Назавтра около полудня Рэй выпорхнул на улицу как на крыльях. Внутри у него всё пело. Он пошел в итальянский ресторан и подкрепился. И вскорости присоединился к Лопуху и Банджо, сидевшим на террасе кафе.

Мимо проходил его приятель-шофер и окликнул его. Он как раз собирался поехать поглядеть свой загородный дом – так не хочет ли Рэй составить компанию? Рэй сказал, что не возражает, но только с ним Банджо и Лопух. Шофер заявил, что отвезет их всех – было бы желание ехать. Они и хотели, правда, Лопух забеспокоился – вдруг прибудет корабль и консул пришлет за ними.

– Да хоть бы и так, – сказал Банджо. – Ни один корабль не отчаливает в тот же день, что и причалил в этом богоизбранном порту.

– «Доллар Лайн» – за милую душу, – возразил Лопух.

– Что ж, значит, капитану придется нас, заноз в заднице, подождать, понял, – сказал Банджо. – Хватит, приятель, поехали!

Рэй ехал спереди, рядом с шофером. Дорога в пригород была какая-то безрадостная. Прежде чем отправиться на сбор винограда, он ездил за город, в другое место, и душа радовалась – так оживляли взор тянущиеся вдоль всего шоссе заросли ежевики, густая зеленая трава, ноготки и ирисы, цветущие на огородах, где хозяева выращивали цветную капусту; соблазнительные виноградные грозди, свисающие со штакетников. Теперь же повсюду не было ничего, кроме гниющей палой листвы и засохших ежевичных побегов.

Участок шофера ничем не отличался от других столь же обыкновенных пригородных участков, какими владеет армия мелких представителей среднего класса, обитающих в современных городах. Коттедж с тремя спальнями и кухней, молодой каштан у ворот и большое фиговое дерево на заднем дворе.

Шофер объяснил парням, что участком с одной стороны от него владеет хозяин бистро, а участком с другой стороны – полицейский. Рэй подумал, что соседи у него как на подбор – и так и сказал ему. Шофер улыбнулся. Он и сам был доволен соседями, гордился ими. Другие участки были подороже, чем у него, потому что там имелся водопровод, а у него пока нет.

Банджо поинтересовался, во сколько ему всё это обошлось.

– Одиннадцать тысяч франков, – сказал шофер и объяснил, что еще продолжает выплачивать эту сумму.

– Иногда мы тут закатываем вечеринки, – обратился он к Рэю.

– Например?

– Ну если подцеплю какого-нибудь туриста с девкой, которые хотят прокатиться с ветерком, – привожу их сюда. Всё хлеб – а мне лишь бы расплатиться за участок. Однажды вечером у меня тут была целая компания, и тебя ой как не хватало. Но ты теперь, со времен, как мы в Тулоне дружбу водили, так переменился – всё время пропадаешь с сенегальцами, – и я тебя не стал дергать.

– Всё так и есть, – сказал Рэй. – Перемены – моя страсть. Невозможно всю жизнь трехать по одной колее. Надо из нее выбираться и искать что-то новое.

Лопух отошел от них и с увлечением копался под фиговым деревом.

– Ты что там творишь, эй? – крикнул Банджо.

Они подошли и увидели, что Лопух наполняет землей небольшую приплюснутую стеклянную банку.

– Что ты собрался делать с этой грязью? – спросил Банджо.

– Возьму с собой, на память, – ответил Лопух.

– Ох ты, Господи, ну что за ниггер такой! – расхохотался Банджо. – Это тебе пристало стихи кропать, а не Рэю, я таких, как ты, дятел ты наш восторженный, больше не встречал.

Лопух прижал банку с землей к сердцу.

– Это земля Франции, – заявил он. – Я тут не уцепился, что правда то правда. Мне не повезло, но я до конца своих дней буду помнить, что был здесь.

– А без склянки с грязью ты не сможешь об этом помнить? – спросил Банджо. – Лучше б примотал к бедру фляжку с коньяком Martell, потому как дома не видать тебе такого, как своих ушей, а грязи – хоть попой ешь. Грязь – она во всём мире грязь, разве что цветом немножко отличается.

– Оставь ты его в покое, – сказал Рэй.

– Ты в таких вещах ничего не понимаешь, Банджо, – сказал Лопух со злобой. – Так что лучше просто заткнись, и всё.

