Отбывать наказание Космонавту предстояло в далеком сибирском исправительном учреждении. Впрочем, сказать «далеком» — это не сказать ничего. Учреждение находилось вдалеке от городов, сел и всех прочих признаков цивилизации. Просто-таки ничего не было из этих самых признаков, если не считать нескольких домов, в которых проживали сотрудники исправительной колонии, да еще солдатских казарм. Даже нормальной дороги, которая бы соединяла колонию с окрестным миром, и той не было. Была летняя дорога-грунтовка, по которой, если случался дождь, проехать было невозможно. Зимой эта самая дорога превращалась в зимник. В «дорогу жизни», как шутили и заключенные, и те, кто их охранял. Проехать по такой дороге можно было лишь когда ее не заметало снегом. А многоснежные метели в здешних местах были явлением самым обыкновенным.

Был, к слову говоря, еще один путь, по которому можно было добраться до колонии, — река. Серьезная это была река, могучая, по-настоящему сибирская. Рядом с колонией находился речной причал, на котором постоянно колыхались на речных волнах несколько маломерных суденышек и лодок-моторок. Правда, путешествовать по реке таким способом можно было лишь начиная с конца мая, когда окончательно таял лед, и заканчивая началом октября, когда воду сковывал молодой осенний лед. Впрочем, можно было при желании путешествовать и по замерзшей и укрытой снегом реке — на снегоходе.

Природа здесь была просто-таки изумительная. Первозданная тайга, такая же первозданная река, да и весь окрестный мир казался первозданным и почти нетронутым цивилизацией. Впрочем, радости это приносило мало — ни самим заключенным, ни тем, кто их охранял. Первым — потому, что они, как-никак, были узниками, а узнику — какая разница, где отбывать наказание? Для него хоть тайга, хоть пустыня, хоть даже Сочи — все едино. Тюрьма, как известно, она везде тюрьма. Вторым — потому что они по роду своей работы также вынуждены были находиться здесь почти постоянно. А ведь даже самые изумительные места, когда ты видишь их каждодневно, днем и ночью, летом и зимой, в конце концов приедаются просто-таки до душевной тошноты. Человек устроен так, что ему хочется разнообразия.

Но куда было деваться — хоть узникам, хоть тем, кто их охранял? Человеку хочется разнообразия, а жизнь большей частью подсовывает ему совсем обратное — однообразие. А почему оно так — поди пойми. У жизни свои собственные законы, в которых разобраться непросто при всем старании и желании.

Вот в такое-то место и угодил Космонавт на все двадцать лет. Это был долгий срок, можно сказать, почти пожизненный. Потому что попробуй-ка его отмотай! Зона — это тебе не курорт, здесь не пошикуешь. В зоне никто не строит планы не то что на двадцать лет вперед, но даже на двадцать дней. Здесь может случиться все что угодно: внезапная болезнь, внезапная смерть… В зоне, несмотря на кажущееся однообразие, все происходит неожиданно, внезапно, и почти всякий раз такая внезапность таит в себе самые неприятные сюрпризы вплоть до погибели. Только что ты был жив, и вот — тебя уже нет на этом свете. А отчего ты умер — от чьего-то ножа, от пули охранника, от душевной тоски по утерянной свободе или по какой-то другой причине — это уже несущественные частности. Мертвому все равно, от чего он умер.

Да и потом. Даже если ты дотянешь до конца срока живым — много ли с того толку? Сейчас Космонавту тридцать пять лет. А если добавить сюда еще двадцать, то будет пятьдесят пять. Пятьдесят пять лет! Это же старость, конец жизни, вот что это такое! Кому ты будешь нужен в пятьдесят пять лет, как ты будешь выживать, оказавшись в таком-то возрасте на свободе? Как и в какую сторону изменится за это время жизнь? Как ты будешь к ней приспосабливаться, оказавшись на свободе? Кому ты там будешь нужен? Вот ведь — никакая женщина на тебя и не взглянет, потому что за эти двадцать лет ты утратишь весь свой шарм, все свое мужское обаяние, всю свою наглость, которые так тебе помогали, когда ты, тридцатипятилетний, находился на свободе. Кому ты будешь нужен на свободе в пятьдесят пять лет? Да и сама свобода в этом возрасте тебе будет не нужна. Потому что не будет никакого смысла в такой свободе.

