быть прихлебателями в замке венгерского дворянина[44]: они называют себя его именем и исповедуют ту же веру, будь то католическая или протестантская. Несмотря на это, цыгане здесь, как и везде, имеют неизлечимую привычку воровать; тем не менее им можно доверять как посыльным и перевозчикам – я не знаю, что бы люди делали без них, ведь они в любой день не уступают общей «компании по доставке посылок»; и, конечно, они вездесущи, ведь цыган обязательно зайдет в незапертую дверь, чтобы что-то украсть, чего бы это ни стоило…
Прежде чем завернуться в плащ на ночь, я подбросил в костер свежих дров, которые, обрушившись на раскаленные угли, взметнули вверх сноп искр, бешено скачущих по зелени. Я убедился, что с лошадьми все в порядке, положил ружье наготове, а затем предался сну.
Не знаю, как долго я спал, но я чувствовал, что меня беспокоят, и не мог сразу проснуться. Мне приснилось, что ко мне принюхивается медведь, но вместо того, чтобы удивиться или испугаться, я сказал себе во сне, как будто это было вполне обычным явлением: «Опять этот медведь, он всегда приходит, когда я сплю». Однако в следующее мгновение меня очень эффектно разбудил рывок, наполовину поднявший меня с земли. Должен заметить, что я привязал недоуздок лошади к поясу на случай тревоги ночью, так как я всегда сплю так крепко, что никакой шум или движение меня не разбудит. Я, конечно же, вскочил, одновременно позвав валаха. Что-то напугало лошадей, и они попытались убежать. Мы обнаружили, что они дрожат с головы до ног, но не смогли определить причину их испуга[45]. Я дважды выстрелил из револьвера, а валах тем временем зажег в качестве факела связку смолистых еловых веток. Он предусмотрительно скрутил ее перед сном; это отличная вещь, так как в случае необходимости она дает хороший свет.
Осмотрев все вокруг и ничего не обнаружив, мы развели яркий костер и снова улеглись отдыхать. Подушкой мне служило мое седло, и оно было не так уж плохо. Прежде чем погрузиться в сон, я прислушался и снова прислушался, но ничего не услышал, кроме уханья сов, отвечавших друг другу вдалеке. Ночь стала очень холодной, и выпала обильная роса, но, несмотря на эти неудобства, я снова хорошо выспался…
Дважды в день здесь проходит дилижанс, поездка занимает четырнадцать часов или около того, что зависит, конечно, от состояния дорог, которые могут быть очень плохими – немыслимо плохими. Ради экскурсии я однажды сел в почтовый вагон до Синии, где есть современный отель и очень сносные апартаменты. Пейзажи перевала очень романтичны. Местами дорога вьется вокруг обрыва, а далеко внизу – глубокая бессолнечная лощина, по которой с шумом несется горный поток по своему каменистому руслу; в других местах вы обходите поток с его зеленым лугом – пасторальный оазис среди дикого величия голых известняковых пиков и снежных вершин. Осенняя окраска нависающих лесов из дубов и буков была более яркой, чем я когда-либо видел; эффект, когда ты находишься в тени и видишь сияние солнечного света на листве по другую сторону ущелья, был самым поразительным. Над этой рубиновой горой возвышались другие высоты, опоясанные темной елью, а еще выше виднелись еще более высокие пики, одетые в ослепительную белизну свежевыпавшего снега. В Южных Карпатах нет области вечных снегов, но самые высокие вершины обычно покрываются снегом поздней весной и ранней осенью. Мне говорили, что в этом районе хорошая охота на медведей…
Во всех частях страны, где можно встретить путешественников, неизменным ответом на просьбу дать что-нибудь поесть является вопрос: «Не желает ли джентльмен куриный паприкаш?» И лучше бы он ему понравился, так как шансы получить что-либо другое невелики. Пока я присматривал за своей лошадью, хозяйка гостиницы поймала жалкую курицу, которой, я уверен, не о чем было жалеть в этой жизни; и в удивительно короткое время птица была тушена в красном перце и названа куриным парприкашем…
Полагаю, что [моего хозяина] графа М. очень позабавил тот факт, что английский джентльмен путешествует один на лошади, без слуг и прочих препятствий. Помню, мой друг рассказывал, что однажды в Италии, когда он отказался нанять у крестьянина повозку по совершенно непомерной цене и сказал, что предпочитает ходить пешком, тот окликнул его, сказав: «Мы все знаем, что вы, англичане, достаточно безумны, чтобы согласиться на что угодно!»
