Обретался на пляже один негр с Юга, которого парни на дух не переносили и чьего общества старались избегать. Он перебрался в Марсель из североафриканского порта, где истек его контракт с иностранным судном. По прибытии он, прямо как тот парень из истории про «поджог не устраивай», отнесся к пляжной компании с чрезвычайным высокомерием и знать никого из них не хотел, зато каким-то въедливым, как комары, корсиканским voyous[49] позволил себя подцепить; лагерь у них был разбит в настоящей сточной дыре – одном из канавных бистро. Когда деньги у него кончились, он отправился в американское консульство, и там устроили, чтобы он мог вернуться домой на американском грузовом корабле. Но когда настал день отправления – плыть он отказался. Где-то он раздобыл немного денег. Жил на них несколько дней. Когда вышли и они, он снова обратился за помощью в консульство, но чиновник, ведающий делами моряков, и на порог его не пустил.

Тогда он захотел было сойтись с пляжной компанией, но они его не приняли. Не только потому что поначалу он относился к ним как к отбросам – дело в том, что сам он был бревно бревном; даже искорки азарта бродяжьей жизни, который составлял самую соль пляжного существования, в нем не теплилось. Парни прозвали его Человек на Луне.

Человека на Луне чрезвычайно распалили разговоры парней о том, какие набеги они совершают на доброе вино в доках. В один прекрасный день он предпринял вылазку и прямо на глазах у полицейских откупорил бочку на волнорезе. Его арестовали и на три месяца посадили в тюрьму, а также предписали покинуть страну – предписание должно было вступить в силу спустя десять дней после его освобождения.

Если такая вот у вас злая судьба и вам предписано покинуть Францию, знайте – департамент Sûreté Générale нисколько не волнует, каким образом вы собираетесь выполнять приказ. Сказано ясно: выметайся! – а уж как именно, это только ваша печаль. Именно поэтому, не желая расставаться с очаровательнейшей из европейских стран, многие преступники попросту меняют имена и род деятельности. Многие даже с места не трогаются – если город, вроде Марселя, достаточно велик, чтобы в нем затеряться, а у вас самого достаточно веры в собственную сообразительность, которая поможет, если что, отвадить вездесущих полицейских. Например, Имбирёк тоже в свое время влип в неприятности и был приговорен к небольшому сроку и последующей депортации. Было это давным-давно. Выйдя из тюрьмы, он просто-напросто порвал депортационное предписание и продолжил наслаждаться Марселем. На деле это не так уж легко, как кажется, потому что полиция неустанно ищет нарушителей, за поимку которых назначена премия – около десяти франков за голову. Не раз во время таких rafle[50] ловили и Имбирька, но невеликий запас разговорного французского и добродушное остроумие каждый раз помогали ему с честью выкрутиться из этого положения.

А бедняга Человек на Луне был косноязычен и туп. После первой отсидки он сидел еще дважды за несоблюдение предписания о депортации – полицейские на нем только руки нагревали. И вот его в очередной раз отпустили, и, войдя в Африканское кафе, он увидел Банджо и компанию, собравшихся там после обеда.

– Ого, опять старина Человек на Луне, – воскликнул Банджо. – Является всякий раз, когда меньше всего ждешь – прямо-таки привидение, аж жуть берет!

– Почему бы тебе не смотаться отсюда, малыш? – поинтересовался Имбирёк. – Смотреть больно, как ты маешься в этом французьем городе – нашел бы себе старуху да и свалил! Глянь, на кого ты похож!

Одежда Человека на Луне превратилась в какой-то ком мятых лохмотьев, из дырок в убогих провансальских башмаках, какие носят рабочие, выглядывали пальцы, лицо покрывала какая-то парша, а выражение было привычно-кислое, как будто незримый безжалостный демон больно ухватил его за затылок.

– Горемычный ты ниггер, – сказал Банджо. – Выглядишь, как по мне, просто жутко, будто уже и документики на могилку выправил.