Но ведь и это еще не все. Еще ты можешь и вовсе не выйти на свободу — даже в пятьдесят пять лет. Запросто может случиться такое, что ты к своим двадцати годам прибавишь новый срок лет этак в десять, а то, может, и больше. Что-то с кем-то ты не поделил, с кем-то вступил в кровавые разногласия, от кого-то отмахнулся, кого-то пришлось тебе вразумить — да мало ли! Все может случиться, на то она и зона. И вот тебе — новый, дополнительный срок. И что тогда? А тогда ты так и умрешь за колючей проволокой. Тогда случится безрадостный итог твоей жизни. И ладно бы у тебя в запасе была еще одна жизнь — так ведь нет! Вот то-то и оно…

Рассчитывать на то, что выйдешь раньше уготованного тебе срока, тоже не приходится. Безнадежное это дело — уповать на такой счастливый случай. Да, первые два раза Космонавту, можно сказать, повезло. Оба раза он вышел на свободу досрочно. Один раз по амнистии, другой раз — благодаря усилиям адвоката. И вот — третья отсидка. И уж это такая отсидка, что не поможет никакой адвокат. И рассчитывать на какую-нибудь шальную амнистию тоже не приходится. Похищение и убийство известной персоны — это не тот случай, когда можно полагаться на амнистию или, скажем, на какой-нибудь иной счастливый случай. Тут, пожалуй, придется отсидеть по полной, а, может, и того больше. И выйти на свободу дряхлым, никому не нужным старцем. Если вообще выйдешь…

И что же остается при таком-то безрадостном раскладе? Только одно — покинуть зону по собственному желанию. Иначе говоря — бежать. Да, бежать. Никакого другого выхода не остается. Бежать, добраться до Москвы, а уж затеряться в Москве — нет ничего проще. Москва — большой город, и в нем много одиноких сострадательных женщин. Какая-нибудь да приютит Космонавта. И приютит, и накормит, и обогреет. Уж он уговорит эту дамочку! А то, глядишь, и не одну. Там будет видно. На свободе всегда виднее. Ведь что такое свобода? Свобода — это много самых разных путей и дорог, выбирай любую. А где много дорог, там много и возможностей.

И Космонавт стал готовиться к побегу. Он стал готовиться к побегу едва ли не в первый же день своего пребывания на зоне. Конечно, никому о своих намерениях он до поры до времени не говорил — такие разговоры были бы непростительной глупостью. Мало ли на кого можно нарваться? Народ на зоне — он разный…

Он изучал обстановку. Присматривался, прислушивался, делал выводы… Конечно, заводил нужные знакомства среди таких же, как он сам, заключенных. Строил планы побега, по самым разным причинам их отметал, перечеркивал, строил другие… И при всем при этом он старался казаться равнодушным, даже — безучастным. Этакий пришибленный свалившимся на него горем сиделец, который только и старается, чтобы прожить день до вечера. Он был уверен, что это у него получалось — как-никак он и впрямь был неплохим психологом. Но вскоре оказалось, что в лагере, помимо него, есть и другие психологи — ничуть не хуже. А то, может, и лучше.

Первым таким психологом оказался лагерный оперуполномоченный — по-лагерному кум. Однажды он вызвал Космонавта к себе. Лагерный опер был человеком средних лет, в звании майора, с внимательным и вместе с тем неуловимым взглядом и таким же непонятным выражением лица. Лицо у него было несколько измятым, с глубокими горькими складками и таким выражением, будто он знал все на свете, и то, что он знал, изрядно ему приелось. Приелось — но в силу обстоятельств он вынужден терпеть свои знания и относиться к ним с философским равнодушием.

«Пьет он, что ли? — невольно подумал Космонавт. — Ну да какая мне разница? Пускай пьет, если хочет… В такой-то глуши и при такой работе — отчего и не запить?»

— Вот, — сказал оперуполномоченный и надолго замолчал. Смотрел он при этом на Космонавта или не смотрел, было непонятно — взгляд его по-прежнему оставался неуловимым. — Значит, ты и есть Эдуард Космынин. Космонавт… Вымогатель, убийца, грабитель, и при этом — дамский любимец. Ну, насчет убийства, грабежей и вымогательства мне все ясно. Много вас тут таких… И все, можно сказать, на одно лицо. Тоска и скука, одним словом. А вот что ты мне скажи. Расскажи-ка ты мне о своих успехах у женщин! Вот как так получается, что ты для них — просто-таки подарок судьбы? На что ты их ловишь, на какую приманку? Вот о чем ты мне поведай…

— А вам — зачем? — спросил Космонавт. — Неужто вы в этом плане испытываете затруднения?