Не знаю, пришел ли венгерский граф к такому же выводу в моем случае, но я видел, что он был очень удивлен; не думаю, что другие люди понимают любовь англичанина к приключениям[46].
Вечером внимательный пожилой гид отеля, выглядевший как неумолимый «майор в отставке» в английском пансионе, повел меня в ресторан «Карл» на Йожефтер и заказал для меня настоящий венгерский ужин. Мадьярское меню довольно изысканно и, помимо различных загадочных рыб, заправленных маслом и жиром, благородного оленя, дикого кабана, стрепетов и лягушек, в сезон, конечно же, включает в себя неизменный «биф-стек» для англичан, как называют его местные.
После долгих перешептываний между моим гидом и официантом и обычного тоскливого ожидания, сменившегося небольшой игрой с различными закусками (что-то вроде шведского стола), подали рыбу, похожую на форель, с острым густым соусом. Это был «фогас» (perca lucio регса), произносится как «фогуш», рыба, обитающая только в озере Балатон, недалеко от знаменитого источника Фюред…
За фогасом последовал мой старый испанский друг, цыпленок табака, посыпанный красным перцем. Как объяснил мой «старый джентльмен», это национальная приправа – паприка, разновидность кайенского перца, которая используется почти во всех венгерских блюдах. Впоследствии у меня возникли некоторые сомнения касательно ее мягкости, т. к. на следующее утро мое горло кричало «Берегись!». Затем я попробовал другое национальное блюдо, «толтотт капошта» – капусту, фаршированную рисом, мясом и специями, – очень вкусное, но вызывающее легкое расстройство пищеварения блюдо, после которого требуется немного содовой. В итоге я съел всенепременный арбуз, зеленый снаружи и красный внутри, с черными косточками, и запил все это бутылкой «Несмея» – что-то среднее между «Хоком» и «Шабли». Это, наряду с разнообразными сладостями, завершило трапезу, общему совершенству которой в значительной степени способствовало венгерское вино…
Вскоре после моего приезда мы поужинали, и за столом с нами сидели два слуги графа Р. и его секретарь. В ходе беседы я с огорчением узнал, что графиня сильно страдала от ревматизма. Однако впоследствии это меня не удивило, потому что утром и вечером с болот поднимался влажный туман [вдали виднелась туманная линия Карпат], а дождь был обычным явлением днем и ночью. На ужин главным блюдом, как обычно в Венгрии, был куриный паприкаш. Готовят его, даруя какому-нибудь престарелому петуху мгновенную смерть, рубят его на мелкие кусочки и опускают их в воду вместе с мукой, сливками, сливочным маслом и большим количеством паприки или красного перца. О таком блюде можно только грезить, хотя поначалу о грезах не может быть и речи, потому что «грифу[48]», впервые попробовавшему эту вкуснейшую приправу, обычно не дает уснуть боль в горле, по сравнению с которой печь для обжига извести, работающая на полную мощность, показалась бы прохладной. Таков был мой опыт, и на следующее утро граф от души посмеялся, когда я рассказал ему об этом. Он настаивал на том, чтобы я выпил рюмку с похмелья, короче говоря, вскоре я стал красным, как перец…
