Всю дорогу на юг Кэролайн Фик с волнением наблюдала за тем, как юношу беспокоит его рука.

Нет, не та рука со сломанными пальцами, кости которых уже постепенно начинали срастаться, хотя боль наверняка была адской. Другая — зараженная, с темными татуировками из пыли.

Не то чтобы он жаловался; он просто стискивал зубы и щурился, сжимая и разжимая кулак, как будто хотел сбросить кожу с татуировками словно перчатку.

С тех пор как их старый фургон покинул Эдинбург, с тех пор как Чарли пережил встречу с костяной ведьмой, прошло три дня, и они медленно ехали по Великому северному пути. Позади лежали снежные поля, которые Кэролайн так полюбила, позади остался ее брат Эдвард. Эдвард, с которым, как она повторяла себе, ничего не должно случиться, который справится, которому придется справиться. Эдвард, которого ни за что не переубедить, если он что-то вбил себе в голову, благослови его сердце. Он не покинул бы знакомый дом ни по какой причине, ни ради нее, ни даже ради собственной безопасности. Ну что ж, если костяная ведьма вышла на охоту, то, по крайней мере, охотится она не на Эдварда.

Но на всякий случай она оставила листок с адресом на видном месте.

Когда они миновали трактиры в Дареме и ехали под низким сланцево-серым небом, изнутри фургона донесся тихий плач. Тоненький и высокий, почти как песня. Старые лошади замедлили ход и закрутили головами, нервно поводя ушами.

Кэролайн ступила на землю и поплотнее закуталась в шаль. В последний раз она путешествовала подобным образом еще в молодости, а тело давно лишилось былых сил и ловкости. Обойдя фургон с маленькими колесами, она отодвинула засов и открыла заднюю дверь.

Внутри сидели или лежали скрючившись дети, все семеро. Брендан повернулся к ней лицом, Шеймус заморгал от дневного света. Вислава, Мэдди и Тоби держались за руки, застывшие словно изваяния, казавшиеся в полумраке какими-то злобными существами. Они молчали с самого Эдинбурга, безропотно и терпеливо, подобные деревьям, в которые превращались. Вокруг них громоздились ящики, наполненные алхимическими инструментами Кэролайн, ящики со стеклянными мензурками, упакованными в солому, коробки со старинными книгами, банки с порошками, железными опилками и редкими ингредиентами.

Поправив шаль, она ухватилась за перекладину, чтобы удержать равновесие.

— Все в порядке, — громко произнесла она, успокаивая скорее себя, чем детей. — Все в порядке. Волноваться не о чем.

Дейрдре тихо поскуливала, закутанная в одеяло, из-под которого выбивались бледные побеги, исчезавшие позади ящиков. Маленькое желтое оконце в передней стенке освещало ее призрачным светом. Лицо скрывали спутанные волосы.

Подошедший к Кэролайн Чарли разрушил чары:

— Что там, миссис Фик? Что такое, Дейрдре? В чем дело?

С этими словами он протиснулся внутрь мимо Кэролайн, ударившись головой о крышу, отчего повозка застонала и заскрипела под его весом. Рядом с глификами его татуировки зашевелились и начали заполняться тенями. Дети все как один перевели взгляд на его руку. Кэролайн поразилась тому, как легко Чарли сошелся с ее подопечными, да и те на удивление быстро прониклись к нему симпатией.

Но сейчас и другие стали подвывать странными, не совсем человеческими голосами, переходящими в низкий гул, подобный церковным песнопениям, глубоким и проникновенным.

Заметив побеги на полу фургона, Чарли схватился за ящик с колбами, потрогал побеги и проследил взглядом до их источника — до Дейрдре, на ключицах и на задней поверхности шеи которой проявилась новая грубая кора. Кора выросла и над ухом, закрыв половину лица. «Девочку будто замуровывали заживо», — мрачно подумала Кэролайн.