Шофер слушал этот разговор с растроганной заинтересованностью, а потом обратился к Лопуху:

– La France, c’est le plus joli coin du monde[73].

– Откуда тебе знать? – спросил Рэй. – Ты же никуда из нее не выезжал.

– Почему же, выезжал, – сказал шофер. – Я бывал в Северной Африке, в Испании, в Италии, в Константинополе. Ты позабыл, что я был матросом.

– Давайте прекратим спорить про грязь и найдем где выпить вина, – предложил Банджо.

Позже они вернулись в Старый порт. Выпив с парнями на прощание, шофер укатил. Рэй задумчиво глядел ему вслед и размышлял о том, как переменился в своем к нему отношении со времен Тулона. Существование он и тогда вел собачье: хочешь жить – умей вертеться. Он рассказывал Рэю, как однажды во время облавы полицейские изъяли у него миниатюрную книжечку, в которой он вел учет всем своим подработкам в такси – записывал адреса, пассажиров (если знал их имена), – ну и после такой находки как его было не арестовать?

Всё это чрезвычайно забавляло Рэя, как раньше забавляло учить шофера разным хитростям, уловкам и трюкам, которые, он знал, помогут ему преуспеть. Живописная униформа, старая, потрепанная, символизировавшая вольную и беспечную жизнь, которую вел шофер, и то, как именно он добывал средства, чтобы наслаждаться ею напропалую, – всё это раньше не вызывало в Рэе отторжения.

Жизнь шофера почти не изменилась, разве что стала еще привольнее, – но теперь Рэй испытывал к нему брезгливость. Может быть, причиной – то, что изменился самый предмет его устремлений. Ведь по форме… Сколько их было таких, чистеньких, холеных господ, которые добились богатства и могущества, торгуя человеческой плотью. Сам негр, Рэй был особенно чувствителен именно к этой стороне дела – к тому, что столькие аристократы своего времени, светские, высокомерные, вознесшиеся на недосягаемую высоту особы делали первые шаги к успеху, покупая и продавая черные тела. И разве были у него основания сомневаться в том, что лендлорды Жопного проулка и Канавы для того собирали дань с проституток, чтобы самим вести степенную жизнь и детей растить в обстановке благопристойности?

Бесстыдная оборотистость шофера была для него способом вырваться из низов – к солидности и респектабельности, и с этих новых позиций взирать на Канаву и подобные ей места с презрением, мелким, циничным, злобным презрением респектабельного человека, – и именно в этом Рэй находил нечто тошнотворное.

– Подумать только, он заплатил за это дело одиннадцать тысяч франков! – распинался Банджо. – Всего одиннадцать тысяч! Да с теми деньгами, которые у меня были, когда я только приехал, я мог бы купить весь участок разом – и еще бы осталось!

– Мог бы, конечно, да ведь не смог, – ответил Рэй. – Ты и я – мы не созданы жить с этой сутенерской оглядочкой. Дома вот ты встречал хоть раз такого черного сводника, который, пристраивая своих девок, копил бы при этом на чистенькую женитьбу? Или получерную шлюху с глазами на мокром месте, которая ныла бы – вот, мол, мне же надо как-то содержать старенькую мамашу. Пари держу, ни тебе, ни мне не попадались среди черных люди такой закваски. Среди черных все – истые приверженцы своего скользкого дела.

А наш шофер на голубом глазу женится на эти свои помойные деньги. Он сможет бросить свою баранку и купить кафе, станет примерным отцом семейства, аккуратным налогоплательщиком, сторонником сильного национального правительства и жесткой колониальной политики, а мы с тобой так и останемся до конца своих дней черными бродягами с ветром в голове, потому как не понимаем и не принимаем этой цивилизации. А мой приятель шофер и понимает, и принимает. Больше тысячи лет складывался этот белый, как снег, мир – и всё чтобы выпестовать такого, как он. И пускай ума у него не палата – зато есть инстинкт цивилизации, которым ни ты, Банджо, ни я попросту не обладаем.

– Ни слова не понимаю, что ты толкуешь про этого вонючку, дружище, но одно знаю точно: не воняло бы от жизни, а остальное приложится.

Проходя по площади Сади Карно, друзья заприметили сестру Гитер, которая в сопровождении полицейского шла по примыкающему переулку.

– Уж не арестовали ли ее? – поинтересовался Рэй. – Я ее так давно не видел, думал, она уехала домой.

