Отметим наличие, по нашему мнению, трех главных направлений в развитии исторической мысли в сфере древнерусского государствогенеза.

Первое направление: сохранение и развитие «концептуального» подхода, причем как с преобладанием «индуктивных» методик (при привлечении и методологии, и понятийного аппарата политической/социокультурной антропологии), так и «дедуктивных» — с помощью подведения под готовую теорию новых доказательств и фактов. Условно это направление, по цели исследований, можно назвать также «структурно-процессуальным».

Второе направление: «этногенетическое», в котором также можно выделить два подхода. Первый — традиционный, когда дается максимально широкий критический (или даже «гипер-критический») обзор предшествующих теорий, а затем выдвигается новая теория (чаще «новая» — хорошо забытая старая) происхождения «руси». Второй связан либо с попыткой введения в оборот ранее не использовавшихся для этих целей источников, либо с анализом известных источников с помощью новых методик (компаративистских, статистико-комбинаторных).

Третье направление: конкретно-историческое, источниковедческое, с ограниченным кругом выводов, где процесс исследования, развития методологии источниковедения является самоцелью и базой для дальнейших исследований.

Во всех трех направлениях идеологический аспект присутствует в силу того, что они неизбежно имеют дело с письменной или устной традицией, отраженной в источниках. Однако если, например, в третьем направлении развитие представлений о власти, идеальном правителе и происхождении народа является самоцелью, то в первом и во втором это отправной пункт для социополитических или этногенетических реконструкций (или, максимум, входит в структуру власти как форма ее идеологического обоснования, легитимации).

В итоге грани между направлениями могут быть достаточно прозрачными, так как сторонники той или иной «концепции» используют в исследованиях конкретные источники и методы, а также имеют обычно и свою точку зрения на этногенез «руси», хотя и не считают его главной целью, проблемой и предметом изучения. Кроме того, практически все исследования объединены таким «модным» в XXI в. и действительно перспективным направлением (или «подходом», «методологией»), как компаративизм. Правда, некоторые исследования подходят к нему системно и органично, а некоторые чисто формально, поверхностно. Это можно отнести и к понятийно-терминологическому аппарату такой науки (или междисциплинарного направления, если применять его к конкретной истории), как политическая (социокультурная) антропология. В некоторых случаях она используется в качестве методологической основы, системно и последовательно, в других — выборочно, эпизодически, так сказать, на поверхностном, «терминологическом» уровне.

Тем не менее по целям исследования тех или иных авторов конкретные работы или группы работ (сборники) можно отнести к одному из трех преобладающих направлений, в рамках которых мы и представим их краткий обзор.

В составе первого («концептуального») развития историографии древнерусского государствогенеза за последние годы не возникло ни одной новой теории. Продолжали разрабатываться (в том числе новыми авторами и с использованием новых подходов и методик) три основные теории, возникшие ранее.

Теория первая. Создатель концепции «дружинности» А.А. Горский несколько трансформировал ее в сторону «смягчения», указывая на то, что хотя правящая элита на Руси практически с VI–VIII вв. и до XII в. состояла исключительно из дружины (при этом отрицается «народовластие» и наличие власти у «земского боярства»), но вводить термин «дружинное государство» не следует. При этом, как уже говорилось выше, он критикует за излишнюю, как он считает, категоричность и однозначность в этом вопросе Е.А. Мельникову, Н.Ф. Котляра и автора этих строк. Исследователь абсолютно прав, когда утверждает, что характер государства определяется не только «типом организации в нем элитного слоя», но комплексом признаков. В то же время технически невозможно каждый раз вместо названия формы государственности, пускай и условного, приводить полный список ее характеристик. Да и сам А.А. Горский иного, но также короткого названия не предлагает.

Парадоксально, но аналогичный тип критики не только термина, но и идеи «дружинного государства» прозвучал ранее и со стороны сторонников концепции «общинного государства». Бесспорно, что «дружинное государство» даже близко не является универсальной формой не только «ранней», но и ей предшествующей варварской государственности. Оно вовсе не эквивалент «военного» («германского», по Ф. Энгельсу) пути политогенеза и в понятийном аспекте гораздо уже последнего (Пузанов, 1996. С. 161)[66]. Впрочем, эта группа историков, как бы при взгляде со стороны, самого А. А. Горского к противникам данной идеи отнюдь не относит. Также сближает позиции сторонников этих двух, по сути взаимоисключающих, концепций («дружинной» и «общинной») общее отрицательное отношение к «имперской» идее применительно к Киевской Руси. Идея эта, как указывает В. В. Пузанов, была предложена Е.А. Мельниковой (или параллельно с ней В.П. Даркевичем в 1994 г., вслед за К. Марксом) и активно постулируется в нашей монографии. Впрочем, здесь, как и в случае с «дружинным государством», оппоненты нанесли удар не по первоисточнику идеи (нельзя же, в самом деле, считать за таковую случайную, хотя и красиво звучащую фразу К. Маркса — «империя Рюриковичей»). Но первоисточник (для славян) — это работы В.Д. Королюка еще начала 70-х гг. XX в., который считал создание многонациональных и многоукладных «империй» почти обязательным, четвертым этапом развития «славянской государственности» (пример — Великая Моравия при Святополке, державы Святослава Игоревича, Болеслава Чешского, Болеслава I Храброго в Польше, Крутого и Готшалка у полабов) (Королюк, 1972а. С. 20–23).

Если А.А. Горский утверждает, что Русь была ближе не к империи, а к моноэтничным государствам, то сторонники «общинной» концепции признавали на определенном этапе развития «имперский» характер Руси, но считали его скорее тормозом развития феодальных отношений, в результате более медленных, чем в «моноэтничных Швеции и Норвегии».

Теория вторая. Дальнейшее развитие имеет в XXI в., получив неожиданную «поддержку» если не по сути, то в понятийно-терминологическом аппарате политической антропологии, теория городов-государств — общин. Ее разрабатывает сейчас ряд учеников И.Я. Фроянова, поскольку сам ученый, продолжая научную деятельность, отошел от киево-русской проблематики, считая (по его собственному выражению), что он все сказал в этой сфере. При этом его последователи почерпнули в политической антропологии (сам он к этой науке отношения не имел) разные идеи и методологические постулаты.

