Этот всеми забытый рассказ был впервые опубликован в Harper’s New Monthly Magazine в Нью-Йорке в марте 1859 года. Майкл Фитц Джеймс О’Брайен эмигрировал в Нью-Йорк через Англию из своего родного Лимерика в 1852 году после участия в беспорядках, последовавших за великим голодом. В 1853 году он стал постоянным автором Harper’s и провозгласил себя «принцем богемы» среди авторов нью-йоркского андеграунда 1850-х годов, моделируя свою жизнь по недавно опубликованным «Сценам из богемной жизни» Генри Мюргера, которые легли в основу оперы Джакомо Пуччини «Богема». Особую неприязнь у него вызывало «пуританство критиков». В начале Гражданской войны в США он записался в 7-й полк Национальной гвардии Нью-Йорка и после непродолжительного периода работы офицером по набору в стрелковый полк МакКлеллана (во время которого, как говорили, его чуть не предали военному трибуналу за стрельбу по солдату собственного полка), был назначен адъютантом генерала Лэндера в Западной Вирджинии. Во время стычки с южанами в феврале 1862 года был ранен в плечо, чуть больше месяца спустя умер от столбняка. В одном из своих последних писем, написанном, когда он узнал о том, что умирает, О’Брайен утешил себя словами: «Святой Юпитер! Я верю в привидений».

Большая часть сочинений Фитц Джеймса О’Брайена (стихотворения и рассказы для «Harper’s» и «Putnam’s») была опубликована в конце 1850-х годов. Свои лучшие рассказы ужасов О’Брайен (под псевдонимом «Гарри Эскотт») пишет в сухом стиле, наполняя повествование подробными деталями о мире автора, что придает еще большее значение необъяснимым переживаниям, которые за этим следуют, – «домашняя» версия Эдгара Аллана По. Его шедевр «Что это было?» – это впечатляющий пример истории о невидимой силе (позже де Мопассан использовал эту идею в качестве основы для «Орли») и представляет собой литературную версию «Ночного кошмара» Генри Фюссли (на этот раз жертвой становится мужчина). Что это было? Ответ кроется в названии этой книги.

Признаюсь, я испытываю неловкость и волнение, когда собираюсь поведать вам эту странную историю. События, о которых я подробно расскажу, столь необыкновенны, что я заранее готов к недоверию и презрению с вашей стороны. Я готов заранее примириться с этим и надеюсь на то, что у меня найдется мужество противостоять неверию. После долгих размышлений я решился описать в самой простой и открытой манере те события, свидетелем которых я оказался в июле этого года и которые не имеют никаких аналогов среди загадок естественной науки.

Я живу в доме №… на Двадцать шестой улице Нью-Йорка. Дом этот любопытен в некоторых отношениях. В течение последних двух лет он имел репутацию дома, населенного привидениями. Огромное величественное здание, некогда окруженное садом – теперь от него остался лишь небольшой дворик, в котором сушат белье. Пересохший фонтан и несколько неухоженных и необрезанных фруктовых деревьев напоминают о том, что в прошлом это место было приятным и тенистым уголком, где росли фрукты, цвели цветы и журчала вода.

Дом весьма просторен. Вестибюль солидных размеров ведет к широкой винтовой лестнице, закручивающейся вокруг своей оси, многочисленные комнаты также внушительны по площади. Он построен пятнадцать-двадцать лет назад мистером А., известным нью-йоркским коммерсантом, который пять лет назад заставил содрогнуться весь деловой мир от грандиозной банковской махинации. Мистер А., как все говорят, бежал в Европу, где и скончался вскоре от инфаркта. Почти сразу же после того как весть о его смерти достигла страны и была подтверждена, по 26-й улице распространились слухи, что в доме №… живет привидение. Суд изъял дом у вдовы прежнего владельца, и в нем остались жить лишь смотритель с женой, определенные сюда агентом по недвижимости, в чьи руки попал дом для сдачи в аренду или продажи. Эти люди заявили, что их беспокоит странный шум, а двери дома открываются сами по себе. Оставшаяся в доме мебель, расставленная по разным комнатам, по ночам сваливалась в кучу неведомо кем. А среди бела дня по лестницам раздавались шаги кого-то невидимого, и сопровождались они шорохом таких же невидимых шелковых платьев и звуками от скольжения невидимых рук по массивным перилам. Смотритель и его жена заявили, что больше не будут здесь жить. Агент по недвижимости посмеялся, уволил их и заселил других. Шумы и сверхъестественные явления не прекратились. Сплетни о доме разнеслись по округе, и в течение трех лет он оставался незаселенным. Несколько господ хотели его приобрести, но каждый раз до оформления сделки они узнавали неприятные слухи и отказывались от своих намерений.

