Несколько человек остановилось на влажном песке терриокского пляжа у яхт-клуба.

Был теплый вечер конца августа, безлунный и беззвездный, но не было темно. На море всегда светлее, чем на суше.

Низкие волны, округленные и незлобные, едва заметно морщили морскую поверхность и с нежным плеском выбегали на плотно убитый песок.

Вдали, по ту сторону залива, из форта «Красная Горка» светил прожектор. Подобно огромному копью из ослепительных световых частиц, вонзился он своим узким концом в далекий форт, а широким раструбом уперся в небо. И там, где он соприкасался с облаками, казалось, пряталась луна; но не луна мирная, луна серенад и свиданий, а страшная, зловещая луна войны и смерти.

Да, ее не было — прежней луны недавно прошедших, но таких далеких и невозможных теперь летних вечеров, когда из этой маленькой гавани яхт-клуба, склонившись под мягким и нежным бризом, выходили белопарусные яхты, блестевшие свежим лаком своих бортов. Там, недалеко, к западу, в бухте Койвисто, застыли темные массы британских кораблей и клотиковые огоньки их стальных мачт, замирая и вспыхивая, передавали военные приказы на языке немых, а к востоку, туда, по направлению к прежнему, нашему Петербургу, — длинными туманными пятнами распластался Кронштадт с его фортами, поблескивая красновато-желтыми огнями.

Зверь залег и ждал.

И к нему люди, остановившиеся на влажном песке, должны были идти.

Их было пятеро: двое уезжавших и трое провожавших. Четверо англичан и один русский.

Все были в приподнятом, веселом настроении. Так называемый английский стиль перед серьезным геймом…

Очень требовательный стиль! Следуя ему, если гейм состоит в охоте на королевского тигра-людоеда, нужно держать себя так, будто дело идет об игре в поло на хорошо тренированных пони, а если дело идет о гребном состязании, то держать себя так, будто идешь на королевского тигра-людоеда, который уже успел порвать семнадцать туземцев.

Нынешний же гейм заключался в том, чтобы на быстроходном моторе-глиссере пройти между фортами Кронштадта № 4 и № 5, подойти к Каменному острову и принять на борт с подошедшей шлюпки некоего знатного иностранца, затем тем же путем вернуться обратно.

Для того чтобы гейм был сыгран хорошо, необходимо было не сделать ни одной ошибки в главном и не смазать в деталях.

Значит, необходимо было: не разбиться о волну на 70-километровом ходу, пройти по кратчайшему курсу, минуя подводные камни, не иметь в себя попаданий при орудийном обстреле из номерных фортов, уклониться от прожекторов, которые, несомненно, выйдут на охоту, не попасть в засаду у Каменного острова.

Таковы были задания для командира.

Ни один из цилиндров 250-сильного мотора ни на секунду не должен был выйти из строя.

Таковы были задания для механика.

Что же касается стиля игры, то он был очень прост: находящиеся на моторе должны помнить, что все это очень забавно, ново и опасно, как раз до той степени (превосходящей нормальное), чтобы заинтересовать настоящего джентльмена (a real gentlman), и потому быть в свежем и веселом настроении, не впадая в истерику экстаза.

…В отдалении, за брекватером яхт-клуба, смутно вырисовывался большой мотор защитного цвета. Своей странной формой он напоминал ящик для упаковки рояля. Его слегка покачивало, и оттуда порой доносились мощные пофыркивания машины. На воде звуки передаются сильней, чем на суше.

Двое уезжавших были: командир глиссера англичанин Август Агор и русский моряк Келлер.

Агор, человек высокого роста, еще молодой, был сух, жилист и строен. У него была маленькая головка на очень длинной шее, и эта головка вращалась удивительно свободно, как на патентованных шарнирах. В профиль он походил на хищную птицу, а спереди его голубые глаза на веснушчатом лице смотрели совсем по-детски. И голос у него был нежный, как у девушки.