Однажды утром я сопровождал графиню и ее дочь с мужем, чтобы осмотреть старую церковь Святой Деметры. Церковный двор был полон жителей деревни – одни стояли на коленях и били себя в грудь, другие стояли и воздевали руки к небу, и все стонали и причитали. Одного из малышей только что положили в земную колыбель, и все добрые жители деревни собрались, чтобы выразить скорбь. Католический священник вышел вперед и поприветствовал «уважаемую компанию». Это был красивый, дородный, гладко выбритый мужчина с манерами настоящего джентльмена. Он рассказал нам, что это были четвертые похороны, на которых он присутствовал со вчерашнего утра, и что двое из умерших скончались от дифтерии, которая в то время была очень распространена в деревне. Он сопроводил нас и показал церковь, в которой не было ничего особенно интересного, за исключением очень красивого органа и нескольких ярких и гротескных изображений святых и мадонн – последние очень странно контрастировали с голыми, неукрашенными стенами. Здание, однако, было расположено на небольшом холме, с которого открывался прекрасный вид на долину Мароша. Рядом с церковью находятся руины женского монастыря, от которого ничего, кроме башни, не осталось. Говорят, что в этих руинах обитают призраки их бывших обитательниц, которые в определенную ночь в году «оживают в отблесках луны» и в компании такого же количества покойных монахов устраивают бал. Один прусский офицер, который однажды гостил у графа Р., заявил, что стал свидетелем этого жуткого веселья, но признался, что до этого имел дело с бутылкой шнапса.
В полночь на кладбище взглянул часовой
Один, с вышины колокольни.
Как день, всё оно озарилось луной,
Светлеют могилы окольни….
Глядит…. расступилась гробов глубина,
Встают мертвецы – там один, там одна,
Закутаны в саванах белых.
Стряхнулись – и в пляску, и руку с рукой,
Свилися в венки, в хороводы,
И стар и богат и убог и младой;
Но в саванах нету свободы,
А жители гроба не знают стыда:
Покровы долой – и туда и сюда
Летят по могилам сорочки[49].
(«Пляска мертвецов» Гёте)
Покинув сонный городок [Регин], мы направились в северном направлении, справа от нас протекала река Марош, а впереди виднелись Карпаты, возвышающиеся до самых облаков. Дорога резко пошла в гору, и стало ясно, что мы приближаемся к высокогорью. Мы миновали множество семей, плотно набившихся в телеги, все мужчины снимали шляпы и кланялись. Однако я заметил, что эти знаки внимания исходили только от валахов, саксы же не обращали на нас никакого внимания – я полагаю, чтобы показать свою тевтонскую и независимую натуру. Мы встретили нескольких женщин, которые ехали верхом на коне, а у некоторых были прикрыты рты – без сомнения, это пережиток турецкой оккупации. В своих объемных головных уборах, набивных куртках и больших ботинках они походили на забавные и неуклюжие свертки.
Большой крест с грубо вырезанной фигурой нашего Спасителя сильно выделялся на обочине дороги, и все валахи относились к нему с величайшим почтением, некоторые преклоняли перед ним колени на несколько минут. Саксы, однако, обращали на крест не больше внимания, чем на нас. Подобными крестами в Тироле обычно отмечают место, где было совершено какое-нибудь кровавое деяние, и, осмелюсь сказать, в Трансильвании они имеют такое же печальное значение. Как правило, на этих распятиях, помимо фигуры Спасителя, изображена Дева Мария, у нее обнажено сердце, а в нем торчат кинжал или стрелы.
Вскоре после того, как мы миновали этот перекресток, показался величественный старый замок, к которому мы и направлялись. Расположенные на возвышенности, его хмурые зубчатые стены и мрачные старые башни являли собой идеальную картину средневековой крепости, в то время как хижины, из которых состояла деревня Век, сгрудились вокруг основания, как цыплята вокруг наседки. Подъезд к замку огибал холм, на котором он стоял, и, миновав его, мы пересекли подъемный мост, перекинутый через ров, и остановились перед парадной дверью и очаровательной террасой, обсаженной деревьями и цветами. Отсюда открывался прекрасный вид на дорогу, по которой мы приехали, и на долину до самых гор.