Так, В.В. Пузанов позаимствовал у нее сущностный, процессуально-этапный подход к государствогенезу, выделяя только внутри переходного периода от «чистой» первобытности к «федерации земель» XI в. три уровня (стадии) интеграции союзов племен с переходными формами между ними. Интересно, что эти три типа могут сосуществовать в одном хронологическом срезе, отражая разноуровневость и несин — хронность развития регионов Восточной Европы. Не стоит пугаться терминологии (так, «союз» вполне можно заменить более нейтральным «объединение» или — для более низких уровней интеграции — «конгломерат», «группа» и т. д.), как и спорности концепции в силу ограниченности источников для выделенных типов или стадий, поскольку сама идея представляется весьма продуктивной.

А.Ю. Дворниченко, по сути, третьим в отечественной историографии (после Е.А. Мельниковой и автора данных строк) принимает часть понятийно-терминологического аппарата политической антропологии, а именно «вождество», полностью отвергая «союзы племен», ставя под сомнение «племя» и делая исключение для «военной демократии», но не как этапа, а как одного из путей государствогенеза. Главное у А.Ю. Дворниченко, что он полностью воспринял современные веяния в политической (социокультурной) антропологии, предусматривающие возможные, альтернативные государству вообще, пути развития. Впервые в концентрированном виде эти взгляды были изложены им в специальном сборнике «Альтернативные пути к цивилизации», в отзыве на статью Р. Карнейро в этом же сборнике, «патриарха» политической антропологии, на которую в основном и опирается исследователь. Он пытается доказать, что в домонгольской Руси государства не было вообще, так как от первобытности она прошла путь через «вождество» (формирование которого завершил только Владимир I) к городам-государствам с гражданской общиной в качестве базиса. А поскольку полис — не государство, то Русь как бы «перешагнула» (или миновала) государственную форму существования. При этом ученый даже находит объяснение этим фактам, как и для Греции, в природно-географическом факторе.

Но, во-первых, исходя из характеристик «вождества», «сложного вождества» (или «компаундного» и «консолидированного», по современной терминологии Р. Карнейро, принимаемой А.Ю. Дворниченко) и «раннего государства» в политической антропологии, держава Владимира I имеет признаки именно последнего этапа государствогенеза, при этом как «сущностные», так и «внешние». А именно: территориальное деление; профессиональный аппарат управления и внутреннего принуждения (хотя бы та же самая дружина); налоги-дань. Лишь право только начало переходить с санкции церкви в руки государства. «Внешние» признаки также налицо: монументальное строительство, в том числе целых городов (Белгород, Василев и др.) и протяженных пограничных линий, грандиозные переселенческо-интегративные мероприятия, принятие мировой религии, начало выработки государственной идеологии, принятие письменности. Главный же сущностной признак «вождества» — реципрокность в отношениях власти и народа — заменяется отношениями типа «господство — подчинение», и лишь между князем и дружиной они сохраняются на весь киево-русский период (правда, не повсеместно).

Во-вторых, полисы не считаются государством далеко не всеми исследователями. Некоторые, наоборот, подчеркивают, что в древности только они и были подлинными — правда, «ранними» — государствами. По их мнению, именно полисы (а также близкие к ним средневековые «коммуны») были истинными государствами древности и Средневековья в силу полной отстраненности от административных постов личностно-родственного фактора. В то же время со стороны А.Ю. Дворниченко имеются и частные замечания в адрес характера восприятия и репродукции некоторых понятий политической антропологии. В частности, понятие «потестарности» вряд ли устарело, так как оно не только использовалось в позднесоветской науке в качестве «отдушины», но и активно разрабатывается и в последние годы, причем как раз в Петербурге. Стоит упомянуть хотя бы специально посвященную этому феномену коллективную монографию «Потестарность». Следует отдать, впрочем, должное А.Ю. Дворниченко в том, что частота упоминания этого термина в литературе со временем действительно снижается, причем даже в петербургских изданиях, где он был наиболее принят.

В целом можно констатировать, что данный автор, создавший в свое время совместно с И.Я. Фрояновым концепцию городов-государств на Руси, видоизменил ее первоначальное звучание. Если у И.Я. Фроянова на первом месте стоят «общинность», «народность», федерализм общественного строя Древней Руси, наличие здесь в XI–XII вв. конгломерата городов-государств доклассового уровня (то есть, по сути, этапа поздней первобытности), то его бывший соратник сейчас принципиально отрицает саму возможность этого. По его мнению, «вождества» IX–X вв. этапа поздней первобытности трансформировались не в государство (или даже конгломерат городов-государств), а в аналог, общественную альтернативу государству, стоящую выше уровня первобытности. То есть Русь была уже частью цивилизации, но безгосударственной. В связи с этим несколько нетрадиционно можно трактовать его фразу: «Государство или есть, или его нет, и есть нечто иное». Речь идет не об этапах процесса государствогенеза, а о наличии негосударственного типа социально-политических образований — политий, синхростадиальных раннему или даже зрелому государству. Насколько соответствует «духу» политической антропологии четкое и однозначное обозначение одной грани, разделяющей «негосударство» и «государство» в процессуалистском понимании, мы уже говорили, отвечая на замечания другого последователя И.Я. Фроянова — А.В. Майорова. «Горизонтальное», синхростадиальное группирование общественных организмов по такому принципу (государство — негосударство) вполне соответствует духу некоторых современных тенденций развития этой науки.

В докторской диссертации А.В. Майорова, защищенной в Санкт-Петербургском госуниверситете в 2004 г. и базирующейся на его ранее опубликованной монографии, «общинная» теория И.Я. Фроянова представлена еще в классическом варианте, а положения политической антропологии используются выборочно и несистемно. Вторая его монография, как и цикл последних статей, посвящена этногенетической, в меньшей степени источниковедческой (комплексный анализ) проблематике и относится в основном ко второму направлению, подчиненно — к третьему.

В.В. Пузанов формально также относится к сторонникам «общинно-городовой» теории И.Я. Фроянова, поскольку считает государство на Руси федерацией городов-государств, по крайней мере, для «раннегосударственного этапа» (в отличие от своего учителя, он выборочно воспринимает и отчасти даже развивает политико-антропологическую терминологию государствогенеза). Насколько адекватно — вопрос другой. Ссылки на работу Х.Дж. Классена и П. Скальника (Классен, Скальник, 1978), да и других авторов этого же периода имеются. Другое дело, что с тех пор эти положения получили свое дальнейшее развитие. Впрочем, среди отечественных (да и зарубежных) русистов системное восприятие данных теорий практически отсутствует. Даже Е.А. Мельникова, критике работ которой весьма значительное место посвящает В.В. Пузанов, восприняла (что, впрочем, и логично) лишь элементы политико-антропологических теорий государствогенеза.