— Хороший вопрос, — усмехнулся опер. — Смелый вопрос… Даже дерзкий. И, можно сказать, оскорбительный. Не боишься задавать такие вопросы?

— А чего бояться? — усмехнулся Космонавт. — Больше сроку мне за него не добавят, и дальше этого лагеря не сошлют.

— Это правильно, — согласился опер. — Не добавят и не сошлют. Но ведь и в лагере можно жить по-разному. Ты-то — каторжанин опытный, по третьему разу. Значит, должен знать, как оно бывает.

— Знаю, — еще раз усмехнулся Космонавт. — И что? Вы хотите, чтобы я открыл лагерные курсы по соблазнению женского пола? Могу и открыть, если пожелаете…

— Сдались мне твои курсы. — Опер усмехнулся в ответ. — Тут и соблазнять-то некого… Я тебе толкую о другом. Вот ты в лагере уже третий месяц. Это серьезный срок. Время здесь течет совсем по-другому, чем на воле. Что на воле день, то здесь, можно сказать, месяц… Неужто не знаешь.

— Знаю, — ответил Космонавт. — И что?

— И чем же ты все это время занимался? — спросил опер и выстрелил в Космонавта коротким внимательным взглядом.

— Тем же, чем и все прочие, — ответил Космонавт. — Подъем, работа, отбой… Чем еще тут можно заниматься?

— Подъем, отбой, работа… Кажется, ты работаешь грузчиком на лесоскладе?

— Куда определили, там и работаю. У меня что же, есть выбор?

— Ну, это как сказать… Может быть, и есть. У разумного человека всегда есть выбор. Это у дурака нет выбора. А ты — человек умный. Разве не так?

На это Космонавт не ответил ничего. У него было несколько причин на то, чтобы не отвечать. Во-первых, он понимал, куда клонит опер. Опер предлагал ему тайное сотрудничество. Не напрямую, конечно, а обиняком — потому что такие вещи напрямую обычно не предлагаются. Тонкие это вещи, с далекими последствиями. Потому он и не отвечал. А что тут можно было ответить? Либо — да, либо — нет. И в том и в другом случае возникли бы непременные последствия, и кто знает, какими они могли быть? Так что уж лучше промолчать. Лучше сделать вид, что ты не понимаешь тонких намеков опера. А там будет видно…

А во-вторых, помимо склонения к тайному сотрудничеству, у опера явно проглядывалась и вторая цель. Что еще хотел опер от Космонавта? Для чего он затеял этот обтекаемый разговор? Конечно, на то он и опер, чтобы изъясняться двусмысленно и обтекаемо, но все же — что он хочет от Космонавта?

— Значит, подъем-отбой и работа. Тянешь, значит, арестантскую лямку день за днем, и больше ничего. Ну-ну… — сказал опер и вновь выстрелил в Космонавта коротким взглядом. — Врешь ты все, красавчик! Сидишь передо мной — и врешь. Перед опером, своим кумом! Опасное это дело — врать куму. Влекущее последствия. Не лямку ты тянешь, а присматриваешься. Ищешь пути-выходы и способы, чтобы отсюда сбежать. Разве не так? Я за тобой давно наблюдаю, так что знаю, о чем говорю…

Опер внезапно умолк, встал, подошел к окну и внимательно уставился на заоконный пейзаж — до такой степени внимательно, будто видел его впервые. Так он стоял довольно-таки долго. Затем резко обернулся, и на его губах Космонавт увидел тонкую многозначительную усмешку.

— Напрасно ты это делаешь, парень, — сказал он. — Напрасно присматриваешься и ищешь способы… Потому что нет таких способов. Отсюда не убежишь. Были, конечно, горячие головы, которые пытались это сделать, но где они, эти горячие головы? Ты этого не знаешь, а я — знаю… Да и ты о том догадываешься… Повторю — нет таких способов, чтобы сбежать отсюда. Неужто тебе этого еще не объяснили твои коллеги-арестанты? Ну, так объяснят…

И на это Космонавт ничего не сказал, потому что и тут говорить было не о чем. Убеждать опера в том, что он неправ, и сам Космонавт даже не мыслит о побеге? Или сознаться в том, что опер и впрямь его раскусил? И то и другое было бы делом наиглупейшим. А потому лучше промолчать.

