Несколько лет назад мы с Эваном жили в многоквартирном доме над прачечной. Вытяжка из прачечной выходила на улицу в нескольких местах у нашего кухонного окна, и, когда сушилки работали в холодное время года, снаружи ничего не было видно. Там, за облачной стеной пара, шла обычная жизнь: птицы таскали веточки для гнезда на соседнем дубе, снег, дождь, солнце сменяли друг друга, – но разглядеть это через окно кухни не представлялось возможным, по крайней мере в рабочее время.
Поначалу место казалось крутым. В доме все время стоял этот искусственный запах чистоты, даже когда у нас было грязно, – как будто нюхаешь горячий шоколад, пока ешь брюссельскую капусту. Эван выглядывал из окна ванной и говорил: «На улице солнечно. Возможно, погода будет как раз для пляжа». А я смотрела в кухонное окно, пока мыла миску из-под хлопьев для завтрака, и кричала ему: «Ты уверен? Потому что похоже, что апокалипсис неминуем».
Но вскоре из-за химиката, содержащегося в смягчителе ткани, у нас начало першить в горле. Я предвидела это еще до переезда, но, как обычно бывает в моей жизни, не понимала, насколько сильно это будет меня беспокоить. Ощущение было такое, словно легкие колют иголками, а по горлу ползают пауки. Мы быстро съехали.
Теперь, когда лето стало далеким воспоминанием, а осень вступила в свои права, секреты вставали между мной и Ником, как стена пара из сушилки.
Я списал на экзамене и солгал об этом.
Я кое-что скрываю о твоей матери.
Я могу видеть прошлое, настоящее и будущее. Обычно.
Ты умрешь, а я не знаю, как это предотвратить.
Я погрузила разделочный нож в плотную оранжевую мякоть тыквы, вырезая неровный круг вокруг плодоножки.
Ник вздрогнул:
– Аккуратнее.
– Ты сомневаешься в моих непревзойденных навыках резьбы по тыкве? – Я вытерла ладонь о джинсы. Эти слова должны были прозвучать дразняще или игриво, но не вышло. Их придавило страхом: я боялась того, что Ник задумал в связи с поисками моей матери.
Мы сидели на заднем крыльце рядом с усыпанными тыквенными кишками газетами. Наконец-то похолодало, и мы надели толстовки, чтобы согреться. День был окрашен тихими тонами: серое небо, оливковая трава, деревья цвета хаки. У крыльца стояли коричневые мешки с листьями, их собрал утром мой дядя. Тыквы были такими яркими, что на них почти невозможно было смотреть.
– Конечно, нет, – сказал он, а потом усмехнулся: – Это, наверное, твой первый тыквенный фонарик.
Я скорчила ему рожицу:
– Ага, смешно.
Он протянул мне половник, которым вычерпывал внутренности. Ручкой вперед – так детей учат передавать ножницы. Я поскребла им тыкву изнутри, вынимая мокрую, мандаринового цвета мякоть и скользкие бледно-белые семечки.
– Какая гадость. Они холоднее, чем я думала.
– Обязательно сохрани семена. – Он передал мне серебристую миску, которую мы приготовили как раз для этой цели. – Моя сестра любит жареные.
– И чем вы их посыпаете?
Он наклонился, с головой уйдя в нанесение на тыкву самого обычного трафарета: треугольные глаза, зубастая ухмылка.
– Земля вызывает Ника.
– Хм?
– Что с тобой? – Это было забавно: я ведь сама говорила, как мне хотелось просто быть собой, думать только о себе и ничего не знать. А потом всего лишь одна вещь, о которой я не знала, воспламенила мою задницу и заставила топать ногами, как ребенок. Я практически взобралась на Эверест из жевательных шариков, чтобы увидеть, что же так повлияло на настроение Ника в последние несколько дней – и что он скрывает.
Ник на мгновение уставился на меня, а затем отвел взгляд:
– Ничего.
Во мне все вскипело. Он явно недоговаривал.
– Ты можешь мне рассказать.
– Нечего рассказывать.
Он лгал.
Я поняла это по тому, как он прятал глаза. Как старался не встречаться со мной взглядом. По тому, как он нахохлился, почти незаметно, если только не знать, куда смотреть. Как я, например.
Но, зная, что он лжет, я не стала говорить ему об этом.
Потому что я не стала.
Что мне хотелось сказать:
Ты что-то знаешь о моей матери?
Как мне помешать тебе умереть?
Какой самый страшный поступок ты совершил? Что ты думаешь обо всем на свете? Каково это – рассекать воду, как птица рассекает воздух? Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Почему я тебе нравлюсь?
(Почему ты врешь, почему ты врешь, почему ты врешь, почему ты врешь?)
Могла ли я сказать все это? Конечно. Никто не мешал мне преподнести ему эти слова, выплюнуть вопрос «почему ты врешь» в миску с тыквенными семечками.