Он колебался, стоит ли пойти за ними и выяснить, что происходит, но Банджо предложил:

– Пойдем всё-таки разберемся, в какой переплет она угодила, приятель.

– А вдруг она снова плясать начнет и дьявола изгонять? – сказал Лопух. – Тогда всё – туши свет!

– Ой, да брось. Двум смертям не бывать, а одной не миновать, – отмахнулся Банджо.

Парни догнали полицейского и сестру Гитер, и Рэй заговорил с ней. Полицейский поинтересовался, знаком ли Рэй с сестрой Гитер и какого черта она поднимает на улицах такой шум. Она не говорит по-французски, и он ее не понимает. Рэй объяснил ему, что сестра Гитер – странствующая проповедница. Тогда полицейский ее отпустил и сказал, что ему потому только пришлось ее забрать, что на площади вокруг нее собралась огромная толпа и надо было, чтобы люди разошлись. В толпе решили, что она жрица какого-то африканского языческого культа и собирается творить обряды черной магии. Полицейский велел Рэю попросить ее больше не проповедовать на улицах. Сестра Гитер вместе с парнями двинулась в сторону Жольет.

– Я думал, вы уехали, – сказал ей Рэй. – Давно вас не было видно.

– Нет, др’жок, я тута, н’су Слово Божие. Сам Господь меня сюда пр’слал и вложил Свое сл’во в мои уста, и у меня в мыслях нетути сыматься с м’ста, покуда Он Сам не укаж’т мне путь отседова. И я не ‘тступала от своего д’лга ни на шаг. Ин’гда меня л’гавые г’няют, вот как щас. Но они меня не з’держивают. Они в’дят Библию и отп’скают меня.

– Но ведь вы не говорите по-французски, и люди не понимают ваших проповедей, – сказал Лопух.

– Что ты про п’нимание енто зн’ешь, м’льчик? – возразила сестра Гитер. – Я пр’надлежу к церкви пят’десятников и в’рую в кр’щение огнем, и не учила н’какого инзыка, окромя инзыка веры. Во кр’щении огнем я обрела дар еных инзыков, и когда т’перь я несу Слово Божие, – она взволнованно постукала по Библии и сгорбилась, и парни опасливо переглянулись, подумав об изгнании дьявола, – люди сл’шат мои р’чи и п’нимают йих, и н’важно, на каком инзыке они г’рят.

– Всё-таки чудно2, что я на вас ни разу не наткнулся, – сказал Рэй. – Я на месяц уезжал собирать виноград, но вернулся уже давно.

– Все вы, д’ти мои, не видите м’ня, п’тому как не хотите. Вам тута как медом н’мазано, в этом р’счудесном порту, а я пр’поведую против самых уж’сных смертных гр’хов, и нету гр’ха смертнее, чем блуд. И я пр’дупреждаю вас щас, г’рю вам как есть, шо Господь п’карает вас за гр’хи, скоко йих ни п’дслащивай, скоко ни ‘больщайся.

– Мы не такие пропащие, как ты думаешь, матушка, – сказал Банджо. – Обычные ребята, вертимся как умеем. Это там, в Канаве, прожигатели жизни, им-то твои проповеди не помешали бы.

– Они н’кому из вас не п’мешают. Моя пр’поведь ‘сем вам на п’каяние и на пользу. Уверуйте, ‘бретите сп’сение, ‘трекитесь от жизни во гр’хе. ‘бо если не п’слушаетесь, сам Господь ‘боймет вас ж’лезной хваткой, и будет т’рзать, и н’звергнет на ложе стр’дания, и з’даст вам такую ‘стряску, какой вы и не в’дывали.

Банджо принялся тихонько насвистывать «Встряхни эту штуку».

Они дошли до площади Жольет и стояли у входа в Матросский бар.

– Пойдем выпьем содовой, – предложил Банджо.

Рэй и Лопух усмехнулись.

– Выпьешь с нами стаканчик, матушка? – спросил Банджо.

– Нет уж. ‘ще не хв’тало со Словом Господним вх’дить в кабак. Я ‘треклась от джина и л’бых др’гих напитков в б’тылках с ентой самой п’ры, как была кр’щена огнем, а т’му уж семь лет м’нуло.

– Но ведь внутри может скрываться грешник, нуждающийся во Слове Божием, матушка, – сказал Банджо. – Вон ребята из Армии спасения не чураются салунов.