— Оставь эту мысль, красавчик, — каким-то усталым тоном произнес опер. — Вредная это мысль и глупая. А главное — невыполнимая. Как отсюда можно убежать? Никак. Куда убежать? Некуда. Отсюда до ближайшего города — сто пятьдесят километров. И сплошь тайга. Пройди-ка по тайге сто пятьдесят километров, когда за тобой идут по следам. И высматривают тебя с воздуха. С вертолета, ага… Лучше быть живым в лагере, чем валяться мертвым в каком-нибудь таежном овраге. Подумай над этим. И считай наш разговор профилактическим. Единственным в своем роде. Больше таких разговоров у нас с тобой не будет. Будут другие разговоры, но лучше — не надо. Потому что плохие это будут разговоры. Плохие — для тебя. Ты меня понял?

— Понял, — вынужден был ответить Космонавт.

— А тогда ступай. Да, и подумай насчет первой части нашего разговора. Это — перспективный разговор. Выгодный для тебя. Двадцать лет — это, как-никак, срок. Не каждому дано протянуть такой срок в здешнем лагере. Дураки не протянут. А умные могут и дождаться звоночка…

* * *

Вынес ли что-то Космонавт из этого разговора? Да, вынес. Во-первых, он понял, что его потайные намерения насчет побега известны оперу. Ну, а коль известны оперу, то, значит, и всем другим. В том числе и охране, которая, в случае чего, пристрелит его, не задумываясь — даже если на то и не будет реального повода, даже если такой повод охране лишь померещится. Ну, а что тут такого удивительного и непостижимого? Заключенный Эдуард Космынин, он же Космонавт, — лицо, склонное к побегу. Стало быть, побег он может совершить в любое время и при любых обстоятельствах. В таких по уставу положено стрелять при малейшем подозрении…

И что же из всего этого проистекает? А проистекает то, что Космонавту все равно надо бежать. Да, бежать — и чем скорее, тем лучше. Тут в расчет вступали соображения тонкого психологического порядка. Ведь как должен повести себя любой заключенный, которого заподозрили в намерении сбежать и официально предупредили о последствиях? По идее, он должен затихнуть, забиться в нору и какое-то время даже не помышлять ни о каком побеге. Он должен казаться тише воды и ниже травы — потому что любое его непредсказуемое, резкое действие обязательно будет расценено как попытка к побегу. Как говорится, со всеми вытекающими отсюда печальными последствиями…

Но есть здесь и другой путь. Да, он есть! Нужно бежать как можно скорее, просто-таки немедленно! Никто думать не станет, что заключенный, которого уличили в намерении сбежать, не затихнет, не забьется в нору, а поступит наоборот! То есть сбежит. Такое дело, по мнению Космонавта, никак не укладывалось в традиционные психологические рамки. Оно никак не укладывалось в традиционные рассуждения того же опера — можно сказать и так. Уж чего-чего, а подобной прыти и подобной наглости ни сам опер, ни кто-то другой никак ожидать не будет. Что ж, тем лучше. В этом-то и заключаются психологические соображения тонкого порядка.

Впрочем, психология психологией, однако же просто так, играючи, из лагеря все равно не убежишь. Здесь, как ни крути, а надобен план побега. А еще лучше — подходящий случай. Случай — он всегда лучше, чем план, даже самый обдуманный и надежный. Случай — это неожиданность, а где неожиданность, там и потаенность. То есть никто (ну, или почти никто) не будет знать о твоем побеге. Здесь арифметика самая простая. Чем меньше людей знают о побеге, чем меньше народу так или иначе в побег вовлечено, тем, по идее, побег должен быть удачнее. Нет, что ни говори, а случай — это гораздо надежнее, чем план. Надо только найти такой случай, наткнуться на него, не упустить и при этом понять, что вот — он и есть, этот самый случай.