Сняв с гвоздя флягу с водой, Чарли склонился и с безграничным терпением напоил каждого, одного за другим. Затем он закрыл бутылку пробкой и встретился глазами с Кэролайн. Мысленно она отметила, что порой он выглядит старше своих лет. Спрыгнув из фургона на землю, Чарли деловито протер шляпу-котелок.

Превосходная парочка — паренек с переломанной кистью одной руки и зараженной другой и она, старуха без руки. Но Чарли, похоже, это нисколько не беспокоило. Как миссис Фик уже убедилась, он умел признавать, что на свете бывают как вещи, с которыми приходится только смириться, так и те, которые невозможно объяснить. Он спокойно относился к тому, чего не знал. В своей жизни она встречала мало подобных людей, будь то таланты или нет. Даже больше: будучи зараженным пылью другра, он мог искренне беспокоиться о судьбе едва знакомой ему девочки.

— Разве ей совсем ничем нельзя помочь? — повторил он уже в третий раз. — Другие-то, похоже, не меняются. Может, это потому, что мы сдвинули ее с места? Из-за поездки?

Кэролайн покачала головой:

— Нет. Это началось еще раньше.

— Может, она знала, что ей придется уехать. — Он на мгновение замолчал. — А может, это как-то связано со мной. С этой… пылью. Может, это моя вина?

— Это не твоя вина, — твердо ответила Кэролайн. — Просто сейчас невозможно сказать, что для них естественно, а что нет. Они искаженные глифики. Мы просто должны делать то, что в наших силах.

— Она горячая на ощупь, миссис Фик. Может, вызвать врача?

— Ей не поможет ни один из живущих ныне врачей.

В ту ночь они разбили лагерь за живой изгородью, и сырость ее проникала в одежду. Чарли развел небольшой костер из сухих дров, которыми они запаслись в Эдинбурге. Но их оставалось немного, а остальные ветки, добытые им поблизости, были слишком маленькими или сырыми, чтобы хорошо гореть, и от костра шел густой дым.

Кэролайн куталась в шаль и слушала, как в наступающих сумерках трещат дрова. Здесь, на севере, они почти не видели других путников. Привязанные к дубу лошади трясли головой, и их глаза в свете костра загадочно блестели.

Достав копию старых рун агносцентов, Кэролайн вновь принялась изучать их. Чарли сел рядом, положив руки на колени и сдвинув котелок на лоб. Время от времени он оборачивался и поглядывал на фургон, в котором спали дети. В его движениях явно сквозило беспокойство. Он вовсе не считал их монстрами, но дети есть дети, а им предстоит нелегкий путь. Сняв шляпу, он тщательно вытер лицо носовым платком и проморгался.

— В Лондоне будет гораздо опаснее, — вдруг сказала Кэролайн. — Лучше бы нам приехать уже в темноте. Чтобы было меньше риска, что нас заметят. Уши есть даже у булыжников мостовой. Если повезет, то мы покинем Никель-стрит-Уэст до того, как о нашем приезде узнают Клакер Джек и его изгнанники.

— А если костяная ведьма доберется туда раньше нас?

— Вряд ли, — покачала головой миссис Фик. — Но если доберется и расскажет, то пожалеет. Я стара, но кое-что все еще могу. А ты окажешься для нее сюрпризом.

Чарли пошевелил палочкой в костре, и в воздух взлетели искры.

— А чем он так опасен, этот Клакер Джек? Об изгнанниках я слышал еще в Карндейле, но никто не называл этого имени. Я читал про некоего Р. Ф. из Лондона…

— Это, должно быть, Фэнг. Рэтклифф Фэнг.

— Рэтклифф Фэнг… — повторил юноша, словно пробуя имя на вкус.