Такова была репутация дома, когда моя домовладелица, содержавшая в то время пансион на Бликер-стрит, решила переехать в отдаленные жилые кварталы и ей пришла в голову смелая идея снять дом №… на Двадцать шестой улице. Поскольку у нее в доме жили достаточно отважные и уравновешенные постояльцы, она изложила нам свои намерения, откровенно рассказав обо всем, что слышала о привидениях в доме, в который хотела нас переселить. За исключением двух боязливых господ – капитана морского судна и недавно вернувшегося калифорнийца, которые сразу же заявили, что съедут, – все остальные постояльцы миссис Моффат вознамерились сопровождать ее в этом вторжении в обиталище духов.

Мы переехали в мае и мгновенно очаровались нашим новым местом жительства. Часть Двадцать шестой улицы между Седьмой и Восьмой авеню, где располагается наш дом, – одно из приятнейших мест в Нью-Йорке. Сады позади домов, простирающиеся почти до самого Гудзона, летом образуют превосходную зеленую аллею. Воздух здесь чистый и бодрящий, и обычно дует свежий ветерок прямо из-за реки с Уихокен-Хайтс, и даже запущенный сад вокруг дома, изобилующий в дни стирки большим количеством веревок, все же обеспечивал нам лужайку – уютный уголок, на котором мы располагались, курили сигары на закате и наблюдали за светлячками, зажигающими свои фонарики в длинной траве.

Конечно, сразу же, как только мы устроились в доме №…, мы с нетерпением стали ждать привидений. Мы предвкушали их появление с совершеннейшим нетерпением. Наши разговоры за ужином касались сверхъестественного. Один из квартирантов, купивший для собственной услады книгу миссис Кроу «Темная сторона природы», стал врагом всего сообщества за то, что не купил сразу двадцать экземпляров. Жизнь его была глубоко несчастной, пока он читал это произведение. Мы установили слежку, главным объектом которой он и стал. Если он, по неосторожности, оставлял книгу и выходил из комнаты, ее мгновенно хватали и уносили в тайное место, где читали вслух для немногих избранных. Сам же я оказался весьма важной персоной, поскольку обнаружилось, что я неплохо разбираюсь в истории сверхъестественного и однажды даже написал рассказ, главным героем в котором стало привидение. Если вдруг стол или деревянная стенная панель случайно корежились, когда мы собирались в просторной гостиной, мгновенно наступала тишина, и все были готовы услышать лязганье цепей и увидеть призрачный силуэт.

Спустя месяц душевных волнений мы с досадой были вынуждены признать, что не произошло ничего, хоть в какой-то степени походившее на сверхъестественное проявление.

Однажды негр-дворецкий стал клятвенно утверждать, что его свеча погасла от дуновения какой-то невидимой силы, когда он переодевался перед сном, но поскольку я неоднократно видел этого цветного джентльмена в состоянии, когда он мог запросто принять одну свечу за две, то счел возможным предположить: если он сделает еще один шаг по пути пьянства, то этот феномен может смениться на обратный и дворецкий вообще не увидит ни одной свечи там, где должен был бы ее увидеть.

Так обстояли дела, когда случился инцидент столь ужасный и необъяснимый, что я до сих пор вздрагиваю при одном только воспоминании о нем. Это произошло десятого июля. После ужина я направился в сад вместе с моим другом доктором Хэммондом, чтобы выкурить вечернюю трубку. Независимо от определенных душевных симпатий, существовавших между доктором и мной, нас связывал общий порок. Мы оба курили опиум. Мы знали тайну друг друга и уважали ее. Мы вместе наслаждались этим чудесным полетом сознания, этим великолепным обострением способностей восприятия, этим безграничным чувством существования, когда нам кажется, что мы соприкасаемся со всей Вселенной, – короче говоря, тем невообразимым духовным блаженством, которое я не променял бы и на трон, и которое вы, мой читатель, никогда, я надеюсь, не попробуете.