Вопрос в том, предлагается ли автором новая концепция, по сравнению с работами И.Я. Фроянова, или происходит развитие старой? Скорее всего, можно отметить последовательное применение классического варианта концепции «городов-государств (волостей)» к конкретным реалиям XI–XIII в. (до 1113 г.) и попытку применить некоторые сущностные моменты политико-антропологической теории государствогенеза к более раннему периоду IX — начала XI в. Это связано с тем, что В.В. Пузанов дает однозначную характеристику только государству, пусть и раннему, как «федерации земель», оформившейся к середине XI в. Раннее государство в этой форме начало формироваться с конца X в. С другой стороны, исследователь считает возможным говорить о «первоначальном раннегосударственном ядре» в Среднем (Киевском) Поднепровье после завоевания этой территории «Северным суперсоюзом племен» под гегемонией варягов (норманнов). Наконец, он считает, что раннее государство в форме городов-государств трансформировалось из «союзов племен» с конца второй трети X в. до Владимира Мономаха.

Впрочем, это противоречие вполне объяснимо (что и делает сам ученый) с учетом «асинхронности политогенеза» в разных частях восточнославянского мира, что абсолютно верно, в том числе и с точки зрения нашей теории выраженной региональной разнотипности и стадиально-хронологической неодновременности (что, как ядро нашей концепции, В.В. Пузанов правильно уловил — один из немногих). Другое дело, что вряд ли исходя из контент-анализа источников, в котором, по В.В. Пузанову, уже зарождается «ранняя государственность» в некоторых из «славиний», которые он относит к «суперсоюзам» «1-й и 2-й стадий интеграции». На самом деле, по данным «восточных» источников, часть «славян» со столицей в «Хордабе» («Джарвабе») стоит гораздо выше «русов» в плане государствогенеза.

Безусловно, в традициях политической антропологии, хотя и не только этой науки (чего не было у И.Я. Фроянова), подчеркивается «этапность» данного процесса. Весь потестарно-политический его этап на Руси (как и мы, он начинает его с середины X в., но заканчивает позже — в конце X в. и середине XI в.) В.В. Пузанов разделяет на три сменяющие друг друга и различающиеся по «стадиям интеграции» типа «суперсоюзов племен». Каждый из них — поступательный шаг в развитии от простых «вождеств» — союзов племен к «раннему государству». Но здесь не учтены принципы полилинейности, возвратности процессов и самоценности каждого этапа государствогенеза. По сути, все три «стадии интеграции» вместе составляют ту грань между «вождествами» и ранней государственностью, наличие которой автор, вслед за некоторыми (но не всеми) представителями политической антропологии, отрицает.

Вопрос о «грани» у В.В. Пузанова связан с признаками государства, которыми он правильно считает «триаду» (территориальное деление, профессиональный аппарат власти и внутреннего принуждения, а также налоги) плюс переход права в руки аппарата власти. Ссылки на разных современных авторов не нужны, ибо понятие «триада» принадлежит к классической марксистской теории государства, изложенной еще Ф. Энгельсом в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства». На переход же права (в разных его формах, в том числе и не кодифицированного) в руки аппарата власти и создание суда как ее специализированного органа в качестве почти обязательного признака раннего государства указывает еще Х.Дж. Классен для всех изученных им (числом 21) ранних государств всех частей света (Klaessen, Skalnik, 1978). Другое дело, что кодификация права связана с письменной традицией и появляется часто позднее других признаков государства (на Руси она затянулась на весь XI в. и часть XII в.).

Делая правильный вывод о реальной асинхронности появления этих четырех признаков государственности (и тем более неадекватности их отражения в источниках), В.В. Пузанов почему-то останавливается только на одном — территориальном делении. Он не первый, кто делал так, в силу Источниковой очевидности этого признака. Отметим дискуссию, где кочевническим «государствам» отказывали в праве так называться (остальные два элемента «триады» у них были) из-за его отсутствия, то есть они были организмами высокоразвитыми, но «демосоциальными» по природе, при том что государство должно быть «геосоциальным» (Семенов, 1982.

С. 53–57). На самом деле, если считать именно эти признаки государства за сущностные, ведущие (имеются еще и вторичные, часто более заметные в источниках, включая археологические), то проблем с очередностью их появления не возникает[67]. Разумеется, сложившемуся раннему государству должны быть в разной степени развитости присущи все элементы «триады», а также и «правовой» элемент, но возникать они могут в разных регионах в разной последовательности. Еще Л.Е. Куббель, опираясь на работы многих специалистов по регионам, выделил минимум три варианта перехода к крайнему государству с разными типами «асимметрии»: Западная и Восточная Европа, Тропическая Африка.

Что же касается самого переходного между «вождествами» и «ранним государством» потестарно-политического этапа государствогенеза, то он, как и все остальные, не является чем-то аморфным (для Руси, по крайней мере), где, скажем, до середины его преобладают потестарные, а с середины — политические процессы. Это не сознательное постепенное строительство государства, без критериев и откатов назад (такого даже в теории политологии не бывает), для достижения какой-то безотносительной к личностным и групповым интересам цели. Каждый этап — самоценен, имеет фазу (стадию) становления, расцвета (или стабильного развития) и кризиса (переходная фаза). Он имеет свои ярко выраженные, особенно на средней фазе, потестарно-политические структуры, аналогов которым нет ни на этапе «вождеств» (позднепотестарном), ни «ранних государств» (раннеполитическом). В этом принципиальное отличие той «этапности», которая постулирована в нашей монографии.

Вызывает сомнение и скорость интеграции: «Северный суперсоюз» прошел все три ее стадии, по сути, за 20 лет (с 860-х гг. до 880-х гг.). Если «стадия» — не фантом, не плод творческого воображения, то хотя бы одно поколение она должна продержаться, чтобы выработать присущие ей структуры с функциями и мифологическим их обоснованием. Если все же, при всем традиционализме первобытного общества даже на этапе ломки, признать быструю смену «стадий» за факт, то где и как это отражено в источниках? Есть деятельность князей, положение мужей-наместников и т. д. Археология при всем желании (а В.В. Пузанов в ее возможностях часто, когда не сам опирается на ее данные, сомневается) столь узкую хронологию дать не может.