– Как зн’ть, быть может, им нра’ится з’пах джина, даром шо з’рекались, – сказала сестра Гитер. – А мне вот нет.

И она вразвалочку побрела прочь.

Парни зашли в Матросский бар и застали там Джейка по прозвищу «Домой, в Гарлем», который выпивал там со своим приятелем-моряком. Они с Рэем обнялись и расцеловались.

– Это мой первый французский поцелуй с мужчиной, малыш, но до чего ж я рад тебя видеть!

– Всё путем, Джеки, у настоящих мужиков так и заведено. Поживи подольше в любой стране – ко всем обычаям притерпишься, даже во вкус войдешь.

Рэй познакомил его с Банджо и Лопухом.

– А, вы двое, видать, с нами домой поплывете, – сказал Джейк. – Я слыхал, капитан про что-то такое толковал, когда вернулся из консульства.

– Что ж, малыш, – обратился Джейк к Рэю. – Мы только вчера затемно пристали, а назавтра уж отчаливать, так что нынче вечером собираемся все вместе хорошенько гульнуть в здешнем славном порту. Деньжата у меня под рукой, и на эту божественную вечеринку я намерен ухнуть всё в дым! Что скажешь?

– Скажу: окей, – откликнулся Рэй. – Но как ты тут очутился? Помнишь, ты говорил, что со всем этим морским баловством покончено?

– Говорил, да. Но с тех пор как ты смылся из Гарлема, малыш, много чего приключилось.

Джейк стал рассказывать Рэю, что снова сошелся с Феличе и они вместе уехали из Гарлема в Чикаго. Два года спустя у них родился мальчик. Тогда они решили пожениться. Миновало два года семейной жизни, в Чикаго Джейку надоело, и они вернулись в Гарлем. Но вскоре Джейк понял, что донимала его вовсе не охота к перемене мест.

– Скоро я скумекал, – говорил он, – что не про твоего старину Джейка, малыш, такая жизнь: ходить каждый день, маешь, на работу, каждый вечер возвращаться к одной и той же старушке-подушке – тоска, да и только. Не сказать, что Феличе не старалась, чтоб та всегда свеженькая оставалась да пахла приятно. Она славная девочка, соображает, как да что делать, чтоб парню в гнездышке было уютно. Но всё-таки, малыш, с уютом вышел перебор. Ну и вот уже год, с тех пор как я сорвался и ушел в море. И так оно гораздо лучше. Теперь-то я не бегаю от Феличе, ни-ни! Как ни приеду домой – не нарадуюсь с нею рядышком, да и свой долг перед Рэем выполняю.

– Перед Рэем? – воскликнул Рэй.

– Ну да, перед мальчишкой. Я назвал его в твою честь. Чтоб прям один в один было сходство – этого не надо, уволь. Но я собираюсь дать ему то, чего никогда не было у меня, – образование. Может, он и стихи выучится писать, вроде тебя. Так с виду он умненький.

– Да ты в тысячу раз лучше меня, Джейк, – сказал Рэй. – Ты нашел способ сохранить семью, взял себя в руки и боролся за нее. А я просто сбежал.

– Как! Неужели ты бросил малютку Агату?

– Я много чего бросил – больше, чем хотелось бы помнить, – откликнулся Рэй. – Черт с ним, давай еще по одной и пошли отсюда.

Банджо и Лопух умчались в консульство – посмотреть на свои приказы, и Рэй с Джейком остались вдвоем, болтать о Гарлеме, каким он был до сухого закона и каким стал теперь. Когда Джейк вернулся из Чикаго, он обнаружил в Гарлеме волшебную перемену. Квартал Блок-Бьютифул заселили негры и мулаты. Сто двадцать пятая улица была в осаде, ее отважно удерживали ради нужд бизнеса, но захватчики, не вооруженные ничем, кроме громкого смеха, раскинулись лагерем по всей округе. Расовая граница сдвинулась много-много дальше прежней Восьмой авеню, и отныне Эджкомб, Джером, Манхэттен и Сен-Николас – эти некогда бесцветные улицы заиграли всеми возможными красками. Негритянские агенты по недвижимости сотворили чудеса.

В Чикаго Феличе начала читать «Негритянский мир», газету, издаваемую движением «Назад в Африку», и когда они вернулись, то Либерти-холл стал вызывать у нее не меньший интерес, чем некогда кабаре «Дворец Царицы Савской». Она даже подбивала Джейка вложиться в акции «Блэк Стар Лайн».