Те часы опиумного счастья, которые мы с доктором тайно проводили вместе, были регламентированы с научной точностью. Мы не просто курили райский наркотик и отпускали наши мечты на произвол судьбы. Во время курения мы осторожно направляли нашу беседу по руслу самых ярких и безмятежных мечтаний. Мы говорили о Востоке и пытались вспомнить волшебную панораму его сияющих пейзажей. Мы обсуждали чувственных поэтов – тех, кто рисовал цветущую жизнь, наполненную страстью и счастьем от обладания молодостью, силой и красотой. Если мы говорили о «Буре» Шекспира, то задерживались на Ариэле и избегали Калибана. Подобно огнепоклонникам, мы обращали наши взоры на восток и видели только солнечную сторону мира.

Искусное раскрашивание хода наших мыслей придало последующим видениям соответствующее настроение. Великолепие арабских сказок окрасило наши мечты. Мы шагали по узкой полоске травы с королевской осанкой и поступью. Кваканье зеленой древесной лягушки, вцепившейся в кору сливового дерева, звучало, словно звуки божественных музыкантов. Дома, стены и улицы растаяли, как дождевые облака, и перед нами раскрывались невообразимо прекрасные просторы. Это было восхитительное товарищество. Мы наслаждались безграничным восторгом еще полнее, потому что даже в моменты наивысшего экстаза мы ощущали присутствие друг друга. Наши удовольствия, хотя и были индивидуальными, все же были связаны друг с другом, вибрируя и двигаясь в музыкальной гармонии.

В тот вечер десятого июля у нас с доктором было в высшей степени метафизическое настроение. Мы раскурили наши большие пенковые трубки, наполненные хорошим турецким табаком с маленьким черным катышком опиума в середине, который, словно сказочный орех, содержал в своих скромных пределах чудеса, недоступные даже царям; мы расхаживали взад-вперед и беседовали. Странная извращенная сила преобладала в течении наших мыслей. Они никак не хотели идти по залитому солнцем руслу, в которое мы старались направить их. По какой-то необъяснимой причине они постоянно уходили к темным и тоскливым слоям сознания, где неизменно господствовал мрак. Напрасно мы, по старой привычке, переносились в страны Востока и беседовали о его пестрых базарах, великолепии времен Гаруна аль-Рашида, гаремах и золотых дворцах. Черные джинны вновь и вновь выплывали из глубин нашей беседы, затемняли все светлое в нашем поле зрения и раздувались в размерах подобно тому, которого освободил из медной лампы рыбак. Мы незаметно поддались этой сверхъестественной силе, охватившей нас, и погрузились в мрачные размышления. Мы поговорили о склонности человеческой натуры к мистицизму и о почти всеобщей любви к ужасному, и вдруг Хэммонд внезапно спросил меня:

– Что, по-твоему, является важнейшим элементом ужаса?

Вопрос озадачил меня. Я знал, что на свете есть множество жутких вещей. Наткнуться на труп в темноте, увидеть, как мне однажды довелось, женщину, тонущую в глубокой и быстрой реке, с поднятыми в отчаянии руками и искаженным от страха лицом, издававшей, пока ее нес поток воды, разрывающие сердце крики, в то время как мы, свидетели, застыли от ужаса у окна в шестидесяти футах над рекой и не могли спасти ее, а лишь безмолвно наблюдали за ее агонией. Дрейфующие в океане разбитые останки корабля без каких-либо признаков жизни, при встрече покажутся кошмарным предметом, вызывающим ужас поистине необъятных масштабов. Тогда у меня впервые появилась мысль, что должно существовать единое величайшее воплощение страха, перед которым все прочие должны преклониться – некий Король ужаса. Но чем это может быть? Какая последовательность событий могла бы его создать?

– Признаюсь, Хэммонд, – ответил я другу, – я никогда об этом не думал. Мне кажется, что должно существовать Нечто, более страшное, чем что-либо иное. Однако не буду пытаться дать даже самое общее определение.

– Я немного похож на тебя, Гарри, – ответил он. – Чувствую, что способен испытать более сильный страх, чем любой, когда-либо пережитый человеческим разумом – нечто страшное и неестественное, сочетающее в себе элементы, прежде считавшиеся несовместимыми. Пугающие голоса в романе Брокдена Брауна «Виланд», равно как и Обитатель порога в «Занони» Бульвера-Литтона. Но, – добавил он, мрачно покачав головой, – все же существует кое-что более ужасное…

– Послушай, Хэммонд, – возразил я, – ради бога, давай не будем об этом! Мы пострадаем от этого, не сомневайся.