Мы были очень любезно приняты бароном и его очаровательной женой, и под их гостеприимным руководством мы сразу же приступили к осмотру их прекрасного дома. Часть замка, в которой жила семья, очевидно, была пристроена недавно. Она была построена в форме башни, чтобы гармонировать с основным зданием, и имела мраморную винтовую лестницу, которая вела в различные комнаты. На стенах висели бесчисленные военные и охотничьи трофеи. Головы оленей с огромными рогами смотрели на нас своими остекленевшими глазами, в то время как чучела косматых медведей зловеще ухмылялись из центра звезд, сделанных из сверкающих смертоносных лезвий. Последними, без сомнения, владели многие отважные предки барона, поскольку Кемени в былые времена оставили свой след на кровавом поле войны, как и ныне живущий представитель семьи на более мирном, но едва ли менее захватывающем поприще политики.
Верхняя площадка винтовой лестницы вела на прелестную веранду, в каждом уголке которой росли цветы, наполнявшие воздух сладостью, а мраморные дельфины, поддерживаемые купидонами, с успокаивающим журчанием изливали освежающие потоки, которые были особенно приятны после нашей жаркой поездки. С веранды мы прошли через открытые окна в большую гостиную, которая была обставлена и украшена самым роскошным образом. На стенах висели великолепные гобелены и красивые стеклянные витрины, полные старинных монет, медалей и военных орденов; инкрустированные шкафы, мозаичные столики и секретеры преграждали нам путь по турецкому ковру, толстые складки которого заглушали наши шаги; с потолка свисали красивые люстры из разноцветного стекла. Не обошлось и без искусства: в одном углу комнаты на высоком мольберте стоял незаконченный акварельный пейзаж, а в другом – рояль.
Баронесса предложила прогуляться по парку, поэтому мы спустились по другой лестнице, тоже винтовой, и вошли в длинную картинную галерею, где висели портреты множества мадьяр мрачного вида в роскошных нарядах и со свирепыми усами, загнутые кончики которых, казалось, угрожали их зрению. Оставив этих воинов, мы вышли на большую аллею, обсаженную розами. Она вела вдоль старой, покрытой мхом стены с балюстрадой – продолжения стены террасы перед замком; и отсюда, как и с фасада, открывался прекрасный вид на долину Мароша. Серые, обветренные стены старого замка на некотором расстоянии окаймляли дорожку и создавали заметный контраст с современной длинной и прямой крышей из красной черепицы.
Прямо над нами возвышалась старая башня, в которой вместо окна была длинная щель. Барон сообщил мне, что это была камера пыток, из которой несчастных узников, избитых до полусмерти и подвергнутых иным пыткам, сбрасывали через люк в полу в глубокую яму, где они коротали свои недолгие дни. Подобные отверстия в других башнях обозначали, где находились темницы для заключенных, и даже ниже уровня рва люди проводили долгие годы в сырости и темноте, без единого лучика света или надежды. Чтобы подчеркнуть почтенную древность этой башни, мне вряд ли нужно говорить, что в ней, конечно же, водятся привидения. Я уже знал о том, что когда-то существовали чудовища, способные на подобную дьявольскую жестокость по отношению к своим собратьям, поскольку я видел подобные доказательства в замке Нюрнберг и в других местах, и нет никаких сомнений в том, что в Средние века столь ужасные деяния были довольно распространены. Однако эти мрачные размышления рассеялись при мысли о том, что они больше невозможны, и при виде прекрасной сцены, открывшейся передо мной. Яркое, теплое солнце, мягкий, ухоженный газон, благоухающие цветы, воздух, кишащий всевозможными насекомыми, от ярких и вездесущих бабочек до жужжащих пчел – притягательная сила всего этого быстро овладела мной, и я полностью насладился этим зрелищем.