В то же время, если «Северный суперсоюз» во главе с норманнами (варягами-русью) к моменту завоевания им Киева (882 г.) был уже на 3-й стадии интеграции и начал там формировать ядро ранней государственности, то что (какая стадия) занимает оставшиеся 100 лет до начала формирования (по В.В. Пузанову) самого раннего государства? Или оно уже «стало есть» в 882 г. и лишь территориально расширялось, завоевывая иные «суперсоюзы» 1-й и 2-й стадий? Тогда к чему речь о начале трансформации «союзной» системы в систему городов-государств самое раннее лишь в «конце второй трети» X в., а о завершении — в середине XI в., а то и позже? В книге В.В. Пузанова присутствуют деятельность личностей, походы, а не конкретная структура или процессы развития «суперсоюзов». Точнее, процесс указан, но это исключительно процесс завоевательных войн, перемежающийся мифологизацией как средством легитимации его результатов. У И.Я. Фроянова субъектом завоеваний выступала Полянская община, у В.В. Пузанова — переместившийся на юг «Северный суперсоюз». Не ограничивая Русь, этот ученый, по сути, вновь универсализирует «военный путь» политогенеза, чем еще раз отступает от полилинейности, присущей политической антропологии (один из ее истоков — неоэволюционизм).

Выдвинутая им «теория завоевания» далеко не нова как в целом, так и для Руси в частности (Н.М. Карамзин, например). В форме «теории насилия» ее постулировал немецкий философ Е. Дюринг, в полемике с которым Ф. Энгельс выдвигал тезис о наличии военного («германского») пути политогенеза, но в качестве лишь одного из трех возможных путей (плюс «римский» и «афинский»). Чуть позднее «теория завоевания» формулируется Д. Гумпловичем (1895; 1899) и Ф. Оппенгеймером (1908). Существовала эта теория (но далеко не как господствующая) и в рамках политической антропологии: укажем двух авторов — Р. Карнейро и Дж. Хааса, причем в дальнейшем от ее универсализации они отказались.

Рациональное зерно теории в том, что для государства, в отличие от «вождества», обязательна возможность применения внутреннего насилия, отношения между аппаратом власти и «обществом» по принципу «господство — подчинение», а они проще всего (хотя и далеко не всегда) создаются при завоевании. Кроме того, войны (однако скорее «грабительские», чем собственно завоевательные) создают идеологическое оправдание существованию аппарата власти и обеспечивают его путем «экзоэксплуатации». Но это все происходит лишь на некоторых путях и этапах государствогенеза, и особенно как раз на этапе «сложных вождеств» и фазе сложения «ранней государственности». Имманентна война и некоторым формам уже зрелой государственности. Но основой процесса институционализации государства война (тем более только завоевательная), в отличие, скажем, от возможности внутреннего принуждения, насилия, становилась очень редко. Из двенадцати — тринадцати зафиксированных нами механизмов государствогенеза, большинство из которых были и на Руси, внешне-военный (в вариантах) — лишь один из них, и не самый ранний.

Постулирует В.В. Пузанов наличие (при легитимации достигнутых предыдущим способом изменений) также идеологических механизмов в форме сознательно творимой мифологии[68]. Косвенно (имплицитно), буквально в пяти строчках, он, впрочем, указывает на действие еще нескольких «механизмов» (в данном случае по нашей терминологии): «родового (генеалогического)», «через возрастные классы», «сакрального», «через накопление сокровищ». К последним относится и внешняя торговля, со сторонниками которой как ведущего фактора русского государствогенеза (в качестве таковых он называет В.Я. Петрухина и Е.А. Мельникову) В.В. Пузанов наиболее часто полемизирует, так как считает эту концепцию ведущей.

В целом можно констатировать, что автор стремится использовать положения и понятия политической антропологии с ее диалектизмом, однако непоследовательно и несистемно. Он постоянно стремится к однозначным решениям и универсализации того или иного фактора в ущерб комплексности, что ближе к духу ортодоксального марксизма или просто ментально «чистых» историков-русистов (не связанных с антропологией, археологией или лингвистикой). Это сказалось также и в желании совместить понятия антропологии («стратифицированного общества») и марксизма — социально-экономическую основу («матрицу»).

Что касается самой концепции В.В. Пузанова, то она является преломлением теории И.Я. Фроянова, опрокинутой в прошлое, в период, предшествующий формированию городов-государств. Этот период был освещен в последней крупной работе И.Я. Фроянова (Фроянов, 1996), но в ином ключе. Кратко ее можно назвать «априорной (пока?) гиперэтапностью», имея в виду чрезвычайно удобное, со «скоростным» прохождением стадий, деление переходного периода середины IX — начала XI в.

Универсализация роли завоевательного фактора не является новой в мировой историографии, хотя по отношении к Руси столь последовательно, пожалуй, он применяется впервые после Н.М. Карамзина и М.П. Погодина (вспомним и фразу И.Я. Фроянова о «завоеваниях, осуществленных полянами»). Попытка выделить в качестве ведущего лишь один из трех-четырех признаков государства (с целью четко и однозначно определить его «грань»), по крайней мере, по отношению к Руси также не является новой и представляется малопродуктивной, а в контексте обширной политико-антропологической историографии — как минимум малоубедительной.

Концептуальной, то есть относящейся к первому направлению современной историографии, является центральная часть работы В.В. Пузанова. Часть III (XI в.) следует в основном концепции «общинного государства» И.Я. Фроянова (напомним, что А.Ю. Дворниченко, например, частично — в аспекте наличия государственности вообще — отошел от этой концепции).

В части I, посвященной истории славян до IX в., сочетаются методы социологической реконструкции и моделирования с этногенетическими построениями, которыми, кстати, пронизана и концептуальная по преимуществу часть II. Есть здесь и элементы интерпретации источника (очерк 5), однако она является ведущей в двух заключительных частях работы (IV и V). Эти части (как, заметим, и часть II) отличаются широким использованием компаративизма на уровне сравнения источников и реконструируемых на их основе реалий. Тем не менее единственно относимое к периоду государствогенеза «Киевское письмо» рассматривается вовсе не в этом ключе, а «как источник по социальной и правовой истории Древней Руси», что весьма сомнительно. Между тем активные действия автора в третьем направлении современной историографии, источниковедческо-реконструктивном и компаративистском, налицо.