Келлера знали по прежним пробегам между фортами, где он выдержал марку настоящего джентльмена, и держали себя с ним просто, но некоторая неловкость не покидала его. Он все не мог приучить себя к мысли, что Терриоки уже не Россия больше и что, находясь здесь, он в гостях у финнов и ищет помощи у англичан.

Это было сумбурно, как и все, что происходило с ним уже около года с момента побега из Кронштадта. Мысль о предстоящем испытании не владела им. Он приучил себя не думать заранее о конце, а лишь о непосредственно предстоящем моменте. Сейчас надо было переехать на перевозной шлюпке на мотор, поэтому, «опустив заслонку на будущее», он думал лишь об этом маленьком переезде. Он знал, что будет думать о следующих стадиях похода в свое время. Благодаря такому методу он сохранял спокойствие и щадил нервы.

…Показалась перевозная. Так как она была очень мала, а сидели в ней уже трое, то она опустилась почти до бортов. Высадив прибывших, она приняла Агора и Келлера.

Провожавшие размахивали фуражками. Скоро их длинные и тонкие фигуры слились с темнотой ночи.

Круглая зыбь приподнимала и опять опускала маленькую шлюпку. Сильно и приятно пахло морской сыростью. Кое-где стали поблескивать звезды, но они казались слабыми точками рядом с грозным и мощным лучом прожектора.

Сразу вырисовался глиссер. Он был очень велик, футов пятидесяти в длину, широк и распластан.

Благодаря тому что у него было плоское дно, он при покачивании волны отделялся от нее с резким плеском, будто отклеивался от липкой поверхности.

Келлер смотрел на мотор с любовью. Для него этот предмет жил, как сознательное существо, умное, беспокойное, вдохновенное, подобно кровному скакуну.

Как у скакунов в жилах течет безукоризненная кровь, так и в трубах мотора был чистейший бензин, употребляющийся при хирургических операциях; как у скакуна, так и у него был свой «педигри», диплом завода, на котором была выкована, отлита, отчеканена его изумительная, безгрешная машина. Наездник, Агор, был также премирован. В его аттестате был «Викториа Кросс» (высшая английская награда) за потопление на этом самом глиссере № 7 двух немецких крейсеров своими минами.

В длинном кормовом туннеле мотора на этот раз, однако, не было мины. Мотор нужен был для сегодняшней игры лишь как средство передвижения, а не для атаки.

Перевозная стала по борту. Матрос Пейпор, маленький, в прекрасно сшитой по фигуре фланельке и белой фуражке с бантом сбоку, удивительно похожий на тех английских моряков, которых рисуют на открытках, придержался крюком за борт мотора. Влезая на него, Келлер взялся за тонкий, поддающийся нажиму руки корпус и слегка похлопал по нему рукой, как треплют по холке любимого коня.

Могучий гул мотора, внезапный и страшный, как взрыв, потряс воздух. Пейпор от неожиданности свалился на борт перевозной и рассмеялся:

— Проклятый мотор!

Это механик Джимми проворачивал машину.

Агор сразу сел в соломенное плетеное кресло рулевого поста. Он оглянулся кругом. Слева по-прежнему поблескивал своими огоньками Кронштадт, а справа, как стерегущий тигр, вытянулся на полнеба и замер луч прожектора.

— Послушайте, Келлер, если нас поймают два луча, мы не выйдем живыми из переделки.

Но Келлер не видел в этом опасности. Лишь бы не сдали цилиндры, а так — нет в мире вещи, страшной для этого быстрого мотора.

Отошла и через пять минут опять вернулась перевозная с маленьким человеком, финном-лоцманом, Каряляйненом.

Каряляйнен был особо рекомендован, как лоцман, знавший каждый камень залива. Одно обстоятельство, однако, не было принято во внимание: Каряляйнен привык к скорости парусных лодок, и на этой скорости он мог ориентироваться; при скорости же в 10 раз большей, какую давал мотор, он не мог так понимать места, как это делал 20 лет своей жизни на Финском заливе. Однако его присутствие было признано необходимым.