Пройдя через сады, мы углубились в лес, тропинка через который вела к тенистому уголку, откуда открывался вид на всю долину. Здесь мы увидели удобное место, словно созданное для отдыха – и мы с радостью приняли это приглашение. Лес покрывал склон холма, на котором был построен замок, вплоть до долины внизу, белая дорога то тут, то там выглядывала из-за деревьев, постепенно поднимаясь вверх. По этой дороге в облаке пыли гнали стадо буйволов. Они были похожи на черных жуков, а их погонщики – на крохотные пятнышки. Холм, на котором стоял замок, был настолько крут со стороны галлийской границы, что представлял собой очень мощную военную позицию, которая, если бы ее расчистили для использования современной артиллерии, осталась бы неприступна при первом же ударе. Перед нами, насколько хватало глаз, простирался бесконечный лес, вплоть до подножия горного хребта. Он переливался бесчисленными оттенками зеленого, синего и коричневого, переходящими в темно-фиолетовый по мере того, как лес становился более низкорослым и терялся в дымке, окружающей скалистые утесы. Они возвышались хребтом за хребтом, пока их не увенчал могучий «Истен-Шек» (Трон Бога)[50], обитель вечных снегов. Этот вид напомнил мне о том, как я впервые увидел Гималайский хребет с непальской границы, и вызвал то благоговейное чувство ничтожества человека, когда сталкиваешься лицом к лицу с потрясающим величием природы. Я всегда испытываю это чувство, когда вижу горы, оно напоминает мне о великой идее Канта о том, что возвышенный эффект огромных физических объектов возбуждает сознание моральной силы, более могущественной, чем вся природа, и я почувствовал, насколько прав был этот великий анализатор психологических явлений.
Карпаты, возвышающиеся в своем первобытном величии, – зрелище, которое нелегко забыть. Они почти неприступны, а их крутые и скалистые склоны изрезаны многочисленными пропастями, через которые стекают воды, питающие Трансильванию. В этих горах заключены огромные запасы полезных ископаемых, но они до сих пор не добывались должным образом…
По завершении трапезы [мне показали] экипаж, который должен был отвезти меня в Коложвар. О боги! ужас! Тяжелый старый «Берлин», герметично закрытый от проникновения воздуха, в котором можно было сидеть только выпрямившись; стекла спереди и по бокам, чтобы пассажир мог хорошенько прожариться, когда солнце будет светить в полную силу в течение часа или двух; и, наконец, пружины (или что там у них было), все не так, как надо[51].
Чтобы запрячь эту допотопную карету, откуда-то были выкопаны два старых мешка с костями, которых нельзя было отнести ни к одному виду рода equus[52], известному в Западной Европе, и на их шеи были надеты какие-то «колокольчики», чтобы, я полагаю, ввести их в заблуждение, заставив думать, что они норовистые молодые жеребята. Сбруя, которой комплектовалось это снаряжение, своей долговечностью была в большей степени обязана изготовителю канатов, чем шорнику. Есть восхитительная ирония в названии, которое трансильванские немцы дали этой ужасной карете. Они называют ее Gelegenheiten – «возможности». Однако эта возможность была не призрачной богиней успеха, а весьма существенным провалом.
В болгарском и словацком языках слово «оборотень» звучит как vrkolak, являясь родственным современному греческому слову с тем же значением – [ЗрикдХакас;. Оборотни в Греции во многом сродни вампирам. Тамошние ликантропы впадают в каталептический транс, во время которого душа покидает тело, вселяется в волка и жаждет крови. После возвращения души ли-кантроп чувствует ужасную усталость, словно после тяжкого труда. Умерев, оборотни становятся вампирами. Часто они принимают облик волков или гиен и на полях сражений лишают жизни умирающих солдат. Еще эти твари могут проникать в дома и воровать малюток из колыбелей. Словом РрикоХакас; греки также называют людей странной наружности и непропорционального телосложения, особенно если те смуглы и имеют какой-нибудь значительный внешний недостаток. Видимо, именно так в представлении греков выглядят те, кто в любой момент может обернуться зверем.