Что же касается достаточно обширных, хотя текстуально в целом несамостоятельных (кроме очерка 4 части I, а также очерков 1 и 6 части II) этногенетических пассажей автора, то они в основном идентичны (и В.В. Пузанов этого не скрывает) «норманнской» интерпретации первоначальной «руси» Е.А. Мельниковой и В.Я. Петрухина. С последним (а заодно и с О. Прицаком) автор, однако, не согласен в определении степени влияния хазарского фактора на сложение Древнерусского государства. Действуя отчасти и в рамках второго (этноинтерпретационного) направления, В.В. Пузанов здесь не претендует на новизну, но выбирает и органично использует для доказательства своих идей те концепции, которые наиболее полно «оттеняют» его политико-антропологические реконструкции. Что же касается третьего направления, то «очерки», посвященные источниковедческо-интерпретационной и реконструктивной проблематике, явно стоят особняком и с концептуальной частью практически не связаны. В последней, впрочем, разбросаны ссылки на данные письменных источников, применяемые реконструктивно, а также источники нумизматические и археологические. Здесь был бы образец комплексного анализа (или, точнее, его применения) источников, если бы не их использование «вразброс», выборочно. Особенно это касается археолого-нумизматических материалов, на которые автор, не будучи археологом, ссылается тогда, когда они его концепцию подтверждают (хотя ссылки не совсем корректны, ибо изложенные здесь точки зрения не являются единственно возможными), в то же время называя их «малоинформативными» или даже «просто бессильными».

Следует отметить, что работе предшествует достаточно полный конструктивно-критический и систематизирующий обзор современной историографии. Сам же труд В.В. Пузанова, несмотря на неоднозначность отдельных его частей, безусловно, соответствует перспективным направлениям современной историографии в изучении русского государствогенеза.

Наоборот, иной подход демонстрирует один из последних адептов теории «государственного феодализма» (третья современная теория из «старых» позднесоветских) — М.Б. Свердлов. Он также применяет политико-антропологическую терминологию, в частности пользуется понятием «потестарность» применительно к раннему этапу (до середины X в.) развития Древнерусского государства, который ранее он называл «варварским государством». Однако сразу после кризиса потестарного государства (здесь М.Б. Свердлов солидарен с нашей точкой зрения о наличии кризиса именно в середине X в., что отрицает, например, А.А. Горский) наступает период феодальной монархии, — этот недостаток присущ как ортодоксальному марксизму, так и стремящимся к излишней четкости, однозначности и универсализму историкам-русистам.

Мы также придаем огромное значение реформам Ольги, но все же не столь «решающее» и тем более — территориально всеобъемлющее. Они только начали переход к раннему государству, и уж никак не к «феодальному». По сути, М.Б. Свердлов существенно не меняет свою прежнюю теорию. Трансформация чисто поверхностная — принятое еще в советской историографии (правда, в основном для зарубежной Европы) понятие «варварское государство» переименовывается в «потестарное». Дело не в том, что, как считает А.Ю. Дворниченко, термин носил конъюнктурный характер (выше мы уже отмечали свое несогласие с этим), а в его некорректном применении. «Потестарные» отношения характерны как раз для догосударственного периода. Здесь мы вернемся и к критике собственной монографии — там, где мы соглашаемся с мнением А.В. Майорова о некорректности применения нашего термина «двухуровневое государство» для потестарно-политического периода.

Ограниченно-региональный подход (с выделением только двух зон потестарности и путей государствогенеза — северной и южной) вновь продемонстрирован в дополненных переизданиях трудов Г.С. Лебедева и В.В. Седова, а также имплицитно с ними солидаризирующегося А.А. Горского. Г.С. Лебедев, который в конце 1970-х — начале 1980-х гг. впервые системно применил компаративистский подход к истории Руси, показав ее на фоне Северной Европы эпохи викингов (Лебедев, 19856), подготовил расширенное и измененное переиздание своей монографии на эту тему, увидевшее свет уже после его безвременной смерти. У В.В. Седова, крупнейшего слависта конца XX в., упомянуты два центра первоначальной государственности — «Конфедерация словен, кривичей и мери» во главе с варягом Рюриком на севере и славянский «Русский каганат» на юге. «Каганат росов» первой половины IX в., судя по контексту книги, ученый связывает прежде всего с Южной Русью Дира («Низовской Русью», «Русской землей»). В середине IX в. формируется федерация «племен» Северо-Запада, «Верхняя Русь», сопоставимая с «внешней Росией» Константина Багрянородного. В более ранней работе исследователь образно назвал эти две «первичные государственные территории» «Русью Дира» и «Русью Рюрика и Аскольда».

Идея о двойственности этнополитического аспекта возникновения Древнерусского государства присутствует в нескольких работах В.В. Мавродина начиная с 1945 г. А.А. Горский, не ссылаясь на предшественников[69], по сути, предлагает аналогичную «дуалистичную» концепцию. «Если бы варяжские князья не обосновались в Киеве и не соединили под своей властью Юг и Север Восточной Европы, в X в., возможно, на Юге существовало бы одно или два славянских государственных образования, а на Севере — одно или несколько полиэтничных (славяне, скандинавы, финны, балты), с верхушкой из норманнов…» (Горский, 20046. С. 49). Описание же структуры Древнерусской державы в середине X в. (до «древлянского» кризиса) А.А. Горский дает точно такое же, как и в нашей монографии, что, впрочем, неудивительно, учитывая главный общий источник обоих авторов — четкое и однозначное описание этой структуры у Константина Багрянородного. В вопросе о локализации «Русского каганата»

А.А. Горский присоединяется (однако не слишком категорично) к «южной» версии в интерпретации В.В. Седова, в то же время ставя, в отличие от последнего, во главе гипотетичного каганата не славян, а варягов-норманнов Аскольда и Дира, а также их предшественников. Разделяет А.А. Горский и высказанное О. Прицаком предположение, что первым русским каганом мог быть родственник кагана хазарского, бежавший из Хазарии в результате междоусобной войны начала IX в.