И вскоре такой случай Космонавту представился. По крайней мере, сам Космонавт решил, что вот он, случай… А произошло вот что. Ночью случилась буря. Это была шальная, мощная, беспощадная буря, и она, как водится, наделала много бед. В том числе разметала лагерный причал и частью унесла вниз по реке, а частью выбросила на берег грузовые суденышки и моторные лодки. Необходимо было срочно привести причал в порядок, собрать уцелевшие суденышки, отремонтировать их, надежно привязать к береговым столбам… Для этой цели, когда буря утихла, на причал была отправлена ремонтно-спасательная бригада заключенных, в число которых попал и Космонавт. Разумеется, с заключенными отправился и вооруженный конвой.

Причал и впрямь представлял собой печальное зрелище. По сути, его нужно было восстанавливать заново. Но, конечно, это обстоятельство самих заключенных не обеспокоило ничуть: они были людьми подневольными, и их не волновала ночная беда, которую причинила стихия. Велят им восстановить причал — что ж, они его восстановят. Велят собственными руками его разрушить — так же бестрепетно разрушат. Ну, а что? Срок идет, и какая разница, в каких трудах и заботах он идет? Главное, чтобы он шел.

А вот Космонавт при виде разрушенного причала испытал совсем другое чувство. Он вдруг узрел во всем этом стихийном беспорядке шанс. Иначе говоря, тот самый, столь желанный, случай. Случай, который при умелом распоряжении им поможет сбежать. Конечно, Космонавт, как мог, постарался скрыть волнение за напускным арестантским равнодушием. Но при этом он наблюдал, замечал, делал выводы.

И выводы эти, по его мнению, были весьма обнадеживающими. Перспективными, иначе говоря. В самом деле, на причале царил невообразимый кавардак. Часть бревен, ранее составлявшая причал, валялась в беспорядке на берегу, другие бревна, прибитые водой к берегу, нужно было извлекать из воды. То же самое касалось и грузовых суденышек, и лодок-моторок.

Именно на суденышки и лодки и возлагал свои авантюрные надежды Космонавт. По всем приметам выходило, что большинство суденышек повреждены настолько, что ни о каком плавании на них и речи быть не может. И это было хорошо, это было просто-таки замечательно. Потому что, логически рассуждая, среди разбитых ветром плавсредств обязательно должно было отыскаться хотя бы одно уцелевшее суденышко. На котором можно было плыть. Вернее сказать, уплыть. А еще вернее — сбежать. Выбрал удобный случай, пробрался в суденышко, завел мотор, и ходу! А догонять-то не на чем, все прочие лодки и катера разбиты бурей! И по берегу в погоню тоже не бросишься, потому что невозможно кого-то догонять бегом по берегу. Дорог вдоль берега никаких, сами берега заболоченные, в непроходимых оврагах. Побегай-ка по таким берегам…

Конечно, по лодке будут стрелять — ну, так что же с того? Стрелять — еще не означает попасть. Если, скажем, направиться на лодке к противоположному берегу, то и вовсе будет замечательно. До противоположного берега — добрых полтора километра, и попробуй-ка поразить цель на таком расстоянии! К тому же неподалеку река делает крутой изгиб, и если успеть дотянуть до того изгиба, то тут-то и вовсе не о чем будет бояться.

Главное — сгоряча не перепутать направления и плыть не вниз, а вверх по течению. Внизу делать нечего, там никаких городов и деревень, там — погибель. Вся цивилизация находится вверх по течению — Космонавт это знал. И все, что ему остается, — это успеть добраться до ближайшего городка. А там он будет в безопасности, там пускай его поищут. Его будут искать, а он в это время будет нежиться у какой-нибудь бабенки, которую подцепит по ходу действия. Словом, здесь будет все, как обычно, как к тому Космонавт привык, будучи на свободе.

Главное — найти подходящую лодку. Целую, с исправным мотором, с запасом горючего. Конечно, дело это не такое и простое, но если действовать хитро и скрытно, то почему бы такому делу и не быть? Конечно, все это было весьма рискованной авантюрой, и Космонавт это прекрасно понимал. Но, с другой стороны, разве возможен побег из мест заключения без авантюры? Всякий такой побег — это в той или иной мере авантюра. В таком деле без авантюры нельзя… Ну и, конечно, еще нужна удача. Нужен фарт.