– Вовсе не обязательно мне всё это говорить, – откликнулся Человек на Луне. – Сам всё знаю. Одному Господу ведомо, что у меня на душе творится. – И он издал какой-то утробный стон.

– Если тебе, блин, кто и поможет, то не Господь, а дьявол, – отрезал Банджо. – Давай кончай проповедовать тут слово Божие, пойди найди себе старуху и уматывай домой. А как доберешься, ступай в госпиталь и сделай себе каких-нибудь прививочек, потому как если ты сифилис не цапнул, значит, я вообще в этом ни хрена не петрю.

– Что пить будешь? – спросил Имбирёк.

– Черта с два, не будет он с нами пить, – перебил его Банджо. – Мы не будем потакать Человеку на Луне, чтобы он продолжал тут болтаться да и помер в конце концов. Появятся лишние деньги – отдадим ему. Но только пусть всё время будет предоставлен самому себе, покуда не очумеет от одиночества настолько, что уедет наконец из этого города. Понятия не имею, чувак, какого хрена тебе тут надо. Консул больше пальцем ради тебя не шевельнет, а полицейские так и будут ловить, когда истекут очередные десять дней.

– Так и есть, – сказал Лопух. – Я с корабля уволился и до сих пор ни к какому консулу не ходил. И не собираюсь. Лучше б ты уплыл тогда, когда консул устроил тебе место на корабле. Здорово ты просчитался.

– Да ниггер – вообще один сплошной просчет, – заявил Банджо со смехом. – Когда Господь сотворил белого человека, он вложил ему в голову мысль, что надо уметь исправлять свои ошибки. Поэтому когда белый человек изобрел письмо и карандаш, то приделал к карандашу ластик, чтобы исправлять ошибки. А вот ниггеру Господь не вкладывал в голову мозгов заодно с мыслью, что надо исправлять ошибки – потому-то ниггер и не изобрел ничего такого, что помогло бы ему их исправлять.

А всё потому, что, когда Господь создавал первого ниггера, на древо жизни слетела синяя птица и начала петь, что мир сотворен и ожидает любви Господа. И столь пленительной была ее песня, что потерял Господь голову и опустил на землю золотую чашу с негровым мозгом. А тут как раз случилось проползать змию. Змий забрался в чашу и сожрал негров мозг, а вместо него напустил туда пены. И вот тогда-то, проглотив мозг негра, и обрел дьявол власть над всем миром.

А Господь вернулся к своей работе, взял из чаши пену, сделал из нее мозг для ниггера и на том и закончил. Вот почему мир устроен так, как устроен. В аду и на земле всем заправляет дьявол, белый человек крутится как умеет, а ниггер – тот или с пеной вместо мозгов, или просто тупой, вот как наш Человек на Луне.

Парни громко расхохотались, и в этом к ним присоединился малыш-ирландец – он вошел, пока Банджо ораторствовал, а с ним – упитанный молодой еврей, который зарабатывал на жизнь экскурсиями и сбагриванием туристам порнографических открыток. Еврей приехал из Тулона – там он присоединился к американской эскадре, которая как раз сейчас зашла в Марсель.

– Господи Боже, – сказал Имбирёк. – Подумайте только, где мы, ниггеры, могли бы сейчас быть, не ошибись тогда Большой Масса. Если мы таковы как есть только по недоразумению, то каковы бы мы были, пойди всё с самого начало как надо! Да мы бы самого Господа с его ангелами заткнули за пояс!

Все снова взревели, а Лопух сказал:

– История, которую ты рассказал, Банджо, – чистое ниггерство, просто до безобразия; тебе стыдно должно быть так наговаривать на нашу расу при белом человеке.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Мальти. – Что ж, про расу уж и п’шутить ‘льзя?

Тут еврей заявил, что знает историю получше, чем та, которую рассказал Банджо, и, если ребята не возражают, с охотой ею поделится.