В.Я. Петрухин, как и ранее, считает «русский каганат» «историографическим фантомом», а вот Хазарскому каганату придает большое значение в процессе русского государствогенеза. В XXI в. этот исследователь уже не затрагивает концепции о роли «городовой сети» в становлении древнерусской государственности, разработке которой (совместно с Т.А. Пушкиной и Е.А. Мельниковой) он уделял основное внимание в конце 70-х — 80-х гг. XX в. Зато нашла свое продолжение тема хазарского влияния и наследия в русском политогенезе, к которой В.Я. Петрухин обращается в конце 1980-х — середине 1990-х гг. Наиболее показательно в этом аспекте повторение указания автора на совпадение границ «домена» киевских князей — «Русской земли» в узком смысле слова — с ареалом бывшей хазарской дани, на наличие хазар в составе русской дружины конца X в., восприятие русской правящей верхушкой «хазарских ритуалов» и титулов. Продолжением главного направления исследований конца XX в., но уже в начале XXI в. явилась редактируемая В.В. Петрухиным серия «Хазарский проект», в рамках которой и он сам публикует статьи на тему о роли Хазарии в русском государствогенезе (Петрухин, 2005). Пишет о русско-хазарских взаимоотношениях в эту же эпоху и С.П. Щавелев (Щавелев, 2002а; 2003а; 2008).

Кроме работ В.Я. Петрухина, в составе второго направления историографии следует отметить уже упомянутые работы В.В. Фомина по варяжскому вопросу. По сути, к тому же направлению можно отнести и одну из последних работ этого автора, которая, судя по названию («Народ и власть в эпоху формирования государственности у восточных славян»), вроде бы принадлежит к первому направлению, но собственно государствогенезу посвящена лишь одна страница (Фомин, 2008. С. 175–176) из двадцати, остальное — либо критика чужих концепций этногенеза Руси (в основном «варяжского вопроса»), либо обоснование «своей», восходящей к А.Г. Кузьмину и ранним предшественникам, сторонникам «южнобалтийско-славянской» гипотезы.

К данному направлению можно отнести и вторую монографию А.В. Майорова — о Великой Хорватии (Майоров, 2006). В ней прослеживается этногенез белых хорватов от их, как считает автор, аланских истоков до создания «этнополитического образования» под названием «Великая, или Белая, Хорватия» в IX в. Используя комплексный анализ (сочетание этнолингвистических и археологических источников и методов в контаминации с данными письменных источников), автор достаточно убедительно доказывает первичность карпатских (восточнославянских) хорватов по сравнению с западнославянскими и южнославянскими. С другой стороны, комплексный подход к источникам — новый акцент в творчестве А.В. Майорова. В данной монографии ученый отказывается от частично используемого им ранее понятийного аппарата и терминологии политической антропологии — возможно, в силу этногенетических, а не структурно-политико-методологических задач работы. Даже завершающая исследование гл. 9, номинально посвященная последней проблематике («Рождение хорватского этнополитического образования в Восточном Прикарпатье»), также, по сути, подчинена достижению этногенетических целей.

Указанная работа А.В. Майорова, исследующая ключевое, упомянутое одним из первых в «восточных» источниках, этнопотестарное образование восточных славян, находится все же на грани не только с исторической этнографией, но и локальной историей. Это направление мы в данном обзоре не рассматриваем, однако следует упомянуть плодотворную, ведущую к обогащению методологии, в том числе — в плане практического применения политической антропологии к русскому материалу, дискуссию между курскими учеными

С.П. Щавелевым и В.В. Енуковым по поводу этнопотестарной интерпретации летописных «семичей» и «Посемья». Еще одна особенность этих ученых, сближающая их (при всех разногласиях во взглядах на «конкретику»), если вглядеться в дискуссию «со стороны», — в целом успешные, хотя и в разной степени, усилия в сфере комплексного источниковедения и междисциплинарных подходов к «локальной истории».

Целиком решению источниковедческих задач в компаративистском и «личностном» аспекте, то есть в третьем направлении, была подчинена научно-издательская деятельность сектора древнейших государств ИВИ РАН в начале XXI в. Она выразилась в изменении тематики ежегодных Чтений памяти В.Т. Пашуто (в 90-х гг. XX в. преобладал международно-компаративистский аспект). Соотношение «исторической памяти» и реальности, правды и вымысла, влияние личности автора и стереотипа описания на источник — вот только некоторые проблемы, которым были посвящены эти конференции (список в библиографии). Исключение составила XIX конференция (2007 г.), посвященная политическим институтам, однако XXI конференция (2009 г.) вернулась к традиционной проблематике: «Автор и его источник: восприятие, отношение, интерпретация». Интересно, что почти параллельно с ними в мае 2007 г. в Санкт-Петербурге на базе Государственного Эрмитажа была организована международная конференция «Сложение русской государственности в контексте раннесредневековой истории Старого Света». Отчасти по материалам этих конференций в дополнение к сборникам тезисов издаются и традиционные тематические ежегодники «Древнейшие государства Восточной Европы». Некоторые статьи в этих изданиях целиком посвящены проблемам древнерусского государствогенеза в источниковедческом контексте.

В этом же ключе (источниковедческо-компаративистский подход) издана монография А.С. Щавелева «Славянские легенды о первых князьях. Сравнительно-историческое исследование моделей власти у славян». Как и ранее, но в первый раз системно, с соблюдением принципов компаративизма и использованием понятийного аппарата политической (социокультурной) антропологии автор проводит сравнения «генеалогических легенд» всех славянских народов. Полностью соглашаясь с основными методологическими принципами автора, можно было бы предложить в рамках углубленно формализованного (хотя бы и выборочно используемого) подхода применить контент—, а возможно, и корреляционный анализ. Мог бы автор привести и более широкие аналогии некоторым сюжетам и образам легенд, не ограничиваясь только славянским миром (благо, что и сам он имеет опыт в сравнении русских сказаний со скандинавскими сагами).