— Но он скончался еще осенью, — продолжила Кэролайн. — Убит в дверях своего дома. В его обязанности входило следить за изгнанниками в Лондоне, но он имел дело только с… лучшими из них. Обездоленными, мелкими воришками, которых мог уберечь от тюрьмы. Но есть и другие изгои, гораздо хуже. Когда они теряют свой талант, у них пропадает желание жить. Наверное, ты и сам ощутил это. Я лично много лет ощущала какую-то вялость и злость на весь мир. На то, кем я раньше была.

Она внимательно посмотрела на Чарли.

— Такие изгнанники живут под землей, в месте под названием Водопад. Преисполненные злобы и яда. И горе любому таланту, в который они вцепятся. Сначала боль, а потом смерть. И все это под присмотром Клакера Джека. Говорят, он был самым первым изгнанником из Карндейла. Но не может же он быть настолько старым. Впрочем, он первым создал свою версию нашего института… свое сообщество, притом очень злобное.

— Мой отец был изгоем, — вставил Чарли.

Кэролайн помолчала, не зная, правильно ли его расслышала.

— Таланты не живут семьями и не передают свои способности по наследству, — осторожно начала она.

— А мои родители жили вместе.

Кэролайн раньше не слышала ничего подобного. Дары проявлялись случайно, и таланты могли родиться где угодно и у кого угодно. Нащупав стоявший на плоском камне у ее ног чайник, она аккуратно поставила его в костер.

— Я нашел его досье в кабинете доктора Бергаста в Карндейле, — продолжил юноша, теребя в руках шляпу. — Его звали Хоуэл Овидд, он приехал в Карндейл в двенадцать лет.

— Так он был валлийцем, — сказала миссис Фик.

Чарли кивнул, не совсем понимая, при чем тут это.

— А мама была темнокожей. Там было написано, что, когда его талант начал пропадать, его отправили в Лондон. Так что он мог быть одним из них, тех изгнанников. Может, даже знал Клакера Джека…

В его глазах читался вопрос.

— Возможно, знал про него, — сказала миссис Фик. — Но ты же сказал, что твой отец умер в Америке во время вашей поездки на Запад. Не похоже на одного из изгоев Клакера Джека. Наверное, твой отец был очень храбрым и мужественным — утратив талант, он не потерял себя.

— Жалко, что мы не знали друг друга, — шепотом сказал Чарли. — Было бы здорово, если бы он был сейчас жив.

— Но никто из нас не знает своих родителей.

— Я не знаю даже, как именно он умер, миссис Фик. Мама об этом никогда не рассказывала. Говорила только, что он заболел. Вот и все.

Рукой с крюком Кэролайн подняла чайник с огня. Между тем Чарли пошарил за пазухой и достал висящее на шнурке изящное кольцо, которое показывал в первый день их знакомства, кольцо с гербом Карндейла. Жутковатые черные металл и дерево поглощали свет, как бы излучая собственную темноту.

— Он подарил маме это кольцо, — сказал Чарли. — А когда ее не стало, оно перешло ко мне. Это единственное, что у меня осталось от нее. И от него. Такой же символ я увидел на бумагах мистера Коултона, когда они с Элис явились за мной, иначе бы я с ними не пошел. Так что, наверное, это кольцо спасло меня. Словно отец хотел, чтобы я знал о нем, знал о Карндейле, хотел, чтобы я нашел место, в котором буду в безопасности.

— Я нисколько не сомневаюсь, что так и есть, — сказала Кэролайн, но не стала развивать мысль о том, что когда-то именно из Карндейла отца Чарли отослали в ужасный Лондон и что тот постарался убежать как можно дальше.

— А доктор Бергаст рассказывал вам что-нибудь про… артефакты? — между тем спросил Чарли.

— Артефакты?

Юноша кивнул:

— Он думал, что именно это кольцо спасло меня в орсине. Сказал, что металл переделали, но все равно понятно, какой эта вещь была раньше. Он объяснил, что когда-то было три артефакта. И два были утрачены. Их сделали, чтобы иметь возможность попасть в мир мертвых.