– Не знаю, что на меня сегодня нашло, – ответил он, – но в моем разуме появляются всевозможные мысли обо всем странном и ужасном. Если бы я владел литературным слогом, то смог бы написать историю, подобно Гофману.

– Ну уж если мы собираемся и дальше беседовать в духе Гофмана, то я иду спать. Опиум и кошмары никогда нельзя совмещать. Ох как же здесь душно! Спокойной ночи, Хэммонд!

– Спокойной ночи, Гарри! Приятных тебе снов.

– А тебе, мрачный негодяй, джиннов, вурдалаков и колдунов.

Мы распрощались и отправились по своим комнатам. Я быстро разделся и лег в постель, как и всегда, прихватив с собой книгу, которую читал перед сном. Едва я положил голову на подушку, как тут же отбросил книгу в дальний угол – это была «История чудовищ» Гудона, любопытная французская книжка, которую я недавно заказал из Парижа. Но в моем нынешнем состоянии она совершенно не подходила для чтения. Я решил сразу же заснуть и, подкрутив газовую лампу, оставил лишь маленькое пятнышко голубого света, а затем начал засыпать.

В комнате царил полный мрак. Пятнышко газового света, продолжавшего гореть, освещало радиус не более трех дюймов. В отчаянии я закрыл глаза рукой, словно пытаясь отгородиться от тьмы, и попробовал ни о чем не думать. Бесполезно. Неоднозначные темы, затронутые Хэммондом в саду, не хотели уходить из моей головы. Я боролся с ними, воздвигая крепостные валы из пустоты сознания, но они все равно продолжали роиться в моем разуме. Пока я неподвижно лежал, будто мертвец, в надежде, что полный физический покой ускорит наступление желанного отдыха, произошло ужасное. Нечто свалилось на мою грудь, будто с потолка, и затем я почувствовал пару костлявых рук, схвативших меня за горло – существо пыталось задушить меня.

Я не трус и весьма силен физически. Вместо того чтобы потрясти меня, это внезапное нападение напрягло каждый мой нерв до предела. Тело следовало инстинктам до того, как разум успевал осознать весь ужас моего положения. В один миг я крепко обхватил существо руками и со всей силы сдавил его, прижимая к своей груди. Спустя мгновение костлявые руки, сомкнувшиеся на моем горле, ослабили хватку, и я снова мог дышать. Потом разразилась необычайно напряженная борьба. Находясь в полнейшей тьме, я не имел никакого представления о том, какой природы было существо, столь внезапно напавшее на меня. Я чувствовал, что мои руки постоянно соскальзывают из-за того, что, как мне показалось, мой противник был совершенно нагим, своими острыми зубами он кусал меня за плечо, шею и грудь, я был вынужден каждую секунду защищать горло от сильных и проворных рук, которые не мог сдержать никакими усилиями, – в таких условиях мне пришлось бороться и мне потребовались все силы, умения и мужество, которые у меня были.

Наконец, после безмолвной, беспощадной и изнурительной борьбы я смог одержать верх над противником. Я прижал колено к его груди и понял, что одержал победу, после чего немного передохнул и перевел дыхание. Я слышал, как существо во тьме тяжело дышало и чувствовал неистовое биение его сердца. Оно, по-видимому, тоже изрядно устало, как и я, и это меня несколько успокаивало. Я вспомнил, что перед сном я обычно кладу под подушку большой желтый платок. Он был на месте, я вытащил его и через несколько секунд связал существу руки.

Теперь я почувствовал себя в относительной безопасности. Мне не оставалось ничего, кроме как прибавить свет и разглядеть, что представляет собой мой враг, а после разбудить соседей. Признаюсь, мною двигала гордость за то, что я не поднял тревогу раньше времени, я хотел поймать это существо в одиночку и без чужой помощи.

Ни на мгновение не ослабевая хватку, я соскочил с кровати на пол и потащил пленника за собой. Нужно было сделать пару шагов к лампе и зажечь ее, эти шаги я делал с большой осторожностью, держа существо словно в тисках. Наконец я смог дотянуться до крошечного пятнышка голубого света, указывавшего мне на местонахождение горелки. Молниеносное движение – и комнату озарил мощный поток света. Затем я повернул голову, чтобы взглянуть на пленника.