Логичным продолжением широкого взгляда на историю славян, регионального подхода В.Д. Королюка, выделившего так называемую «контактную зону» в Юго-Восточной и Центральной Европе (Королюк, 1975) и аналогичных по компаративистской в широком смысле методологии исследований других отечественных (Б.Д. Флоря, В.К. Ронин и пр.) и зарубежных (например, чешских и словацких: Д. Тржештик, Й. Жемличка, Р. Марсина и пр.) исследователей стали на рубеже тысячелетий конференции памяти этого ученого. Названия их говорят за себя: «Славянский мир между Римом и Константинополем» (2000), «Становление славянского мира и Византия» (2001) и др. И если в конференциях памяти В.Т. Пашуто преобладает сравнительно-источниковедческий подход, то здесь, скорее, сравнительно-типологический. Но сам компаративизм как принцип и подход их, безусловно, объединяет. Более локальный, но все же компаративистский подход был продемонстрирован и «местными» конференциями в Брянске, организованными Центром славяноведения БГУ (руководитель С.И. Михальченко, некоторое время Е.А. Шинаков) при взаимодействии с Институтом славяноведения РАН, на средства грантов РГНФ и Администрации Брянской области. Более широкой, общеславянской ойкумене посвящены регулярные «Труды Центра славяноведения БГУ». Правда, в них вопросам древнерусского государствогенеза (в том числе сравнительного) уделяется весьма скромное место в связи с максимально широким хронологическим диапазоном их тематики (с древности по XX в.).

Впрочем, и компаративизм «среднего уровня», в рамках только славянской ойкумены, — явление перспективное и развиваемое в историографии самого конца XX — начала XXI в. Соглашаясь с А.С. Щавелевым в его определении ценности славянских генеалогических легенд в качестве источника для потестарно-политических реконструкций (и в их типологическо-сюжетном сходстве, если не родстве), мы, однако, вряд ли можем разделить его точку зрения о наличии единых славянских представлений о власти, пусть даже только потестарного периода. Собственные сравнительно-исторические исследования этой проблемы приводят нас к несколько иному выводу — о наличии в среде даже только восточных славян нескольких форм прото— и предгосударственных образований, путей и механизмов государствогенеза, отраженных в нескольких этапно-дифференцированных типах идеологического обоснования власти. Отдельные работы в этом же ключе были в XXI в. опубликованы В.Я. Петрухиным, С.П. Щавелевым, значительно раньше — А.П. Тол очко.

В целом надо отметить, что для третьего направления развития современной историографии древнерусского государствогенеза именно идеологические его аспекты, трансформация «образа власти» на разных его этапах являются одним из основных объектов исследования. В исследовании идеологии можно отметить две тенденции. Первую — «реконструктивную», когда на основе источников устанавливается тип обоснования власти, а далее путем разной степени диапазона сравнений реконструируется форма и самой власти, и даже государственности (идеология здесь не самоцель). Во второй тенденции духовный мир, ментальность является главным объектом исследования, и она ближе уже к истории культуры, нежели к реконструкции потестарно-политических структур.

Разнообразным аспектам международного положения Древнерусского государства, преимущественно на этапе его становления (IX — начало XI в.), посвящено 10 глав из 14 новой, итоговой (обобщающей 25 лет научной работы) монографии крупнейшего современного специалиста по внешней политике Руси А.В. Назаренко. Поскольку она вышла до публикации первого издания нашей книги, мы пользовались многими предшествующими исследованиями этого автора, но данный его труд не попал тогда в сферу нашего внимания. Ликвидируем эту погрешность и отмечаем многоплановость книги А.В. Назаренко в сравнении с предшествующими работами, посвященными более узким вопросам. В творческом методе автора, как и ранее, сочетаются комплексный сравнительный анализ источников (и не только письменных, но, например, нумизматических, хотя автор и филолог по базовому образованию) с широким компаративистским подходом, неизбежным при анализе международных отношений.

Только торговым связям средневековой Руси, в том числе и их влиянию на процесс государствогенеза, посвящена основанная в этой своей части преимущественно на археологических, нумизматических, сфрагистических и эпиграфических данных в сочетании со сведениями письменных источников монография В.Б. Перхавко — археолога по первоначальному образованию. Эти две последние монографии стоят уже на грани между общими работами по древнерусскому государствогенезу, относящимися к одному из трех вышеозначенных современных направлений историографии, и специальными исследованиями по отдельным аспектам этого процесса.

Объять весь спектр работ вряд ли возможно: сюда входят многочисленные археологические, эпиграфические, генеалогические, геральдические, нумизматические, текстологические и правовые исследования, а также работы по локальной истории. На основе комплексного анализа источников, как и ранее, продолжаются многочисленные исследования по установлению и уточнению внешних границ Руси, ее «внутренних пограничий» (в том числе и между ее потестарными суборганизмами — так называемыми «племенными княжениями»), маршрутов торговых путей, по общерусским и региональным вопросам исторической демографии и этнографии.

Отметим заметное сокращение работ по истории отдельных исторических и легендарных персонажей[70]. Исключение составляют взаимосвязанные образы князей Володислава и Улеба договора 944 г., княгини Ольги, Вещего Олега, Х-л-гв из документа Шехтера в связи со сравнительным комплексным контент-анализом их образов, а также (возможно, в контаминации с северянской государственной «альтернативой») — воеводы Претича. В этом же направлении можно отметить попытки не только контент—, но и корреляционного анализа с целью «идентификации личностей» литературно-фольклорных персонажей — князя Володислава и Вещего Олега, комплексного анализа источников при соблюдении «принципа непротиворечивости» при идентификации HLGW «Кембриджского документа».

Не обделяют вниманием также Рюрика с братьями в контексте этногенетического направления историографии. Так, В.В. Фомин вновь (вслед за А.Г. Кузьминым) настаивает на их кельтском (через южнобалтийских славян) происхождении. Другой последователь А.Г. Кузьмина, В.И. Меркулов на основе немецкой литературы еще XVI–XVIII вв. «возобновляет» мекленбург-ободритскую генеалогию Рюрика.

Критикуя эту концепцию (в «ободритском» варианте) и опираясь в том числе на более ранние генеалогические труды Е.В. Пчелова, украинский ученый Л.В. Войтович находит новые аргументы для другой теории происхождения Рюрика, корни которой уходят, правда, не в XVII–XVIII вв., а лишь в XIX в., — датско-фризской. Здесь генеалогия является не самоцелью и объектом исследования, а поводом для доказательств той или иной этногенетической теории.

В силу специфики Источниковой базы и степени изученности темы эти работы неизбежно имеют в основном не исследовательско-аналитический, а избирательно-историографический и полемический характер. Творчеству И.Я. Фроянова, в том числе и в сфере государствогенеза, посвящены 3 статьи из 29 в специальном сборнике, изданном к 70-летию ученого. Опубликованы воспоминания о Г.С. Лебедеве. В историографической монографии А.М. Дубровского «Историк и власть» значительное место уделено биографиям и мотивациям творческих концепций историков, в том числе специалистов по древнерусскому государствогенезу 20–50-х гг. XX в. Однако целостный анализ или даже обзор историографии по древнерусскому государствогенезу, особенно новейшего этапа, отсутствует, что и подвигло на включение этого раздела в новое издание монографии.