– Конечно. Валяй, малыш, – сказал Банджо. – У нас тут нет впечатлительных дам – ну, кроме Лопуха. А если ему что не по нраву, пусть тащит отсюда свои причиндалы куда подальше.

Еврей заговорил:

– Думаю, все вы слыхали про цветное шоу «Вразвалочку», которое, бог знает сколько, шло на Бродвее. Я на него ходил раз шесть. Да уж! Такие там были заманчивые цветные девочки! Я видал, как у выхода из театра дежурили настоящие толстосумы – хоть глазком хотели на них взглянуть. Словом, я вам расскажу про двух тамошних девчонок – за что купил, за то и продаю.

Как-то вечером две девицы из кордебалета вместе возвращались домой и тут видят – в сточной канаве белый валяется. Они не могли понять, то ли ему плохо стало, то ли просто напился в стельку, – и рады были бы помочь, но не могли: ведь они девушки, и цветные (сами понимаете). «Просто ужас, что придется вот так бросить его здесь, – сказала одна. – Но придется, ведь какой-нибудь белый может увидеть, как мы ему помогаем, и подумать про нас бог весть что. Пошли своей дорогой, милая». И вот они пошли, и тут другая говорит: «Дурно, до чего же дурно, что бедняга белый дошел до такого состояния. Он небось из какой-то аристократической семьи. Видала, как одет? И профиль у него такой мужественный». – «Профиль! – воскликнула ее подруга. – Сдается мне, это не профиль тебе глянулся, милая, а фляжка с выпивкой, припрятанная у него в штанах».

Все, кроме Рэя и Лопуха, расхохотались над анекдотом. Рэй улыбнулся и отметил, что большинство имеющих столь широкое хождение «негритянских» анекдотов на самом деле придумали евреи, а вот Лопух нахмурился и выругался себе под нос.

– Кстати, теперь мне вспомнилось, – продолжал Рэй. – Я читал в газете, что какую-то девицу из «Вразвалочку» выгнали из шоу за то, что она пошла на свидание с белым мужчиной.

– Так и надо чертовой шлюхе, – сказал Лопух.

– О, а я тоже знаю анекдотец, – сказал ирландец.

– По-моему, на сегодня хватит цветных анекдотцев, – процедил Лопух.

– Это с меня хватит твоего нытья, бабуля! – взорвался Банджо. – Прекращай скулить или проваливай! Шутка есть шутка.

– Верно, но по собственному адресу белые с такими шутейками не прохаживаются, – возразил Лопух. – Особенно чистенькие янки. Вы, ребята, в расовом движении вообще ни в зуб ногой. Рэй – тот получше понимает, но он же с вами дружит. Вы понятия не имеете, зачем белому человеку эти грязные шутки про нашу расу. Всё дело в том, что сердце у белого человека грязное, вот он и не может без грязи. Но он эту свою особенность скрывает, чтобы казаться лучше, а всё дурное перевесить на нас. Одно время янки шутили над немцами. Потом немцы нарастили такие мускулы, что быстро положили этому конец, так что белым пришлось переключиться на ирландцев и евреев. Теперь, когда ирландцы и евреи стали слишком богатыми и обзавелись политическим весом, они взялись за негров и итальянцев.

– Вот уж про ирландцев брешешь, – вмешался малыш-ирландец. – На каждом шагу слышишь шуточки про ирландцев.

– Если над янки пошутить нельзя, а над негром можно – стало быть, негр и значительнее, и интереснее, – заметил Рэй.

– Это всё лирика, – ответил Лопух. – Слабости расы, смешные стороны ее жизни – всё это не способствует ее возвышению.

– Выраженьица у тебя как в черной газете, – сказал Рэй.

– «Черной газете» – и это ты говоришь, Рэй! – вскричал Лопух. – И у нас тут, оказывается, не без белого человека! От Банджо, от Мальти – ожидал бы такого, но только не от тебя.