Следующий шаг — незаметно для конвоиров к той лодке подобраться, так же незаметно забраться в саму лодку, завести мотор… И рвануть к противоположному берегу, а дальше вдоль берега, за недалекий речной изгиб. Пока конвоиры, да и вообще кто-либо сообразит, в чем дело, Космонавт будет уже далеко, он будет вне досягаемости. Лодкой он управлять умеет, а все остальное — дело случая и удачи.

Космонавт верил в свою удачу, верил в самого себя, верил в то, что все в итоге закончится для него благополучно. Главное — найти подходящую лодку, а это, если разобраться, не так и сложно. И по берегу, и неподалеку в воде было много лодок и грузовых суденышек — штук двадцать, если не больше. Не все же их растрепала буря, наверняка хоть одно такое суденышко должно быть исправным. Итак…

Неизвестно, что могло произойти дальше. Вполне возможно, что Космонавту и впрямь удался бы его отчаянный, предельно авантюрный план. Но все случилось совсем по-другому, причем так, как Космонавт и предположить не мог.

— Притормози-ка, землячок, — вдруг услышал он рядом с собой чей-то тихий голос, почти шепот. — Я говорю — притормози. Некуда тебе спешить…

Космонавт в недоумении повернул голову. Рядом с ним стоял один из заключенных. Этот заключенный безучастно смотрел куда-то вдаль, старательно делая вид, что не обращает на Космонавта никакого внимания. Но это именно он произнес неожиданные слова, больше было некому. Никого больше поблизости не было, только Космонавт и этот незнакомый ему заключенный.

— Ты меня хорошо услышал? — почти не разжимая губ, повторил заключенный. — Я сказал тебе — нажми на тормоза. Не суетись.

— Ты это мне? — уточнил Космонавт.

— Тебе, — ответил заключенный.

— Что тебе нужно? — спросил Космонавт.

— Мне нужно, чтобы ты не суетился, — сказал заключенный. — Чтобы ты выбросил из башки свои намерения и планы. Нам всем это нужно. Всем бродягам, которые сейчас толкутся на пристани. Ты меня понял?

— Нет, не понял, — нетерпеливо произнес Космонавт и попытался отойти от незнакомого ему заключенного, но тот цепко и при этом незаметно для конвоиров ухватил его за рукав.

— Не торопись, землячок! — свистящим шепотом произнес заключенный. — Я не все еще сказал…

— Ну, так говори, — скривился Космонавт. — И желательно без загадок и предисловий.

— Не надо употреблять таких слов, — сказал заключенный. — Загадки и предисловия… Это — не наши слова, не бродяжьи. За них и спросить могут. Или не знаешь?

— Что тебе нужно? — повторил вопрос Космонавт.

— Нам, а не мне одному, — сказал заключенный. — Я сказал — всем нам, кто сейчас на пристани.

— Ну, вам… И что?

— Нам нужно, чтобы ты перестал зыркать по сторонам, — сказал заключенный. — Знаю, для чего ты зыркаешь. Догадываюсь… Ты высматриваешь подходящую лодчонку, чтобы дать на ней деру. Разве не так?

— Нет, не так, — на всякий случай сказал Космонавт. Ничего другого он сейчас и сказать не мог. Не сознаваться же ему в том, что он и впрямь высматривает лодчонку, чтобы на ней сбежать! Мало ли для чего затеял разговор этот незнакомый заключенный, мало ли кто он такой на самом деле!

— Так, землячок, так! Все так и есть! — едва заметно ухмыльнулся заключенный. — Меня в таких делах не проведешь. Вижу — высматриваешь.

— Это не твое дело! — резко ответил Космонавт. — Высматриваю, не высматриваю… Даже если и высматриваю — что с того? Тебя с собой я звать не собираюсь! Или, может, ты хочешь мне помешать? Может, хочешь на меня донести? Ну, попробуй… Есть правила, которые не должен нарушать ни один бродяга. Одно из таких правил — не мешать побегу другого бродяги. Или ты этого не знаешь?

Космонавт решил играть в открытую, что называется, идти ва-банк. Ну, а что еще ему оставалось делать в такой ситуации? Он понимал, что вряд ли этот незнакомый ему заключенный собирается на него доносить. Если бы собирался, то для чего было затевать этот разговор? Донос — дело тайное. Значит, ему нужно что-то другое. И коль так, то риск от этого разговора для Космонавта невелик.

