Мэтт

Скажу откровенно.

Слушая дедушкин рассказ в машине, я чувствовал, как растет внутри обида.

Ну как так, почему Аман обо всем этом никогда мне не рассказывал? Разве мы не лучшие друзья, в конце-то концов? Неужели он мне не доверял?

Нет, разумеется, я знал, что они приехали из Афганистана, еще когда он был маленький. Но я никогда его об этом не расспрашивал – считал, не мое дело, –  а он и не вдавался в подробности.

И да, я знал, что его отца нет в живых, он об этом упоминал, но никогда не уточнял, как он, собственно, умер; ни слова о пещерах, о собаке, о военных, ни слова о том, что они ходатайствуют о предоставлении убежища. За все это время, за целых шесть лет, он ничего мне не рассказывал. Я даже о серебряной звезде никогда раньше не слышал, а теперь вот держал ее в руках.

Но потом я ощутил, как обида превращается в злость. Я злился не на Амана, а на то, как с ним и его матерью обращаются в этом Ярлс-Вуде.

Это несправедливо. Это жестоко. Это нельзя так оставить.

Чем дольше я об этом думал, тем больше прояснялись мысли. Когда мы добрались до дома, сели за кухонный стол и дедушка налил себе чаю, я уже решил, что делать. Сработает мой план или нет, я не знал. Но точно знал, что надо попытаться.

Более того, я был уверен, что дедушка меня поддержит, потому что так же зол, как и я. И когда я стал излагать ему свои мысли, у меня возникло четкое ощущение, что ничего нового для него тут нет. Что он сам все это уже передумал.

– Знаешь, что я думаю, дедуль? – сказал я. –  Я думаю, что ты должен написать об Амане статью и опубликовать ее в газете. Ты ведь журналист! Ну что тебе стоит, а? Если люди узнают историю Амана, узнают, через что они с матерью прошли, как спасли Теньку и тех военных, они так же разозлятся, как мы с тобой. Мы позовем их в Ярлс-Вуд, устроим митинг, протест! Люди приедут, обязательно приедут! И тогда правительству – или кто там за это отвечает – придется изменить решение. Ну что нам стоит, дедуль?

Дедушка в задумчивости прихлебывал чай.

– Ты правда думаешь, что шанс есть? – спросил он.

Я положил звезду Амана на стол.

– Так думает Аман, –  ответил я. –  Потому и дал тебе эту звезду, дедуль. Он рассчитывает на нас. Больше не на кого.

Дедушка бросил на меня взгляд через стол.

– Хорошо. Я в деле, –  сказал он. –  Давай попробуем.

Он тут же поднялся и пошел в соседнюю комнату – звонить в газету, своему старому редактору. Они поговорили, но недолго.

Дедушка вернулся на кухню с удрученным видом. Я уж решил было, что ему отказали.

– Ох, Мэтт, не знаю, потяну ли я, –  сказал он. –  Сама идея ему понравилась, он прямо воодушевился. Говорит, если написано будет как следует, заметка может на первую полосу пойти. Но если мы хотим, чтобы статья вышла в завтрашнем номере, у меня на все про все два часа. Тысяча пятьсот слов, и он ждет ее самое позднее к шести.

– И что? – пожал плечами я. –  В чем проблема, дедуль? Сколько раз ты говорил мне: хватит отлынивать, иди делай домашку?

– Уел, уел, –  с улыбкой ответил дедушка.

Он уселся с ноутбуком за кухонный стол и погрузился в работу. Даже головы не поднимал. Я попытался подглядеть через его плечо, что он пишет, но дедушка не дал. Только перечитав текст и поставив финальную точку, он наконец-то разрешил мне ознакомиться со статьей.

– Ну как, неплохо?

– Великолепно, –  ответил я. Это была чистая правда. Когда я дочитал статью, у меня на глаза навернулись слезы. Дедушка тут же отправил заметку в газету. Через полчаса пришел ответ.

Он гласил:

«Ставим в завтрашний номер. Не поменял ни слова. Первая полоса, фотографии, полный фарш. Заголовок оставляем. “Возвращайся к нам!” Будет и приписка, о которой ты просил, –  с призывом выйти на протестную акцию в Ярлс-Вуде завтра в 8 утра. Мы за вас. Пусть все получится».

Я тут же позвонил домой и рассказал маме, что мы с дедушкой затеяли. Выложил все: и про сегодняшние события, и про заметку, которая выйдет завтра в утренней газете.

Разговор был долгий, пришлось и дедушке вставить свое веское слово. Но в конце концов, выслушав историю Амана, мама прониклась желанием сделать все, что в ее силах, чтобы помочь нам и им, и папа ее поддержал. Они пообещали оповестить как можно больше людей – родных, друзей, одноклассников и учителей – и сагитировать их выйти на демонстрацию. По электронной почте, через твиттер[6], фейсбук[7], эсэмэской, звонком – одним словом, всеми возможными способами…

Мама загорелась по-настоящему. Заявила, что в студенческие годы много занималась общественной деятельностью и знает, как такие вещи делаются. Пообещала, что они с папой завтра тоже приедут в Ярлс-Вуд – мол, на них точно можно рассчитывать.

Потом трубку взял папа и сказал, что гордится мною. (Мне было очень приятно это слышать. По-моему, он никогда мне такого не говорил.) Голос у него был сдавленный. Он сказал, что иногда самое оно побыть смутьяном, и сейчас именно такой случай – лишь бы это у меня в обычай не вошло.

Таким образом мы с дедушкой перепоручили эту сторону дела – организацию нашей акции – маме с папой, а сами расположились на полу кухни и принялись мастерить плакаты. Пол мы устелили газетами от стены до стены. В сарае я нашел банку с остатками зеленой краски. Не самый лучший цвет, но сгодится. Мы сделали два плаката. Один гласил (это я предложил): «ВОЗВРАЩАЙСЯ К НАМ!» Другой (дедушкина идея): «СВОБОДУ НАШИМ ДЕТЯМ!»

Времени все это заняло гораздо больше, чем мы думали. Да еще Пес расхаживал туда-сюда, усеивая плакаты отпечатками зеленых лап. Мы прогоняли его, но он все равно возвращался. Ему, похоже, казалось, что это игра, и мы никак не могли убедить его, что игрой тут и не пахнет. Потом мы вышли в сад, сели под бабушкиным деревом и стали смотреть на звезды. В ту ночь был большой звездопад. Мы насчитали шесть упавших звезд, потом пошли спать. Но важнее всего сейчас была другая звезда, которую я крепко сжимал в руке, –  именно на нее я загадывал, когда видел очередную падающую звезду.