Даже не буду пытаться как-либо описать свои чувства, охватившие меня в тот момент, когда загорелся свет. По всей видимости, я завопил от ужаса, потому что меньше чем через минуту в мою комнату прибежали другие жильцы дома. Я и теперь содрогаюсь только от одной мысли об этом – я ничего не увидел! Одной рукой я крепко держал дышащую, шевелящуюся телесную форму, а другой – горло, столь же теплое и явно созданное из плоти, как и мое собственное. И все же, явно ощущая это живое существо в своей хватке, в ярком свете газового рожка я не увидел совершенно ничего! Ни единого очертания – будто оно испарилось!

По-прежнему я не могу осознать всю ситуацию, в которой тогда оказался. Не могу припомнить и детали. Воображение напрасно пытается объяснить этот жуткий парадокс.

Оно дышало. Я чувствовал его теплое дыхание на своей щеке. Оно отчаянно вырывалось. У него были руки, которые со всей силы вцепились в меня. Его кожа была такой же гладкой, как моя. Оно прижималось ко мне и было твердым, словно камень, но все же оставалось абсолютно невидимым!

Удивительно, как я не потерял сознание и не сошел с ума в тот же миг. Какой-то чудесный инстинкт, должно быть, спас меня, поскольку вместо того, чтобы ослабить хватку и отпустить ужасную загадку, в момент ужаса я обрел дополнительную силу и еще крепче схватил невидимку, чувствуя, как существо задрожало в агонии.

В этот момент во главе всех жильцов в мою комнату вошел Хэммонд. Едва только он увидел мое лицо, которое, полагаю, являло собой ужасное зрелище, он бросился ко мне, воскликнув:

– Боже мой, Гарри, что случилось?

– Хэммонд! Хэммонд! – кричал я. – Подойди сюда. Это ужас! На меня что-то напало, когда я лежал в постели. Я держу его, но не вижу! Я его не вижу!

Явно пораженный неподдельным ужасом, написанным на моем лице, Хэммонд с тревогой и изумлением сделал в мою сторону один или два шага. Со стороны остальных вошедших раздалось весьма четкое хихиканье. Этот сдерживаемый смех привел меня в ярость. Смеяться над человеком в моем положении! Это наихудшее проявление жестокости. Теперь я могу понять, отчего вид человека, яростно сражающегося, как им показалось, с воздухом и зовущего на помощь в борьбе с видением, могло показаться нелепым. Но тогда моя ярость к насмехавшейся надо мной толпе была настолько велика, что, обладай я силой, я бы поразил их насмерть.

– Хэммонд! Хэммонд! – я вновь закричал в отчаянии. – Ради бога, подойди ко мне. Я не смогу удержать это существо слишком долго. Оно сильнее меня. Помоги мне! Помоги!

– Гарри, – прошептал Хэммонд, подходя ко мне, – ты выкурил слишком много опиума.

– Клянусь, Хэммонд, мне это не привиделось, – тоже шепотом ответил я. – Разве ты не видишь, как все мое тело сотрясается, когда оно сопротивляется! Если не веришь, убедись сам. Почувствуй его – потрогай.

Хэммонд подошел ко мне и протянул руку к месту, на которое я указал. Он издал дикий крик, полный ужаса. Он почувствовал его!

Он мгновенно нашел в моей комнате длинную веревку и моментально обмотал ею незримое существо, которое я держал в своих руках.

– Гарри, – произнес он хриплым, возбужденным голосом, хоть он и сохранял присутствие духа, но был сильно взволнован. – Гарри, теперь все в порядке. Отпусти его, друг мой, если устал. Оно не сможет двинуться.

Я был абсолютно измучен и охотно ослабил хватку.

Хэммонд стоял, держа в руке концы веревки, связывавшей невидимку, а перед собой он видел лишь спутанный и переплетенный клубок, самостоятельно державшийся в воздухе. Я никогда не видел, чтобы человек был настолько охвачен благоговейным страхом. Тем не менее его лицо выражало всю храбрость и решимость, какими он обладал. Губы его, хоть и побелевшие, были твердо сжаты, и даже на первый взгляд было заметно, что он, хотя и напуганный, не потерял голову от страха.

