Наступило утро. Каждый новый день Матис встречал с тревогой. Еще не было и дня, чтобы чего-то не приключилось. Особенно теперь, когда приехал писатель. Словно он заставил несчастья ускориться.

Но в этот раз все было иначе. Жгучая боль в желудке стихла за ночь. Несмотря на слабость в теле, Матис ощущал себя здоровым человеком. Это радовало.

У кровати сидела Мари. Она улыбалась. Тоже добрый знак.

– Доброе утро. Как ты себя чувствуешь?

– Гораздо лучше, – ответил Матис и понял, что за сутки его связки высохли. Голос походил на голос старика.

– Врач сказал, что, если ты будешь чувствовать себя лучше, мы можем накормить тебя бульоном и хлебом.

– Может, печеного кролика? И бутылочку красного?

Мари сурово посмотрела на брата.

– Я шучу, я еще не совсем ополоумел.

– Я рада это слышать. – Мари приложила ладонь к его лбу. Холодный. Без испарин.

– Писатель что-нибудь выяснил?

– Пока не знаю. Но все утро он ходит погруженный в свои мысли. Задает странные вопросы. Спрашивал, есть ли у нас мышеловка.

– Мышеловка? – Матис нахмурился. – У меня он спрашивал про детей.

– Про детей? Такой же вопрос он задал Антуану, когда играл с ним в шахматы.

– Интересно, он точно в своем уме? – усмехнулся Матис.

– Я ему верю. Человек он, точно, неплохой.

Мари взяла за руку брата.

– Ты отдыхай, скоро придет Франсуа и подаст обед.

– Нет. – Матис поднялся, опершись на локти. – На ногах я быстрее приду в себя. Передай Франсуа, чтобы обед накрыл в столовой и пригласил мсье Райта. Мне нужно с ним поговорить.

– Хорошо, но помни, что вино отныне для тебя под запретом.

Матис скорчил гримасу.

Мари передразнила его и улыбнулась.

Когда Мари ушла, Матис снова лег. Руки дрожали от напряжения. Мышцы слишком ослабли. Но кровать вряд ли вернет им силу.

Опираясь на отцовскую трость и передвигая свинцовые ноги, Матис спустился на первый этаж. Ему казалось, что на то, чтобы одеться, ушло не больше десяти минут. Но оказалось, что прошел час.

В столовой уже сидел Николас Райт и что-то писал в блокноте.

Франсуа подал бульон. Матис сделал глоток. Невероятно вкусно.

– Как ваше самочувствие? – Николас наблюдал за ним.

– Спасибо. Гораздо лучше.

– Вы все еще думаете, что просто перепили вина?

Матис приложил палец к губам, следом жестом ответил, что поговорит с ним, но позже.

– Чем вы планируете заняться? – спросил он, продолжая пить бульон.

– Навестить Жака. Ваша сестра сказала, что у него должны быть мышеловки.

– Вас беспокоят мыши?

– Всего одна, надеюсь ночью ее изловить. А чем же займетесь вы?

– Хочу спуститься в подвал и подготовить партию вина для мсье Обрио. Вы составите мне компанию?

– Конечно.

Матис шел впереди, попутно рассказывая о том, что подвал расширяли несколько раз, потому что запасы вина с каждым годом росли. Вот только в последнее время он стремительно пустел.

– Здесь хранится наше лучшее вино. Коллекционное. Его осталось всего три ящика. И каждая бутылка стоит дороже многих украшений.

– Вы хотели о чем-то поговорить?

Матис замолчал и проводил писателя в дальний зал. Закрыл тяжелую дубовую дверь и тихо начал говорить.

– Мне нужно вам кое-что рассказать.

– Почему здесь?

– Мне кажется, за мной здесь не следят.

– И кто же за вами следит?

– Мой отец.

Николас напрягся. Чьи-то шаги раздались над их головами. Каблуки стучали по паркету.

– Не переживайте, над нами гостиная. Возможно, это Франсуа или Антуан.

– Почему вы решили сказать об этом мне?

– Я не до конца верю в ваши методы, но мне кажется, что вы единственный, кто не сочтет меня сумасшедшим.

– Почему вы решили, что отец следит за вами?

– Я видел его.

Николас достал блокнот. Но Матис задержал его руку. Холодные пальцы впились в запястье.

– Прошу, пусть разговор останется между нами, минуя бумагу. – Матис продолжал держать руку.

– Хорошо.

– Впервые отец явился ко мне в тот вечер, когда мы говорили в моей комнате. Я видел его лишь краем глаза.

– Прошу простить меня за нескромный вопрос, но вы присутствовали на его похоронах?

– Конечно, и закрывал крышку гроба. Отец умер наверняка. Он был стар и болен. Однако является мне в молодом теле. И с того раза он приходил ко мне не раз. И все время он пытается мне что-то сказать.

– Что же? – Рука дернулась за карандашом, ледяные пальцы напомнили о договоренности.

– Не разобрать его слов. А сегодня ночью мне приснился сон. Отец стоял среди засохших виноградных кустов. Он просил помощи, но я не мог к нему подойти. Над ним кружили вороны и атаковали меня, когда я делал шаг в его сторону. А потом он обратился в туман, и птицы закружили надо мной.

– Странно. – Николас свободной рукой почесал подбородок. – Теперь вы считаете, что проклятие перешло к вам.

– Нет, в такое я все еще не верю. Тут два варианта: либо я сошел с ума, либо кто-то пытается меня довести до сумасшествия.

– И к тому же отравить.

– Может быть. Помогите мне доказать второе, чтобы в один день я не поверил в первое. Все становится куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд.

– Я все еще настаиваю на том, что вам с Мари опасно находиться в этом месте.

– У нас больше ничего нет. А то вино, что вы видите, никто не купит, потому что все считают, что оно настояно на крови. – Матис обхватил ладони писателя своими ледяными пальцами. – Я не знаю, есть ли у вас план и понимаете ли вы в том, что делаете, но, если у вас есть хоть одна возможность спасти нас и нашу репутацию, воспользуйтесь ею.

– Даю свое слово.

– Отец всегда говорил, что русские от своих слов не отказываются. Мы с Мари вам верим.

Матис взял себя в руки. Тревога исчезла с его лица, оставив неглубокие морщины на лбу и вокруг глаз. Он первым покинул подвал.

Николас достал блокнот и сделал несколько записей. И ни слова про Матиса.