– Да, «черной газете», – повторил Рэй. – Я сказал не «ниггерской», как сказал бы ты или белые бедняки-южане, а «черной», потому что тем самым хочу ясно дать понять, что думаю о тебе и о других черномазых вроде тебя. Ты думаешь, что черномазые – это негры вроде Банджо или Имбирька, но ты просто себя обманываешь. Потому что они – настоящие, а черномазый – это ты сам, пальчиковая кукла, выдуманный персонаж. Я говорю «черная газета», потому что черная газета – это просто черная газета, не больше и не меньше. Вроде тебя – непропеченная, полуграмотная, набитая всякими вздорными идеями о неграх, неспособная вынырнуть наконец из своего жалкого болота. Вот почему мы – ты – раса – неспособны дать миру печатного слова ничего, кроме «черной газеты». Вот почему «черную газету» умный человек читает только ради смеха – ради тех самых шуток. Ты всё толкуешь про «ниггерство». Господи ты Боже! Да ты сам – лучший пример этого самого «ниггерства». Иногда ты до того действуешь мне на нервы всей этой своей ниггерской чушью, что так бы и врезал тебе по безбородой челюсти.

Рэй до того разошелся, что размахивал руками прямо у Лопуха перед лицом.

– Убери свои обезьяньи лапы от моего лица, ниг… черная рожа! – заорал Лопух, разъярившись. – Ты человек без родины, поэтому у тебя нет ни расового чувства, ни расовой гордости. Ты не можешь вернуться на Гаити. Ты поошивался в Африке, попробовал понять, чем живут сенегальцы, – и чувствуешь, что здесь тебе тоже нет места. Ты ненавидишь Америку, ты презираешь Европу. Да ты просто пропащая душа, пустоцвет – и всё тут. Пытаешься бродяжничать вроде Мальти или Банджо, а сам знаешь, что ты просто лжец, и никакой правды в тебе нет.

– А ты разве не рад тому, что у тебя есть страна, есть флаг, есть куда вернуться? – поинтересовался Рэй, который уже успокоился.

– Что касается меня, то до Соединенных Гадов мне просто дела нет, – отчеканил Лопух.

– Святые угодники! – вскричал малыш-ирландец. – Давайте только не будем здесь устраивать революцию, потому как если вы твердо решили – подождите меня, мне сначала самому надо кой-кого скинуть.

– Само собой, – откликнулся Имбирёк. – Валяй, друг, мы тебя дождемся. Послушай, Рэй, как это Лопуху удалось так тебя раскочегарить?

Рэй усмехнулся, сам смущенный этой небольшой вспышкой.

Ирландец продолжил:

– У моей истории четыре героя, так что шутка получается квадратная.

Жили-были два друга – ирландцы из Голуэя. Были они бедняки и отправились в Америку попытать счастья. Тот, что постарше, был помолвлен. Добравшись до Нью-Йорка, в скорости нашли они работу и поселились вместе. Старший устроился в полицию, а младший открыл кабачок. Квартирка их была в Сан-Хаун-Хилл – районе, где много ниггеров.

– Негров, – поправил Лопух.

– Нигров, точно. Извините, – сказал малыш-ирландец. – Так вот, полицейский стал копить деньги, чтобы переправить к себе невесту. Но вот проходит год – а денег всё так же не то чтоб густо. Тогда друг предложил помочь – и сказал, давай, как невеста переберется к тебе, втроем станем вести хозяйство – так и сэкономим. Девушка приехала, вышла за полицейского, и они сняли квартиру в том же квартале, уже на троих. Молодая жена, само собой, скоро и понесла.

Муж был счастлив ужасно, и они с другом стали откладывать деньги не помня себя – хотели после рождения ребенка вернуться в Ирландию. Но случилась тут поразительнейшая вещь, какая-то, видите ли, причуда природы – ребенок родился совершенно черный. Муж заявил, что знать этого ребенка не хочет и в Нью-Йорке не останется: он-де едет домой, а жену с собой не возьмет. Друг сказал – мол, я тоже домой поеду. Так что взяли они билеты на корабль в Ирландию, а женщину и чудо-младенца бросили. Но друг, тот, что помладше, очень уж горевал из-за всей этой истории и, когда они уже стояли на причале и ждали посадки, вдруг возьми да и разрыдайся так, словно у него сердце рвут из груди.