– Давай-давай, папаша, – говорила она. – Что-то в этом есть. Времена меняются, и ниггеры меняются вместе с ними. Этот огромный черный мужик собой не красавец, но, бог ты мой, как рот откроет – точно ангелы поют.

Но Джейк не разделил энтузиазма новообращенной Феличе, и не прошло и полугода со времени их возвращения в Нью-Йорк, как вождь Маркус отправился из Либерти-холла прямиком в Федеральную тюрьму.

Когда подоспело время ужина, парни все вместе отправились на Бомжатник. Банджо, в согласии с обычаями бродяжнического братства, созвал всех знакомых пляжных парней, чтобы познакомиться с Джейком, угоститься выпивкой и закусить. Они пошли в Африканский бар. Банджо представил Джейка хозяину, и те перекинулись парой слов о Гарлеме. Каждый из многоцветного темнокожего сборища получил от Джейка по рюмке.

Ужинать Банджо, Лопух, Рэй и Джейк собрались вместе. Рэй предложил поесть в итальянской закусочной – в том квартале он столовался, когда приваливало богатство. Еда там всегда была отличная, в меру приправленная, как он любил, а вино, самую малость получше обычного красного столового, – приятное на вкус и притом в очень приличную цену. А хозяин умел соорудить первоклассный сабайон.

Но когда они добрались до ресторана, Джейк воспротивился этой идее, потому как располагался тот дверь в дверь с cabinet d’aisance[74] – настолько, что если хлопнуть лишний стаканчик, то можно и перепутать.

– Срань Господня, малыш! – воскликнул Джейк. – Что с тобой сталось с тех пор, как ты светил в Гарлеме своей черной жопой! Только я тебе сказал, что собираюсь закатить вечеринку в самом роскошном здешнем месте – и ты не моргнув глазом приводишь меня под вывеску сортира! А я ведь помню, какой ты был весь из себя фу-ты ну-ты. В поезде с белым поваром жрать отказывался, потому как боялся, что он сдержит слово и какую-нибудь дрянь подмешает в еду. А теперь…

– Вы гляньте! – воскликнул Лопух. – Да там целая семья сидит и ест!

И точно. В дальнем конце прохода между кабинками был накрыт семейный ужин. Длинный батон, две большие бутыли с вином, объемистая супница с половником. А вокруг стола восседали муж с женой, девочка лет четырнадцати, мальчик помладше и сморщенная седая старушенция. Клиенты заходили и выходили, а семейство поглощало суп, нисколько не смущаясь ни звуками, ни запахами своего заведения, и жена время от времени поднималась со стула, обслуживая посетителей.

– Что у них, дома нет? – изумился Джейк. – Не спят же они здесь, в самом деле, так что за фантазия тут кормиться?

– Я бы никогда никому не показался за такой работой, и тем более – за трапезой в таком месте, – заявил Лопух. – У этих людей вообще стыда нет.

– Сам бы постыдился, трепло, – сказал Джейк. – Тут нет ничего стыдного. Нам ли, ниггерам, стыдиться работы – вообще любой, – которая помогает сводить концы с концами в огромном мире белых? Работа тебя уродует только так, как ты ей сам позволишь. Помнишь, Рэй, как мы с тобой вместе работали на железке? Когда ты выбрался наконец из своей помойной кладовки, а я из своей могилы с паром и дымом – мы даже переварить не могли толком эти гребаные четвертаки. Мы прямо как очумевшие были – куда угодно, лишь бы забыть обо всем этом навсегда.

– С тех пор уже семь лет прошло, Джейк, – сказал Рэй. – А оно так заведено, что за семь лет многое может измениться до неузнаваемости. А вот ты совсем не переменился. Ты славный черный американец. Слишком американец. В нашей компании был один парень по имени Белочка. Тут он и умер – умер с широко раскрытыми глазами. Он был настоящий кремень – я других таких черных парней не знал. А однажды Белочка обедал в закусочной, думал, что ест говядину – а оказалось, что конину. Узнал – расплакался.

– Видно, ниггер что надо. Я бы блеванул.

– Однажды, – продолжал Рэй, – я столкнулся тут с одним из моих милых дружков-вольнодумцев, и вот рассказываю я ему про Белочку и отбивную из конины. Он был поражен, что у негра – и предрассудки, тем более такого щепетильного свойства.

– Глупости какие, что ж тут щепетильного – если человеку не всё равно, чем он набивает кишки.