Замешательство, охватившее жильцов дома, ставших свидетелями удивительной сцены между мной и Хэммондом, наблюдавших пантомиму связывания и борьбы с невидимкой, видевших, как я чуть не свалился с ног от изнеможения, когда мой пленник был повергнут, не поддается описанию! Слабонервные убежали из комнаты. Те немногие, кто остался, сгрудились возле двери и не могли себя заставить подойти к Хэммонду и его пленнику. И все же недоверие прорывалось сквозь их ужас. У них не хватило смелости убедиться самим, и они продолжали сомневаться. Напрасно я умолял некоторых из них подойти и удостовериться, прикоснувшись к живому существу, которое было невидимым. Они не верили, но и не решались рассеять свои сомнения. Как может твердое, живое, дышащее тело быть невидимым, спрашивали они. Мой ответ был таков. Я подал знак Хэммонду, и мы оба, борясь со страшным отвращением к невидимому существу, подняли его, связанного, и отнесли к моей кровати. Оно весило примерно как четырнадцатилетний мальчик.

– Теперь, друзья мои, – сказал я, когда мы с Хэммондом подняли невидимку над кроватью, – я дам вам бесспорное доказательство того, что перед вами находится твердое и осязаемое тело, которое вы тем не менее не видите. Внимательно следите за поверхностью постели.

Я был поражен собственной смелостью и таким спокойным отношением к этому странному происшествию; но я оправился от своего первого испуга и чувствовал своего рода научную гордость, которая преобладала над всеми остальными эмоциями.

Взгляды присутствующих немедленно обратились к моей кровати. Мы с Хэммондом по сигналу отпустили существо. Раздался глухой звук, который обычно издает постель, когда на нее ложится человек. Деревянная кровать тут же скрипнула. На подушке и на самой постели обозначилась отчетливая вмятина. Толпа, наблюдавшая за этим, со всеобщим негромким воплем выбежала из комнаты. Мы с Хэммондом остались наедине с нашей загадкой.

Какое-то время мы молчали и слушали слабое, неровное дыхание существа на кровати, наблюдая за шевелением постели, когда оно пыталось вырваться. Затем Хэммонд сказал:

– Гарри, это отвратительно.

– Да, ужасно.

– Но это можно объяснить.

– Можно объяснить? Что ты имеешь в виду? Такого не случалось с Сотворения мира. Не знаю, что тут и сказать, Хэммонд. Господь свидетель, я не сошел с ума и это не безумная фантазия!

– Давай немного поразмыслим, Гарри. Перед нами твердое тело, которое можем потрогать, но не можем увидеть. Факт настолько необычный, что поражает нас ужасом. Однако разве нет никаких аналогов этому феномену? Возьми чистое стекло. Оно осязаемо и прозрачно. Благодаря химическим примесям оно не может быть настолько прозрачным, чтобы быть невидимым. Заметь, теоретически вполне возможно изготовить настолько чистое и однородное стекло, что солнечные лучи будут проходить сквозь него, как сквозь воздух, преломляясь, но не отражаясь. Мы не видим воздух, но чувствуем его.

– Так и есть, Хэммонд, но ты говоришь о неживых формах. Стекло не дышит, воздух тоже не дышит. А у этого существа есть сердце, которое бьется, воля, которая им движет, и легкие, которые вдыхают и выдыхают воздух.

– Ты забываешь о странном феномене, о котором мы в последнее время так много слышали, – серьезно возразил доктор. – На собраниях, которые мы называем спиритическими сеансами, невидимые руки брались за руки сидевших за столом – теплые руки из плоти, в которых билась жизнь.

– Что? Значит, ты думаешь, что это существо…

– Я не знаю, что это за существо, – торжественно ответил он, – но, дай бог, с твоей помощью я выясню это.

Всю ночь мы курили трубки, бодрствовали и наблюдали за постелью, на которой ворочалось и пыхтело существо, пока окончательно не утомилось. По тихому и спокойному дыханию мы поняли, что невидимка заснул.

На следующее утро во всем доме царило волнение. Жильцы собрались на лестничной площадке перед моей комнатой, и мы с Хэммондом были в центре внимания. Нам пришлось ответить на тысячу вопросов о состоянии нашего необычного узника, поскольку никого, кроме нас самих, не удалось уговорить зайти в мою комнату.