«Номер Семь» снялся с буйка, и течение тихонько тронуло его наискосок от берега в море.

— Вперед!

Матрос Пейпор держался еще некоторое время рядом с мотором, уцепившись за него крюком, затем Агор перешел на постоянный малый ход. Мотор рвануло, и белый верх матросской фуражки скрылся из виду.

Агор повел сначала прямо в море, чтобы отойти подальше от берега, боясь подводных камней. Минут через десять он переложил руля и взял влево к фортам, одновременно переводя телеграф на половинный ход

Это было все же 20 узлов, то есть 35 верст в час.

Нос «Номера Семь» приподнялся немного на воздух, корпус его оделся пеной, мотор задрожал от напряжения. Встречаясь с волной и взлетая, он производил звук, напоминающий шум от падения крупы на пол. Изредка звенела какая-то металлическая часть. Конь просил поводьев, и казалось, что Агор с трудом сдерживал его.

Длинные и узкие линии фортов росли как на экране кинематографа, когда аппарат подвигают к зрителю.

Но Келлеру казалось, что они идут слишком медленно. Хотелось скорее попасть в игру.

Агору, казалось, передалось нетерпение Келлера. Короткий, звенящий щелк телеграфа, и мотор рвануло от внезапного удвоения скорости. Каряляйнен упал, не удержавшись на ногах. Молоденький офицер, почти мальчик, Маршалл, стоявший на пулеметах, не удержался тоже и упал на Келлера.

Мотор мчался. Ему отдали вожжи.

По сторонам поднялись две непрерывные волны. Срываемая страшным ходом пена падала на палубу со звуком тропического ливня. Иногда «Номер Семь» совсем отделялся от воды, как брошенный рикошетом плоский камень, иногда же тяжело вдавливался в воду своей кормой, которая тогда шла в глубокой яме пляшущей и беснующейся воды.

Казалось тогда, что чья-то огромная рука тянет за собой кверху обезумевший мотор и не в силах его совсем отделить от воды. Делая прыжок, «Номер Семь» иногда попадал в углубление между волнами и тогда опускался тихо на воду, иногда же он падал на гребень волны с такой силой, что было страшно, что он разобьется и разлетится на куски.

Это был полный ход, full speed, — 40 узлов, то есть 75 километров в час. Две водяные стены стали по бортам мотора. Сквозь них ничего не было видно. Смотреть можно было лишь по носу. Туда как раз были направлены все взоры.

Навстречу оттуда, с такой же бешеной быстротой, как мчался мотор, неслись две низкие и длинные линии.

Форты № 4 и № 5.

«Номер Семь» еще прибавил ходу. Еще выше поднялись стеклянные стены по его бортам. Келлер покрылся брезентом от каскадов низвергающейся воды. Он оглянулся направо. Прожектор с «Красной Горки» по-прежнему неподвижно резал темное небо. Келлер усмехнулся: опасения Агора не оправдывались.

…Что-то новое появилось слева, по борту «Номера Семь». В сгустившейся темноте ночи запрыгали по воде яркие, ласковые солнца. Они заигрывали с мотором, кружились вокруг него, порой проскальзывали перед ним, подымались над ним и вдруг взвились прямо кверху и уперлись в небо.

Выровнявшись в одну безупречную прямую, ласковые солнца образовали сплошную линию; эта узкая линия расширилась и вылилась в могучий ослепительный конус.

Это был прожектор с «Лисьего носа».

Одним движением он упал сверху, как борзая на волка, на мчавшийся мотор, и в этот миг мириады ослепительных солнц прорезали левую водяную стену, несшуюся рядом с «Номером Семь». Каждая брызга падающего на палубу каскада воды была пронизана электрическим лучом, преломляющимся в радугу.

Весь левый борт мотора был во власти радужной ткани. Все, кто были на «Номере Семь», застыли в ожидании.