— И зачем твоему отцу нужна была такая вещь?

— Не знаю, — задумчиво ответил Чарли, облизывая губы. — Я про него вообще ничего не знаю. А вы… вы, случайно, не были с ним знакомы?

— Нет, Чарли, — ответила она как можно более мягким тоном. — И мне очень жаль. За долгие годы в Карндейле побывало много талантов. А я уехала оттуда задолго до того, как там появился твой отец.

Поставив на камень две потрескавшиеся чашки, Кэролайн разлила остывающий чай. От огня ее лицо раскраснелось. Она передала одну чашку Чарли и на мгновение застыла, внимательно разглядывая его руку, на которой жутким образом переплетались замысловатые узоры.

Ее внимание не укрылось от его глаз. Наклонившись, он поставил чашку на камень, осторожно снял пальто и заживающими пальцами расстегнул и закатал рукав зараженной руки до самого локтя. Под кожей пульсировали тонкие и вытянутые, как артерии, щупальца пыли.

— Не знаю, стал ли я теперь частью другра. Интересно, что сказал бы насчет этого отец. Или мама.

— Они бы любили тебя таким, какой ты есть, — уверенно ответила миссис Фик. — Внутри ты не изменился.

Чарли поднес чашку к губам, но пить не стал.

— Наша кожа — это история нашей жизни, — продолжила она.

Отстегнув искусственную руку, Кэролайн держала ее словно экспонат и поглаживала кончиками пальцев другой руки. Нежно-розовую кожу, покрытую шрамами, похожими на складки старой ткани.

— После этого я считала себя уродиной. Мистер Фик уверил меня в том, что это не так. Он сказал, что шрам — это просто память нашего тела о мире. Он говорил, что это история нашего становления. Он был мудрым и добрым. Ты не должен стыдиться того, что случилось с тобой, Чарли. Это вина всего мира. И ты еще здесь.

Чарли слегка улыбнулся:

— Вы скучаете по нему?

— Каждый день, — ответила она, а затем подула на чашку и отхлебнула из нее. — Но он ушел так давно. И прожил хорошую, долгую жизнь. В Карндейле я была клинком, одной из сильнейших. Иногда таланты угасают медленно. Но не в моем случае. Мне было восемнадцать. Я поднимала бочку — даже не помню зачем, кажется, мы чистили кладовку, — и тут из меня просто разом вытекли все силы. Бочка сильно ударила меня по руке. Раздробила ее. Мне повезло, что я выжила. Генри Бергаст разрешил мне остаться в лазарете, пока я не окрепну настолько, что смогу уехать.

В свете костра Чарли внимательно прислушивался к ее словам.

— Там, в лазарете, меня часто посещал мистер Фик. Я пребывала в ужасном состоянии, но он был добр и терпелив со мной. Необычный гость Карндейла. Он не принадлежал к миру талантов, но его все равно приняли. У Генри Бергаста была для него работа. Он был анатомом, ученым и иллюстратором, получившим образование в Неаполе. Позже стал членом Королевской академии, благодаря своим акварелям. И я влюбилась в него. Влюбилась раньше, чем он в меня. Ему было гораздо труднее смириться с разницей в возрасте. Мы познакомились, когда ему было сорок три, а умер он в шестьдесят восемь. Я прожила с ним двадцать пять лет. И с тех пор никогда в жизни не любила другого мужчину.

Она выплеснула остатки чая в огонь.

— Странно сейчас вспоминать все это. Тогда же в Карндейле жил капеллан, заклинатель по имени мистер Вули. Он тоже давно умер. Но он обвенчал нас за день до моего отъезда. Я уехала из института невестой. Уверена, что это был единственный подобный случай.

От воспоминаний ее глаза потемнели. Чарли подумал, что, несмотря на прожитую жизнь, душой она еще молода. Некоторое время они сидели молча.