Существо проснулось. Об этом свидетельствовало судорожное движение постельного белья, когда оно пыталось сбежать. Было что-то поистине ужасное в созерцании этих страшных корчей и мучительной борьбы за свободу, которые оставались невидимы.

Ночь напролет мы с Хэммондом ломали голову над тем, с помощью каких средств мы могли бы определить форму и общий вид невидимки. Насколько мы могли понять, проведя руками по существу, его форма и черты лица были человеческими. У него был рот; круглая, гладкая голова без волос; нос, немного возвышающийся над щеками; а руки и ноги походили на руки и ноги мальчика. Сначала мы думали положить существо на гладкую поверхность и обвести его контур мелом, как сапожники обводят контур стопы. От этого плана отказались как от бесполезного. Такой контур не дал бы ни малейшего представления о его телосложении.

Меня посетила счастливая мысль. Мы можем взять с него слепок. Это дало бы нам твердую фигуру и удовлетворило бы наше любопытство. Но как это сделать? Движения существа нарушили бы схватывание и деформировало форму. Еще одна мысль: почему бы не дать ему хлороформ? У него были органы дыхания – ведь оно дышало. Если привести его в бесчувственное состояние, то можно с ним сделать все, что мы хотели. Послали за доктором Х., и как только достопочтенный врач оправился от шока, вызванного изумлением, он дал существу хлороформ. Через три минуты мы сняли путы с тела невидимки, и лепщик усердно начал покрывать невидимую фигуру мокрой глиной. Еще через пять минут у нас был слепок, а к вечеру – приблизительная копия Загадки. Оно напоминало человека – искаженного, грубого и ужасного, но все же человека. Существо было небольшим, ростом не более четырех футов и нескольких дюймов, а мышцы на конечностях были необычайно развиты. По степени уродства его лицо превосходило все, что я когда-либо видел. Гюстав Доре, Калло или Тони Жоанно никогда не смогли бы вообразить нечто столь же ужасное. На одной из иллюстраций последнего к «Путешествию куда Вам будет угодно» есть лицо, которое несколько напоминает это существо, но все же уступает ему. Наверно, так бы мог выглядеть упырь. И судя по его виду, оно было способно питаться человеческой плотью.

Удовлетворив свое любопытство и взяв со всех в доме клятву не разглашать тайну, мы оказались перед новым вопросом: как поступить с нашей загадкой? Держать такое чудище в доме невозможно, равно как и нельзя выпустить его на волю. Признаюсь, я бы с радостью проголосовал за его уничтожение. Но кто был готов взять на себя такую ответственность? Кто возьмется за казнь этого ужасного подобия человека? День за днем мы серьезно обсуждали этот вопрос. Все жильцы съехали из дома, миссис Моффат была в отчаянии и угрожала нам с Хэммондом юридической расправой, если мы не избавимся от чудища. Мы же отвечали: «Мы можем съехать, если хотите, но мы отказываемся забирать это существо с собой. Если хотите, уберите его сами. Оно появилось в вашем доме, и ответственность лежит на вас». Ответа на это не последовало. Миссис Моффат ни за какие деньги не нашла бы человека, который хотя бы согласился приблизиться к Загадке.

Самое странное во всей этой истории заключалось в том, что мы совершенно не знали, чем обычно питается это существо. Перед ним клали любую пищу, что мы могли предложить, но оно к ней никогда не прикасалось. Было ужасно находиться рядом день за днем и видеть, как шевелится постель, слышать тяжелое дыхание и знать, что оно умирает от голода.

Прошло десять, двенадцать дней, две недели, а оно все еще жило. Однако биение сердца с каждым днем становилось все слабее и почти прекратилось. Было ясно, что невидимка умирает от голода. Пока продолжалась эта ужасная борьба за жизнь, я чувствовал себя несчастным. Я не мог спать. Каким бы ужасным ни было это существо, мне было жаль его при мысли о том, какие муки оно испытывает.

Наконец оно умерло. Однажды утром мы с Хэммондом нашли его в постели окоченевшим. Сердце перестало биться, легкие – дышать. Мы спешно закопали его в саду. Это были странные похороны: невидимый труп бросили в сырую яму. Слепок его тела я передал доктору X., который поместил его в своем музее на Десятой улице.

Поскольку я собираюсь в длительное путешествие, из которого, возможно, не вернусь, я записал рассказ об этом событии, самом необычном из всех, что мне доводилось знать.