Агор быстро переложил руля и, не меняя хода, помчался по веерообразной линии вдоль номерных фортов.

Тяжкий, низкий и напряженный гул, похожий на удар по гигантскому барабану, пронесся по воздуху. Извилистая зеленовато-золотая линия сверкнула над поверхностью воды; навстречу ей вырвалась другая, и обе скрестились в воздухе… И опять два грома.

Начинался обстрел со стороны номерных фортов.

Агор на момент оторвался от луча.

Казалось, что машина стонала от напряжения, но в частой смене ударов клапанов ее цилиндров не было заметно изменения. Так же четко отбивали они такт, так же чиста была симфония шума бешено работавшей машины.

Прошло много времени. Может быть, однако, лишь минута, может быть, и секунда только. Келлер с болезненной отчетливостью видел прожектор. Луч нервничал, был обеспокоен тем, что потерял противника. Гигантским радиусом в десятки километров шарил он по водной поверхности, не находил и резал мирную воду, обжигая ее своим светом.

Один раз он быстро задел «Номер Семь», но не заметил его и умчался дальше. И все, кто находился на моторе, закрылись руками, как страус закрывает голову крылом.

Описав огромный круг, Агор опять вернулся на прежний курс — туда, в узкое пространство между фортами № 4 и № 5. Они были уже недалеко. Ясно видны были каменные громады, и порой в просвете между ними прорезывались, как робкие звездочки, огоньки далекого Петербурга.

И опять, так же неожиданно, как и в первый раз, упал сверху и крепко впился луч с правого борта и сейчас же за ним — другой, с левого.

Новый луч был с форта Обручева.

Уже две борзые впились в волка и крепко держали его. Напрасно Агор менял курсы, один за другим, напрасно сбавлял и внезапно увеличивал ход — он не мог вырваться.

Ослепленные лучами, пронизывавшими насквозь, одурманенные грохотом машины, пять человек на «Номере Семь» потеряли рассудок. Страха не было, было торжество грядущей смерти, которой покорялись обреченные.

Линия фортов опоясалась сплошными молниями, и грохот обстрела сливался в сплошной гул. Они мчались по огненному каскаду в темную пропасть. Курс был потерян, и единственное, о чем молилась душа, — это вырваться из ослепительного света.

Когда к травле присоединился и третий прожектор, с «Красной Горки», сидевшим на «Номере Семь» было уже безразлично. Человеческий организм не мог больше восприять.

Из общего хаоса и сумбура в мозгу Келлера неожиданно формулировалась простая мысль: почему Агор не поворачивает обратно к Финляндии, ведь шансов на прорыв между фортами нет никаких. Он сам себе ответил на этот вопрос: Агор хочет выиграть гейм при сверхчеловеческих условиях. И тут же вырисовывалась и вторая мысль: «Я начинаю думать, значит, я существую и выхожу из светового шока».

…Грохот никогда в жизни не слышанной силы прервал ход его мыслей. Все три луча умчались дальше со скоростью, с которой они только что следовали за мотором. Все слетели с ног. Нос «Номера Семь» слабо покачивался на воде, на легкой ее зыби. Мотор стоял на месте.

На небе был обычный мирный свет звезд; вдали слабо вырисовывались какие-то огоньки.

Кто-то расплакался, странно так, будто собака завыла.

И опять все стихло.

И тогда Келлер ясно ощутил, что его телу чего-то не хватает, не хватает какого-то сопротивления, давления, что из-за разницы напряжения его внутренней силы и полного покоя вовне у него сейчас порвется грудь, что нужно сделать страшные усилия, чтобы что-то не вырвалось из нее. Он сделал эти усилия и не выпустил из груди того, что рвалось.

Рвались наружу рыдания. Его воля подавила душевную слабость.