А потом, к собственному удивлению, Чарли, сбиваясь, заговорил о Марлоу. До этого он мало что рассказывал о сияющем мальчике. Может, потому, что после рассказа миссис Фик о муже эта история тоже потребовала своего выхода. Так или иначе, но при слабом свете костра на опушке тихого леса он начал описывать их расставание на краю орсина, когда тьма его затопила монастырь на озере Лох-Фэй. Он рассказывал о мужестве друга в те моменты, когда вокруг них стонали и кричали духи мертвых, о своей печали и о том, какой маленькой казалась рука мальчика в его руке. Глаза Чарли наполнились влагой и заблестели в свете костра, но он не сделал ни единого движения, чтобы вытереть их. Миссис Фик не знала, насколько юным был Марлоу, и удивилась его возрасту. Чарли потянулся к огню и разгреб угли. Лицо его наполовину скрывал мрак, и иногда он делал паузу, чтобы подобрать верное слово, желая передать свою историю как можно правильнее.

— Я никогда никого не просил куда-то меня принимать, — сказал он наконец под слабый треск костра. — Я не желал быть талантом. Я ненавидел свой дар. А когда утратил его, мне захотелось, чтобы он не пропадал. Иногда мне кажется, что жизнь — это когда ты соглашаешься с тем, от чего не можешь отказаться, когда все равно приходится идти дальше, хочется тебе или нет. Понимаете?

— Понимаю, — прошептала миссис Фик.

— После смерти матери я остался совсем один. И прожил один большую часть детства, миссис Фик. Когда Элис и мистер Коултон забрали меня из Натчеза, я не имел ни малейшего представления о том, что такое семья. Я совершал ужасные поступки. Мне приходилось идти на все ради выживания. Но Марлоу с первых дней, как мы оказались в доме миссис Харрогейт, словно разглядел во мне что-то хорошее, и потом, когда он это сделал, разглядел и я. Не знаю, как это выразить. Раньше я не понимал, насколько это важно. Ну, чтобы тебя как следует разглядели.

Чарли медленно провел рукой по глазам.

— Меня мучит сама мысль о том, где он сейчас находится и что переживает. Я мало что помню, но это было страшное место, я это знаю. И я позволил ему пройти через орсин одному. Я потерял его. И сейчас мне больнее, чем от настоящих ран и переломов. Боль вот здесь, — он постучал по своему сердцу. — И ее не излечить, пока я все не исправлю.

— Исправишь, — кивнула миссис Фик. — Ты все исправишь.

Ночь сгущалась. Чарли уже почти заснул у костра, но, с трудом приподняв веки, сказал:

— Миссис Фик. Вы не похожи на других взрослых. Таких я еще не видел, даже Элис не такая.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он зевнул, закутываясь в одеяло.

— Не знаю. Я видел, как вы повели себя, когда ваш брат купил этот фургон. Повозка вам не понравилась, но вы притворились, что понравилась.

Миссис Фик немного помолчала.

— Открою тебе один секрет, Чарли, — заговорила она наконец. — Взрослых не бывает. В том смысле, в каком ты представляешь. Есть только дети, которые слишком далеко отошли от своего детства. Конечно, их тела выросли, но внутри сохраняется примерно то же самое.

Однако юноша уже спал, тихонько похрапывая; и она не знала, услышал ли он ее последние слова. Кэролайн поднялась на лавку для кучера и расстелила на ней свое одеяло. Внутри фургона жалобно попискивали дети. Она постаралась выбросить из головы все страхи, воспоминания, историю про ужасную костяную ведьму, надпись агносцентов, чтобы сохранить в себе остатки человечности и не дать темной ночи заполнить освободившиеся уголки ее души.

Но она не могла позабыть кое о чем испугавшем ее.

Когда Чарли закатал рукав, она увидела, как пыль под его кожей расползается вверх темным пятном.

Пыль распространялась.