– Так или иначе, Джейк. Это место, эта семья. Ты живешь в самой цивилизованной стране мира – и всё же недостаточно цивилизован, чтобы понять.

– Я недостаточно чего?

– Ты слышал, что я сказал, старина.

– Ну ладно, достаточно я там или недостаточно, всё равно: уведи меня отсюда и покажи, где в этом лягушатничьем порту пополнее наливают да харчи ставят пожирней. Я свои несколько долларов сменял на столько франков, что в пятьдесят глоток хавать можно. Не знаю уж, что с тобой сделалось за семь лет, пока мы не виделись. Но по доброй старой дружбе надеюсь, что пошуметь ты любишь, как прежде.

– Какое место тебе нужно? – спросил Рэй. – Я не хочу идти туда, где какие-нибудь воображалы с каменными мордами набивают животы, а кругом бегают лакеи, которые понятия не будут иметь, что с тобой делать, потому как ты на этих ни капли не похож.

– Я тоже совсем не про то толкую, – сказал Джейк. – Пойдем туда, где сможем вкусно поесть, повеселиться и держаться запросто, так чтоб при этом никто не был на нас в претензии.

Они пошли в другую часть Старого порта, на набережную Рив-Нев – там было много рыбных ресторанов. Официант принес им целую корзину превосходной рыбы на выбор. Камбала, дорадо, зубатки, барабульки – некоторые были живые и подергивались. Джейк настоял на шампанском. И когда улыбающийся старший официант поднес им винную карту, выбрал дорогое – Duc de Montebello, потому что, сказал он, «даже название у него – язык проглотишь».

Парни великолепно проводили время – ели, дегустировали игристое, перешучивались. Застолье портил один пустяк – правда, они от него только отмахивались с усмешкой. За третьим столиком через проход от них сидела компания – две женщины и трое мужчин, и один из них, по виду – средних лет коммивояжер, то и дело бросал им по-английски какие-то фразочки:

– Хорошо тут, а? Любите выпить хорошего шампанского… У меня много знакомых черных. Я бывал в Америке… Тут с вами будут хорошо обходиться. Ешьте хорошо, спите хорошо… Les filles[75].

Он ухмыльнулся и скользнул по ним гаденьким глумливым взглядом. Рэй сказал ему по-французски:

– Мы вас не знаем и не желаем, чтоб вы к нам лезли.

Выражение мелкой, злобной ненависти снова исказило черты мужчины, и он ответил:

– Это невежливо.

– Я знаю, – откликнулся Рэй. – Когда мы не позволяем вам вмешиваться в нашу беседу с покровительственными шуточками, то проявляем нелюбезность, а когда попробуем повести себя с вами точно так же, то превратимся в оборзевших черножопых.

В скорости после стычки эти люди расплатились и ушли из кафе.

Тогда Лопух сказал:

– Зря ты так грубо его осадил, Рэй. Ты же знаешь, в Нью-Йорке нас в белый ресторан вроде этого и на порог бы не пустили.

– Да насрать на белый ресторан, – заявил Рэй. – Если не дают жрать в центре, пожрали бы в Гарлеме вдвое слаще. Чадную забегаловку тети Хэтти я не променял бы на все рестораны Чайлдсов, вылизанные до белизны, как мавзолеи. Уверен, что этот француз с гадостной харей рассуждал так же, как ты. И всё равно – если пускают нас в белые заведения, пусть и смотрят на нас так же, как на всех остальных посетителей. Покровительственного дерьма этот черный парень терпеть не станет.

– Мой друг прав, Лопух, – сказал Банджо. – Пусть ты и воешь как подстреленный про расовые вопросы, на самом деле нутро у тебя – это нутро ниггера с плантации. Ты до того крепко вгрызся в белую задницу, что дальше носа собственного не видишь.

Когда компания вернулась на Бомжатник, там было яблоку негде упасть – суета, беготня. В порту стояло много кораблей – американских, английских, норвежских, итальянских и всяких разных, и простые моряки явились сюда развлекаться. Точно котел, куда чего только не намешали: тут были мужчины, женщины, престарелые, немощные, молодые парни, сутенеры, которые делали омерзительные жесты, показывая на своих девок, дети, собаки, кошки – и во всех и вся вскипали страсти. Но бурление это не было произвольным. Нет: варево размеренно, вдумчиво томили на огне, доводя до точки кипения. От закипающего сборища по Бомжатнику разливался густой аромат денег. Нелюбящие взгляды, лающие голоса – всё без слов указывало, сколько именно стоят места на этом празднике жизни – в ложах или на балконах, на галерее или в партере, в задних рядах или спереди.