Сердце сильно билось. Он несколько раз глубоко взял воздух и расправил затекшие члены. Он оглянулся. Корма «Номера Семь» была странно приподнята. Келлер перебрался на нее и увидел, что самым своим краем она на чем-то сидела. Упершись крюком, он легко ее столкнул. Мотор весь сошел на воду.

Они сидели на ряжах Большого Кронштадтского рейда. Мотор взял барьер, но зацепился за него кормой.

Келлер стал присматриваться к огням. Слева были видны огни форта Александра, прямо по носу — Кронштадта, а справа, уже на южном берегу залива, — огни Ораниенбаума. Еще подальше, направо — станции «Спасательной».

Ослепленные прожекторами, беспрерывно меняя курс в этом пожаре электрических солнц, они промчались между фортом Обручева и Толбухиным маяком, обойдя остров Котлин с южной стороны.

…Теперь они были на Большом Кронштадтском рейде.

Течи пока не было, и «Номер Семь» держался над водой на прежнем уровне. Разбита была та часть кормы, которая глубоко уходила в воду при полном ходе. Во время покоя эта часть кормы поднялась над водой, и мотор не принимал воды. Судьба еще не открыла всех своих карт, она выбросила только одну, довольно плохую, но остальных не показывала.

Необходимо было знать, пойдет ли машина. Механик Джимми испуганным шепотом докладывал из глубины машинного отделения, что со стартера запустить мотор нельзя.

Оставалось пустить вручную 250-сильный мотор. Все, кто был на нем, перепробовали перевести на себя толстый стальной стержень, но мотор безмолвствовал. Еще недавно он рычал так могуче, что крик в ухо едва был слышен; теперь он был нем.

От дружных усилий толстый стальной стержень согнулся. Тогда завернули в платок аккумуляторный фонарь и спустились в машину. Ее двенадцать цилиндров уже не представляли собой одного целого. По-прежнему поблескивали лакированные, никелированные и отполированные части машины, но ее тело было аккуратно расколото на две равные части.

Сердце мотора перестало биться, он был мертв. Теперь на его плавучем трупе нужно было спастись.

Огни берега едва заметно смещались.

Келлер вспомнил о слабом течении вдоль берегов, существовавшем в этой части залива. Значит, догадка о том, что они на рейде, была верна.

Англичане были очень возбуждены и считали положение безнадежным. Пощады от большевиков нечего было ожидать. Но гейм, даже неудачный, должен быть закончен красиво — так, чтобы на памяти погибших не осталось даже маленького подозрения в некорректности.

Выход был один — умереть.

— Келлер, — обратился к нему Агор, — вы русский и знаете местность, вы еще можете спастись. Вот вам спасательный пояс, на нем вы доберетесь до берега. А мы на восходе солнца взорвемся.

На каждом из глиссеров был динамитный патрон, взрывавшийся при помощи рычага. Келлер знал это.

Он задумался немного. Взорваться после всего пережитого совершенно не представлялось ему ужасным. Он знал, что то, что, со стороны глядя, называется геройством, здесь у них, во время гейма не было осознанно; никто из участвовавших в нем и не думал о том, как выглядит гейм и как его можно назвать.

Взорваться — было одним из решений вопроса, и для Келлера было ясно, что, даже не раздумывая долго, лучше избрать смерть по своей воле, чем пытки у большевиков.

Нужно было лишь сравнить преимущество этого решения перед предложенным Агором — броситься в воду и плыть на русскую сторону, приблизительно к станции «Спасательной».

У него был там знакомый карел, старик-кузнец. Но у Келлера не было о нем сведений уже несколько месяцев. Его могло уже не быть в живых. Тогда шансов на спасение на русской стороне залива у него не оставалось.

Положение затруднялось еще тем, что на нем была английская морская форма. Значит, надо было окончить гейм вместе с теми, с кем он был начат.

Решили ждать до рассвета.

Англичане тихо беседовали, собравшись у руля в кучку.