Сербы также не проводят различий между вампирами и оборотнями и называют тех и других словом vlkoslak. Эти существа особенно активны в разгар зимы: тогда они собираются в стаю и садятся на поляне в круг, сняв шкуры и развесив их по ветвям деревьев. Если какому-нибудь смельчаку удастся украсть шкуру оборотня и сжечь, такой «волкослак» будет спасен от дальнейших превращений и навсегда останется человеком.
Чтобы стать волком, оборотню достаточно выпить воды из волчьего следа.
В белорусском фольклоре ваукалак – это человек, прогневавший дьявола и за это превращенный в волка. Обычно белорусские оборотни возвращаются к своим близким, те узнают их, кормят и всячески заботятся о них. Вообще эти оборотни – самые дружелюбные, они никому не вредят, ни на кого не нападают, наоборот, – лижут руки своим друзьям и родным в знак любви и преданности. Вот только ваукалаки не могут долго оставаться на месте и вынуждены время от времени переселяться и отправляться в путешествия, гонимые непонятной жаждой скитаний. На самом деле данное суеверие представляется крайне странным, поскольку наделяет слугу дьявола некоторыми положительными чертами.
Словаки ругают словом vlkodlak пьяниц, по-видимому считая, что выпивка превращает людей в животных…
[Внешность оборотня] была довольно странной. Густые рыжеватые волосы, не знавшие ни гребня, ни ножниц, ниспадали на плечи и лицо. Маленькие светло-серые глазки свирепо и злобно поблескивали в глубоких глазницах. Лицо покрывал темно-оливковый загар, крупные зубы сияли белизной, причем клыки виднелись даже тогда, когда губы были сомкнуты. Большие сильные руки казались бы даже красивыми, если бы не уродливые грязные ногти, заостренные на концах, словно птичьи коготки…
Оборотня в человеческом облике узнать не так уж сложно: у него, как правило, широкие ладони, короткие пальцы, между которыми растут волосы… При свете дня оборотень ничем не отличим от человека, его можно узнать разве что по сросшимся на переносице бровям… Только когда другой человек говорит ему, что он оборотень, или упрекает его в этом, человек может быть освобожден от проклятия…[54]
Отели Четыре сезона, Максимилиане штрассе, рядом с театром Хоф…
Мариенбад, Барерштр 4, с большим садом и банями.
Театры Хоф- и Национальный театр, на восточной стороне Макс-Йозефс…плац, самый большой в Германии, вмещающий 2500 зрителей… где оперы обычно исполняются по воскресеньям, понедельникам, четвергам и пятницам.
(закрыт в июле)…
Коллекции и т. д. Старая пинакотека (то есть «хранилище картин», с греческого) ежедневно (кроме субботы) 9–3 (зимой 9–2)…. она содержит до 1400 картин… Мюнхен предлагает путешественнику наилучшую возможность познакомиться с многогранностью Руденса.
Железная дорога за 5–6 часов… с «далеким видом на Альпы», в путешествии, которое «затем проходит через лесистые и травянистые холмы».
Отель «Золотая крона» (напротив дома, где родился Моцарт).
Железная дорога 7,5 часа.
Коллекция старинных доспехов и диковинок, собранная в замке Амбрас близ Инсбрука эрцгерцогом Фердинандом Тирольским (ум. 1696) и перевезенная в Вену в 1806 году. Зал I Конные доспехи… Стефана Батория, князя Трансильвании и короля Польши (ум. 1586 г.) из стали и золота… Зал IV. На стенах висят портреты знаменитостей (всего 141) XV–XVI веков, в основном из дома Габсбургов, представляющие лишь историческую ценность.