Из тех теорий древнерусского государствогенеза в отечественной историографии последней четверти XX в., которые были представлены в «Историографических замечаниях» в 1-м издании нашей книги (около 7 теорий разной степени завершенности или распространенности), в начале XXI в. продолжают развиваться две. Если кратко — «общинная» и «дружинная». От концепции «городовой сети» также никто не отказывался. Но новых теоретических работ в ее развитие нет, хотя она активно применяется, например, в археологии и локальной истории.

Ушла в прошлое теория внутреннего саморазвития и становления государства сразу как чисто феодального, и даже новых аргументов в пользу «государственного феодализма» у сохраняющихся ее адептов не появляется. Это же можно сказать и о концепции «вторичности» Древнерусского государства, его возникновении исключительно под «варяжским» или, что чаще постулируется, хазарским воздействием. «Торговая» теория, которая никогда не была «модной» среди отечественных историков, после В.О. Ключевского и отчасти М.Н. Покровского «ушла» в конкретно нумизматические исследования.

Развиваемая нами под влиянием положений политической антропологии концепция разнотипности первоначального государствогенеза, его этапности и возвратности поддерживается (или самостоятельно развивается) лишь в некоторых моментах. Например, у А.В. Майорова (Санкт-Петербург) — в изучении и подчеркивании локально-типологических особенностей государствогенеза, у А.С. Щавелева (Москва) — его этапности и «общности» для всех славян. Наиболее последовательно применяют эту концепцию (правда, на локальном уровне) часть курских и украинских ученых. Пока в чем-то ее изменять или дополнять, за исключением более строгого отношения к терминологическому аппарату, необходимым не представляется.

Что касается иностранной историографии по данной проблеме за последние годы, то ее анализ проведен выборочно и имеет обзорный характер. Научная литература Украины и Беларуси представлена в основном конкретно-историческими, археологическими, нумизматическими и ритуально-геральдическими работами, относящимися в основном ко второму (этногенетическому) и третьему (источниковедческому) направлениям. Наиболее наглядно это нашло отражение в тематике международных полевых семинаров в Чернигове — Шестовицах, проводимых совместно университетом Черниговский Коллегиум им. Т.Г. Шевченко и Институтом археологии НАН Украины. Наиболее показательны в аспекте компаративистского изучения древнерусского государствогенеза семинары 2003 г. и 2006 г. — «Дружинные древности Центрально-Восточной Европы VIII–X вв.» и «Русь на перекрестке миров (международные влияния на формирование Древнерусской державы IX–XI вв.)». Следует отметить материалы международной конференции «Древний Искоростень и славянские грады VIII–X вв.»: многие посвящены конкретным эпизодам и явлениям древнерусского государствогенеза. В Белоруссии представляет интерес «Историкоархеологический сборник», издающийся с начала 90-х гг. XX в. Институтом истории НАН Беларуси и насчитывающий уже более 25 выпусков. В свое время именно в нем была опубликована «вальхеренская» теория А.А. Александрова.

Из концепций, созданных и развиваемых в дальнем зарубежье, на украинской почве продолжает жить теория О. Прицака о возникновении Руси путем внешних воздействий — в результате норманно-хазарского противостояния. Он продолжает утверждать, что первым центром «Русского каганата» был Ростов или его округа, и лишь Игорь перенес столицу «каганата» в Киев. Ученый является сторонником первоначального дуализма державы, включавшей каганат Руси (по мужской линии) и державу словен (по женской линии). Наиболее важный рубеж в процессе государствогенеза — перенос в 30-х гг. X в. столицы «каганата» из Ростова в Киев Игорем и образование вокруг Ростова наследственного домена (вотчины) династии. Целью объединительной активности Олега и Игоря было, по мнению исследователя, укрепление торговых возможностей норманнов-руси путем осуществления контроля над двумя маршрутами к Эллипалтару (Керченскому проливу). Хазарское влияние также велико, и не только за счет контроля над этим районом, но и потому, что до 30-х гг. X в. хазары правили в Киеве, а его еврейско-хазарская община и в дальнейшем оказывала влияние на политику Руси.

Польско-шведский ученый В. Дучко в своей работе «Русь викингов», опубликованной в 2004 г. на английском, а в 2007 г. на польском языке, опирается в комплексном анализе источников прежде всего на материалы исследований и научные выкладки «позднесоветских» (но также и современных российских) археологов Москвы и Санкт-Петербурга, рассматривая сведения письменных источников именно в археологическом контексте. Работа В. Дучко в этой связи носит скорее структурно-описательный, иллюстративно-культурологический, чем концептуальный характер, поэтому в наибольшей степени ее можно отнести ко второму, «этногенетическому» направлению, так как комплексный анализ источников далеко не всегда имеет самостоятельный характер, но вполне обоснованно опирается на результаты исследований специалистов, археологов в первую очередь. Тем не менее имплицитно контуры концепции, которой в процессе описания этнокультурных и политических процессов следует В. Дучко, все же вырисовываются. Он внимательно, с подробным обзором гипотез (для России — в основном зарубежных) и приведением доказательств своей точки зрения, рассматривает каждый эпизод в истории «росов» и выделяет важнейшие, по его мнению, этапы, причины их оседания в Восточной Европе. Считая, вслед за автором «Вертинских анналов» и императором Людовиком, «росов» изначально свеями, начало «государства Русского», в создании которого они позднее приняли участие, он связывает только с «киевским» периодом их истории, который он (вслед за археологами) считает возможным начинать с начала 900-х гг., а то и позднее.

Присутствует в зарубежной литературе тенденция (как, впрочем, и в отечественной) показывать историю Руси в связи с общеевропейской, анализ источников по этому процессу производя в контаминации с аналогичными их типами, но созданными в других странах. Отметим, например, параллели между славянскими былинами и скандинавскими сагами, вопрос о необходимости изучения которых ставит молодой польский исследователь А. Мазяж.

На грани между зарубежной и отечественной историографией находится опубликованная в сборнике «Древнейшие государства Восточной Европы. 2004 г.» работа шведского исследователя Ю. Гранберга по отдельным элементам древнерусской государственности, в частности, по роли веча.