О чем они говорили? О своей далекой Англии, которую они оставили для атак на чуждый им Кронштадт, или о своих товарищах в Койвисто, которые никогда не дождутся их возвращения?

Келлер один стоял в минном туннеле, опершись рукой на мокрый и холодный борт мотора. Странное чувство не покидало его со времени появления прожектора: будто он — хищный зверь, попавший в капкан и которому прищемило лапу. Никак ее не вырвать!

Как и всегда, стрелка его аппарата была поставлена на «Не думай о будущем». В общем, он был равнодушен и спокоен.

Позади горели огни Кронштадта и форта Александра. Кронштадт вспомнился Келлеру как место, где было тягуче страшно и тоскливо. Не так давно бежал он оттуда, а теперь судьба опять привела его к нему. В одном, однако, он был уверен: он никогда больше не попадет туда.

Для этого был прекрасный капитан экипы, Агор, который уже никак не смажет конца гейма и динамитный патрон.

Страшная усталость стала овладевать им. До рассвета оставалось еще часа четыре. Можно было поспать.

«Так вот, значит, я сейчас узнаю ту прекрасную вещь, читая о которой я когда-то приходил в ужас. Последний сон осужденного перед казнью! Но ведь какая это чудная, сладкая вещь», — сказал он самому себе. Он вытянулся на мокром мате, покрывавшем палубу, натянул на себя брезент и уже готов был заснуть, когда до его слуха долетел нежный, как у девушки, голос Агора, о чем-то рассказывавшего Маршаллу и Джимми.

Келлер приподнял голову и увидел его орлиный профиль, четко вырисовывавшийся на звездном небе.

Во сне Келлер видел биллиард, на котором он играл у знакомых накануне, в Куоккале. Шары носились с безумной быстротой; с такой же быстротой мчались игроки вокруг его бортов. Женские глаза с прекрасными ресницами, недавно виденные им в Гельсингфорсе, проплыли мимо него. Несколько раз его тело вздрогнуло от нервных толчков, затем он заснул.

Когда он проснулся, было около трех часов утра. Была еще ночь, но небо стало прозрачнее и холоднее.

Келлер потянулся и оглянулся кругом.

Огни створились и собирались в одну линию.

Их несло!

Их несло, как несет неподвижное бревно, лагом (боком), неуклюже и медленно, но несло несомненно и упорно к середине пролива, прочь от Кронштадта.

По сторонам порой вскипали беляки и рассыпались со звуком сыплющейся на пол крупы. «Номер Семь» начинало заметно покачивать.

— За нас кто-то молится, Агор! — крикнул ему Келлер звонко и бодро. Агор ничего не ответил. Он не спал, был измучен и погружался в транс. Он был вне мира.

…Дул ветер, единственный, что мог их спасти, южный, прямо в Финляндию. Никто не надеялся на спасение, и оно пришло в виде свежего, баллов в пять, зюйда.

Маленький финн, лоцман Каряляйнен, беспокойно оглядывался. Он тоже только что проснулся и также увидел, что мотор уносит от Кронштадта. Его взгляд встретился с Келлером. Он улыбнулся ему и весело крикнул:

— Будет дело!

С его акцентом получилось: «Пудет телло».

…Когда через много лет Келлер вспоминал о том, что произошло, он смутно представлял себе вновь утомительные и унизительные, с точки зрения законов игры, подробности спасения: устройство плавучего якоря из опустошенных бидонов из-под бензина, парус из веревочного мата, покрывавшего палубу и поднятого на флагштоки, прилет английского аэроплана, посланного адмиралом из Койвисто на поиски пропавшего мотора и принятого сначала за большевистский, помощь со стороны финских рыбаков, встреченных в море и подошедших только после угрозы пулеметами. Все это не останавливало на себе особого внимания в потоке воспоминаний, но веселый голос лоцмана Каряляйнена: «Пудет телло, пудем живы», — звучал в его ушах через несколько лет так же ясно, как в страшную ночь перед зарей на Большом Кронштадтском рейде.