Мэтт

Через несколько часов – ночью я почти не спал – мы встали и отправились в центр временного содержания мигрантов «Ярлс-Вуд»: в багажнике – свернутые баннеры, на заднем сиденье – Пёс, возбужденно пыхтящий дедушке в затылок. Он тоже понимал: происходит что-то необычное.

В магазинчике на углу мы прихватили пару номеров утренней газеты – история Амана действительно красовалась на первой полосе. О большем мы и мечтать не могли.

– Ну что ж, –  проговорил дедушка, –  может быть, может статься, что нам удастся малость взбаламутить это болото. Поди в Лондоне сегодня не один министр над утренней газетой хлопьями подавился!

Подъезжая к Ярлс-Вуду, мы думали, что увидим у ворот толпу народа. Но там никого не было. Я глазам своим не поверил. Дедушка сказал, что еще рано, переживать не стоит, скоро люди подтянутся. Но я уже полез в телефон – выяснить, едут ли хотя бы мама с папой. Они не отвечали, и меня охватили тревога и тоска.

Чувствуя себя нелепо, мы в унынии топтались под забором из колючей проволоки – два человека да собака. Развернув баннеры, мы ждали и надеялись, что кто-нибудь обратит на нас внимание, что не придется долго стоять вот так, в одиночестве. Каждый раз, когда на дороге появлялась машина, в душе вспыхивала надежда, но все они проносились мимо и въезжали в ворота. На нас смотрели косо.

Охранники, стоявшие на воротах, подошли к ограде, посмотрели на нас, а потом вернулись в караулку и – нам было видно – стали куда-то звонить по телефону. Ну хоть они нас заметили, подумал я, уже что-то. Но прошло около часа – ох, как же долго он тянулся, этот час! – а к нам так никто и не присоединился. Я видел, что дедушка старается не показывать разочарования, хотя расстроен не меньше моего.

– Не очень-то массовый у нас вышел протест, да? – сказал я.

– Не будем торопиться с выводами, Мэтт, не будем, –  отозвался дедушка.

Я понимал, что он просто пытается делать хорошую мину при плохой игре, чтобы я не раскисал, и это меня бесило. Большинство людей еще даже завтракать не сели, заявил дедушка, все будет как надо.

– Да не будет ничего как надо! – огрызнулся я. –  Какое тут как надо, если никто не придет!

Я решил пробежаться с Псом: он явно замаялся стоять на поводке, но дело было не только в этом – мне стало стыдно, что я так рявкнул на дедушку. Я спустил Пса, и мы потрусили вниз по широкой обочине, поросшей травой.

Я уже вернулся к дедушке и пытался подобрать слова, чтобы извиниться, когда на дороге наконец-то показалась машина. Она медленно подъехала и припарковалась на обочине. Вот и первые демонстранты, подумал я. Но машина оказалась полицейская. Из нее вылезли двое и направились к нам. Один из полицейских на ходу говорил по рации, до меня донеслось что-то вроде:

– Да не о чем беспокоиться. Всего-то два человека да собака.

Они подошли и спросили у дедушки, что мы здесь делаем. Дедушка тушеваться не стал. Я был поражен: никогда раньше не видел его таким злым и решительным. Он рассказал им про Амана, заявил, что здесь заперты дети, заперты целые семьи, и все это неправильно и жестоко. Я тоже разгорячился.

– Вам бы понравилось, –  влез я, –  если бы под замок посадили ваших детей, хотя они не сделали ничего плохого? Там сидит мой лучший друг, и в любой момент его могут депортировать в Афганистан. Он прожил здесь шесть лет! Потому мы и устроили пикет.

По-моему, мы их немного ошарашили. Они записали наши имена и сказали, что пикет – пожалуйста, но дорогу не перекрывать и общественный порядок не нарушать – что бы это ни значило. И ушли, но недалеко – сели в свою машину и стали оттуда за нами наблюдать. Я почувствовал себя совсем по-дурацки. Наверняка они над нами смеются.

Мы простояли уже два часа. До мамы и папы я по-прежнему не мог дозвониться. Телефоны у них были то ли выключены, то ли вне сети. Времени почти половина одиннадцатого – все желающие давно успели бы добраться до Ярлс-Вуда. Иногда мы с Псом совершали пробежки – хоть какое-то занятие, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Ничего у нас не вышло. Я был готов сдаться.

– Зря мы здесь торчим, дедуль, –  наконец не выдержал я. –  Надо посмотреть правде в глаза. Статью никто не прочитал, а если и прочитал, то на демонстрацию выходить не намерен. Можно сворачиваться и уезжать.

Тут дедушка сел, похлопал по траве, приглашая меня сесть рядом, и налил нам чаю из термоса, который прихватил с собой. Нашлось у него и шоколадное печенье – в избытке. Настроение у меня поднялось.

– Звезда у тебя при себе? – спросил дедушка.

– Да, –  отозвался я.

– Так сожми этот всемогущий талисман покрепче, Мэтт, и надейся изо всех сил. Аман говорил, что в самых отчаянных ситуациях именно так и делал. И всегда срабатывало.

Я последовал дедушкиному совету и сжал звезду в кармане так крепко, что на глазах выступили слезы.

И тут мы увидели черный минивэн, медленно вползающий на холм. Когда он подъехал ближе, мы разглядели, что это такси. Оно остановилось прямо перед нами. На передней двери была надпись: «МММ. Мир-Моторс, Манчестер». Из минивэна высыпали шесть человек – родственники Амана, я всех их знал. Последним, опираясь на тетю Мину, вылез дядя Мир.

Вид у дяди Мира был болезненный, но решительный. Тяжело наваливаясь на трость, он направился к нам. Стал трясти нам руки и бурно и слезно благодарить за то, что мы делаем. Вся семья хлопотала вокруг: его усадили в инвалидное кресло и закутали в плед, при этом тетя Мина не переставала выговаривать ему за то, что он приехал сюда вопреки предписаниям врача.

Устроившись в кресле, он объяснил нам: когда прочитал статью в газете, тут же решил, что приедет во что бы то ни стало.

– Аман мне все равно что сын, –  сказал он дедушке. –  Я так горжусь им и его матерью! Но кое-что в вашей статье опущено. Он не сказал вам, что писал ему – этому военному, сержанту Броуди?

– Нет, –  ответил дедушка. –  Ни словом ни упомянул.

– Так вот, он писал, –  сказал дядя Мир. –  И даже дважды. Один раз – с просьбой навестить Теньку. Он в этой собаке души не чает – сколько лет прошло, а он все вспоминает о ней. Но ответа не было. А потом он написал сержанту Броуди еще раз – с просьбой поддержать ходатайство об убежище, чтобы им с матерью разрешили остаться в стране. Узнал адрес полка, отправил письмо – я сам отнес его на почту, –  но и в этот раз безрезультатно. Он все надеялся, что ответ таки придет, но нет. Аману трудно было это принять. Но он никогда не сердился. Не то что я – я, честно говоря, здорово разозлился. Слово даю: попадись мне этот тип, уж я выскажу ему все, что о нем думаю. Молчать не стану!