— Знаю я правила, — сказал заключенный. — А вот ты, видать, их знаешь не слишком. Подучить тебе их надо бы на досуге…

— Это ты о чем? — глянул на заключенного Космонавт.

— Не надо на меня так смотреть, — прошипел заключенный. — Смотри куда-нибудь в сторону — будто ты не обращаешь на меня внимания. А то ненароком конвой заметит нашу милую беседу… А я еще не все сказал.

— Ну, так говори. И покороче.

— Побег, конечно, дело хорошее, — сказал заключенный. — Святое, можно сказать, дело… Ну-ка, прихватим вот это бревнышко, отнесем его поближе к береговой линии. По пути и договорим…

Они ухватили мокрое, скользкое бревно, выброшенное ночной бурей на берег, и поволокли его к реке. Со стороны все должно было выглядеть так, будто оба они исправно трудятся, и никакого разговора промеж них нет. А если и есть, то так — одни лишь вспомогательные глаголы и междометия: бери, не урони, ух, ах…

— Вот представь, заскочил ты в лодчонку и рванул вдоль или поперек по реке, — сказал заключенный. — Как по мне, то такой твой план — дело почти безнадежное. Но, конечно, это дело твое…

— Вот именно — мое, — сказал Космонавт.

— Твое — да не совсем, — не согласился заключенный. — В том-то вся беда… Получается так, что наше это дело, всеобщее. Всех бродяг, которые сейчас на пристани.

— Это почему же? Вы-то тут при чем? Побегу я, а не вы.

— Это правильно, побежишь ты… Ну-ка, остановись, я половчее прихвачу это проклятое бревно! Скользкое, зараза! Так и ноги отдавить недолго! Да, побежишь ты, а не все мы. Ты, значит, побежишь, а конвой начнет по тебе стрелять. Такой, понимаешь, у них устав — стрелять вдогонку тому, кто от них бежит.

— Знаю, — сказал Космонавт. — И что? По мне будут стрелять, а не по вам.

— Получается так, что и по нам тоже, — сказал заключенный. — Пуля — она дура. Особенно та, которая таится в автоматах конвоиров. У них там какие-то особенные пули — дурные сверх всякой меры. А дурная пуля не разбирает, куда ей лететь. В тебя или в нас — ей все едино. Такие вот дела… Будут стрелять в тебя, а, чего доброго, попадут в нас. Тем более — устав. А вдруг твоя веселая затея — это массовый побег? Ты, значит, побежал в одну сторону, а мы, глядишь, вот-вот рванем в другую… Могут ли конвоиры вообразить такое? Могут, красавчик, еще как могут. И что тогда? А тогда начнут палить по нам. Хотя бы потому, что мы ближе. Ну?

Такого поворота Космонавт не ожидал. Ему и в голову не могло прийти ничего подобного, он был сосредоточен лишь на самом себе, на своих намерениях. А тут вот оно как. Действительно… Хотя, с другой стороны, какое ему дело, в кого станут стрелять конвоиры? Здесь главное — спастись самому, а все остальное не имеет значения. Вслух ничего такого Космонавт не сказал, лишь подумал, но, видать, подумал он это слишком громко. Так громко, что его собеседник услышал его мысли. Ну, или, может, просто догадался, о чем Космонавт подумал.

— Вот потому мы и не позволим тебе бежать, — сказал он. — Мы, бродяги, не позволим. Нам-то ради чего подставляться под пули? Твоя свобода — не наша свобода. Придумай себе какой-нибудь другой способ. Ты понял, о чем я толкую?

— Донесете, что ли? — криво ухмыльнулся Космонавт.

— Зачем же? Есть и другие способы, за которые никто нас не спросит. Например, ты можешь ненароком свалиться в воду, а сверху тебя придавит бревнышко вроде того, которое мы сейчас с тобой тащим. Обычное дело. Несчастный случай, и ничего больше. Никто ничего не докажет… Ну, так как? Убедил я тебя? Ты все понял?

— Понял, — вынужден был сказать Космонавт. Ну, а что еще он мог сказать?

— Вот и хорошо, — сказал заключенный. — Коль понял, то, значит, еще поживешь.

И это были не просто слова, это была отмена смертного приговора Космонавту.