Муж говорит ему: «Да брось ты, выше нос! Можно подумать – не я, а ты-то и был на ней женат». А друг отвечает: «Да как мне не плакать, когда за двух ирландцев одного негра дают!»

Когда малыш-ирландец договорил, все захохотали. Лопуху этот анекдот понравился, и он смеялся вместе со всеми. Банджо вскочил и пустился в пляс по всему бистро, напевая популярную песенку: «Нужен дюжий темнокожий».

– Айда в доки, ребята? – предложил Имбирёк. – Там хорошая старуха сейчас на приколе. Я команду знаю.

– Я за всё окр’мя г’лодовки, – откликнулся Мальти.

– Народ, давайте дадим Человеку на Луне немного денег, – тихонько сказал Банджо. – Потому как я не хочу, чтоб эта козья морда за нами увязалась.

Они собрали для Человека на Луне пять франков, и, когда тот заковылял прочь из кафе, Рэй крикнул ему вслед:

– Подожди-ка. Я пойду с тобой.

– Ты с ума сошел? – воскликнул Банджо. – Ты идешь с нами.

– Нет, я пойду с Человеком на Луне к полицейским или к консулу. Если они всё равно его выгонят, так почему бы не отправить его домой в Америку? Это же, как по мне, мерзее нет – что человека без конца сажают в тюрьму, стоит ему выйти – десять дней и снова здрасьте! Тем более такого, как Человек на Луне. Он больной, тупой и не в состоянии о себе позаботиться. Как может поступать так правительство цивилизованной страны? Разве не существует международных правовых норм для депортированных?

– Говорю тебе, приятель, как лучший друг, – сказал Банджо. – Я бы на твоем месте держался подальше от любых людей, связанных с правительством – французским, американским, неважно каким. Я вот никогда в ихнюю дурь не лезу. Так на черта ты собрался сейчас с ними связываться, тем более ради этого черного придурка из Алабамы?

– Я не из Алабамы.

– А выглядишь так, будто из Алабамы, так что один хрен, – сказал Банджо Человеку на Луне.

– Всё равно, я хочу понять, чем могу помочь, – стоял на своем Рэй. – Мы же не хотим, чтобы он подох тут на наших глаза, как собака. Вспомни того старика из Жольет.

Рэй ушел с Человеком на Луне.

Старик из Жольет был седовласый, похожий на мощи калека, что каждое утро притаскивался на костылях на площадь Жольет и опускался на землю возле фонтана, в котором угольщики имели обыкновение, раздевшись до пояса, обмываться после работы.

Когда пляжной компании удавалось раздобыть съестного, они приносили ему немного – кусок-другой хлеба, ломтик мяса. Случалось, что и угольщики делились с ним медяками. Банджо не жалел для него еды и посылал с нею к старику кого-нибудь из парней. Но сам обходил старика стороной. Банджо жил, полагаясь только на собственные силы, и его страшило всякое соприкосновение с негром, лишившимся того единственного, что делает сносной бродяжью черную жизнь.

Старик был некогда британским моряком, а нынче вышел в тираж. С холмистой улицы смотрели на площадь окна Британской Средиземноморской Миссии, действующей под покровительством Его Британского Величества, Архиепископа Кентерберийского и других выдающихся личностей. Над миссией развевался синий флаг, на котором изображен был белый ангел, летящий на помощь к мореходам. Почти каждый день через площадь, мимо немощного чернокожего моряка проходил косоглазый управляющий Миссии его Британского Величества, дабы посетить вновь прибывшие суда и раздать крепким, здоровым матросам брошюры и визитки миссии. А однажды утром старик не пришел на площадь, потому что умер на волнорезе, в закутке, где обычно спал.