Железная дорога 7–9 часов; виды на Дунай и Карпаты постепенно становятся все более рельефными. Дорога проходит через бесчисленные виноградники, на значительной высоте над рекой. Железнодорожный вокзал в Пеште находится на северной оконечности длинной улицы Вайтцнерштрассе… С этой станции отправляются поезда в Трансильванию.
Железная дорога 12–15 часов. Вдали появляются отроги Трансильванских Карпат… затем дорога поднимается длинными виражами, открывая очаровательные виды на горы.
План тура по Трансильвании… Два главных пути туда – это… железная дорога через Клаузенбург в Кронштадт… и железная дорога через Арад и Германштадт в Кронштадт (для тех, кто едет из Пешта)… В районах, куда еще не проникли ни поезда, ни дилижансы, можно нанять очень хорошие экипажи за 6–7 фл. в день. Там, где дороги не подходят для этих транспортных средств, используются повозки для волов и верховые лошади. Седла у них, как правило, очень плохие, и чтобы сделать их удобными, требуются платки или ковры. Для поездок в горы необходимы проводники, которых можно найти в соседних деревнях… Официальный язык – венгерский… Немецкий, однако, понимают почти все, с кем турист может вступить в диалог.
Клаузенбург (отели «Европа»; «Националь»; «Паннония»; «Кениг Маттиас»; «Бьязини»).
Дилижанс (комфортабельный, на 12 человек), ежедневно, 12–13 часов… Среди холмов, немного левее живописные руины… и великолепные виды. Бистриц (городская гостиница), королевский вольный город… стены и башни, которыми он до сих пор окружен, придают городу причудливый средневековый вид, но других достопримечательностей у него нет… вследствие неоднократных пожаров».
Бистрица – Сучава в Буковине, дилижанс в 23 часа. Дорога пересекает перевал Борго и ведет в Сучаву Ицкани, где находится станция Бухарестской железной дороги. [Перевал Борго, следовательно, 7–8 часов].
Ф. М. Клингер. «Фауст, его жизнь, деяния и низвержение в ад», перевод с немецкого (1825).
Роберт Блэр. «Могила», поэма, иллюстрированная Уильямом Блейком (1813).
Остин Бреретон. «Генри Ирвинг, биографический очерк» (1884).
Уоллис Бадж. «Мумия: Материалы археологических исследований египетских гробниц» (1893).
Лорд Байрон. «Паломничество Чайльд-Гарольда», песни 1-11 (1812).
Эдуард Доуден. «Очерк жизни Шелли», 2 тома (1886).
Э. Т. А. Гофман. «Странные истории», перевод Дж. Т. Билби, 2 тома (1885).
И. К. Лафатер. «Физиогномика», перевод Генри Хантера, 5 томов (1789).
Р.К. Лезер и Ричард ле Гальенн. «Студент и похититель тел» (1890).
Дэвид МакРитчи. «Фианы, феи и пикты» (1893).
Ф. Д. Милле. «Дунай, от Шварцвальда до Черного моря» (1893).
Уильям Шекспир. «Сочинения» – Уменьшенное факсимиле первого тома (1876). – «Сочинения» – Издание Генри Ирвинга, 8 томов. (1888-90).
М. Шелли. «Франкенштейн, или Современный человек-демон».
77. Б. Шелли. «Поэтические произведения», с мемуарами Ли Ханта, 4 тома, «Королева Мэб» (1821).
Шеридан Ле Фаню. «Наблюдатель и другие странные истории» (1894).
Уильям Вирт Сайкс. «Британские гоблины. Уэльский фольклор, волшебная мифология, легенды и традиции» (1880).
Адам Смит. «Исследование о природе и причинах богатства народов» (1778).
Р. Л. Стивенсон. «Сочинения», 30 томов (с 1894 года), «Похититель трупов» (из Pall Mall Gazette, 31 января 1895 года).
А. Теннисон. «Мод и другие стихотворения» (1855).
У. С. Уолш. «Фауст, легенда и поэма» (1888).
«Желтая книга» (различные выпуски 1890-х годов).