В Британско-Американском баре задавало жару механическое пианино, и вдруг музыка, словно обезумев, вырвалась на улицу и яростно схлестнулась с мелодиями, доносившимися из бара «Обезьянка».

– Господь всеблагой! – воскликнул Джейк. – Нечего удивляться, что вы, ребята, в эдакой патоке так и увязли. Впервые мне попадается такое место – балаган не хуже Гарлема. И запашина такой же.

– Нет, не как в Гарлеме, – возразил Рэй. – В Гарлеме пахнет, как в конюшне, куда только что пригнали лошадей с луга. А здесь тухлятиной воняет.

Джейк усмехнулся.

– Помнишь свой прощальный ужин в закусочной старой тети Хэтти, малыш? Наверняка не забыл, как я тебе тогда сказал: во всём белом мире не найдется такого местечка, как Гарлем. А теперь вот говорю, что есть что-то от Гарлема в здешней свистопляске.

Мимо, прихрамывая, прошла молоденькая девушка – в глазах какое-то жалкое выражение, полуобида, полуиспуг, а на щеках – лихорадочный румянец.

– Видишь эту девчонку? – спросил Банджо. – Всего несколько месяцев, как она угодила в Канаву, и милее нее никого там не было. Говорят, приехала из деревни – и, бог ты мой, лучше б в омут бросилась. Ну и пожалуйста: пиф-паф, потом больница – и посмотри на нее теперь.

В Канаве они зашли в бистро, где было полно мулатов и черных, и матросов со всего Средиземноморья, и играла механическая музыка, и девицы, не жалея сил, отплясывали джаз, и раздавался громкий, деланый смех, и спиртное лилось рекой.

Приятель Рэя, шофер, тоже был там, выпивал в окружении бледных мальчиков-жиголо, взирающих на него с восторгом. Рэй на минутку подошел к нему. Шофер предложил ему присоединиться, но Рэй сослался на то, что с ним Джейк и Банджо. С некоторым изумлением взглянул он в сторону юношей. Шофер ухмыльнулся и сказал:

– Все как один – мои мальчата. Сделают всё, что пожелаешь. Украдут, убьют, солгут, будут шпионить; любовь – во всех позах.

На лицах мальчиков, слушающих, как нахваливает их босс, появились болезненные улыбки. Рэй отошел от них.

Чуть позже появилась Латна в сопровождении Мальти и Денгеля.

Гневная Латна, которая не примирилась с уходом Банджо, хоть и не обмолвилась об этом ни словом, устроилась немного в стороне от остальных, с краю. Девицы, сидевшие вместе с компанией, посматривали на нее с неприязнью. Им никогда не нравилась эта маленькая смуглая женщина. Ее отличие от них, ее превосходство, хоть и не бросались в глаза, всё же сказывались в каждом жесте и были очевидны.

Шофер поднялся и подошел к Латне. Стоя позади нее, он обхватил ее за плечи. Латна сказала:

– Убери грязные лапы и оставь меня в покой.

Шофер расхохотался и заявил:

– Да я тут всему голова.

– Только не мне, – отвечала Латна. – Я не то что твоя арабская шлюха.

Та арабская девушка, о которой шла речь, была непохожа на чернокожую плясунью. У нее была кожа цвета меда, мягкие, точно перистые, волосы, блестящие и черные, как уголь, с крупными завитками. В изгибе рта не было жестокости, но вот в глазах затаилось безумие. Это была одна из шоферовых любовниц.

Шофер сказал:

– Не поминай ее. Я с ней порвал. Мы сильно повздорили, и с меня хватит.

Латна улыбнулась и спросила:

– Вот как, надоесть она тебе?

Шофер снова попытался облапить ее, но Латна с угрозой вскинула руку к груди, и он попятился от нее.

– Этой женщине палец в рот не клади, – сказал Банджо.

В эту самую минуту в кафе вошла арабская девушка. Она как-то потешно ныркнула вниз, выхватила из-под юбки револьвер и всадила в шофера несколько пуль.

Он рухнул на пол, а она бросилась ему на грудь и заголосила:

– Я не хотела его убивать… Я не хотела его убивать.