(Но это не должно было случиться, вот почему мой дар был так чертовски бесполезен – не избавиться и не использовать на всю катушку.)
Я подавила рык в горле.
– М-м, – сказала я наконец. Я чуть не рассмеялась – после всего этого.
Ник посмотрел на меня, судорожно сжимая стебель своей тыквы:
– Это наша первая ссора?
– Разве ты не помнишь, как просил меня рассказать про бассейн, а я отказалась, и ты сбежал с моего порога?
– Но это было до того, как мы узнали друг друга. Я имею в виду нашу первую ссору с тех пор, как мы… – Он провел пальцем туда-сюда между нами.
Я скрестила руки на груди:
– С тех пор как мы – что?
Он покраснел:
– Ну, знаешь. Стали встречаться.
– Вы пытаетесь увильнуть от перекрестного допроса, Николас Ирвинг?
– Видимо, недостаточно усердно. – Он перевернул свою тыкву. – Давай попробую еще раз. Тебе когда-нибудь говорили, что ты выглядишь о-фонар-енно?
Я застонала:
– По крайней мере, каламбуры в точку.
Он встал и отряхнул джинсы. Его щеки разрумянились от холода. Напряжение внутри отпустило – я простила его, но не забыла уклончивых ответов. Во всяком случае, пока.
– Сейчас вернусь. – Он вскочил и поцеловал меня в нос. – Пойду принесу воды. Хочешь чего-нибудь?
– Подожди! – Я встала и положила ладонь ему на грудь. – Тебе туда нельзя.
На лице Ника отразилось замешательство. Я не могла его винить.
– Что? Почему?
– Мой дядя готовится к свиданию.
– И что?
– И то, что его спутник скоро будет здесь, и я хочу, чтобы у них был… особый момент. – Я покраснела. – Понимаешь? Типа, привет, ты отлично выглядишь, а потом… – Я замялась.
Ник странно посмотрел на меня:
– Понятно. Ты опять за свое.
– О чем ты?
– Ты всегда заглядываешь так далеко в будущее. Это… – Он заправил мне прядь за ухо. – Очаровательно.
Я сморщила нос.
– Очаровательно? Спасибо, дедуля. – Я обошла вокруг него и подтолкнула раздвижную дверь ногой. – Пойдем. Слышу, парень Эвана уже пришел.
Ник нахмурился:
– Я думал, ты сказала, что хочешь, чтобы у них был особый момент?
– Говорила. Он уже был.
– Точно? Я ничего не слышал.
– Ты слишком отвлекся на мою о-фонар-енность, помнишь, деда? Пойдем.
Парень дяди – Сим – выглядел суперстильно. Рубашка на пуговицах с закатанными рукавами, темные джинсы выстираны, ненавязчивый запах мыла и хвои. Он стоял у входа, засунув руки в карманы.
– Привет, не знала, что интерны теперь выезжают на дом. – Я указала на свою руку.
Сим перевел взгляд с дяди на меня:
– О! Десембер. Я здесь не из-за… Э-э… Твоей руки. Я…
Я улыбнулась:
– Я шучу. Надеюсь, вам будет весело.
– Да, развлекайтесь. – Ник помахал рукой дяде и Симу.
Эван, прищурившись, глянул в нашу сторону:
– Вы двое оставайтесь снаружи. Никаких важных для тебя людей в доме, когда меня нет.
Не успел дядя договорить, как Ник уже начал отступать к крыльцу.
– Сообщение получено, – сказал он. – Увидимся.
Я закатила глаза на него. На всех.
– Конечно. Ведь есть куча мест, куда можно сходить. Сторис в инстаграме[22], которые надо обновить. Тыквы, чтобы вырезать на них рожицы.
Я отошла от дяди и Сима и присоединилась к Нику на крыльце. Он собрал в пакет тыквенный мусор.
– Твой дядя встречается с интерном из больницы?
Я кивнула:
– Они еще раз встретились в доме престарелых моей бабушки.
– Логично. Я как раз собирался сказать, что больница не самое романтичное место.
– Ага. – Я потерла руки. – Я замерзла. Тыквы готовы. Хочешь зайти внутрь?
Ник покачал головой:
– Ни за что. Ты слышала своего дядю?
– Трудно не услышать.
– Он похож на тренера из ютуба. Думаю, я его послушаю. – Ник проверил свой телефон. – Кроме того, у меня сегодня вечером собрание команды по плаванию с тренерами и родителями. Я лучше пойду.
– Если не зайдешь внутрь, тебе придется обойти четыре или пять домов, – заметила я. – Гораздо быстрее срезать через мой дом. – Я прислонилась спиной к сайдингу. – А сэкономленное время потратить на поцелуи со мной.
Он вновь покраснел. Кадык задвигался вверх-вниз.
– Ну раз так…
Я открыла дверь и шагнула внутрь, где, пусть всего несколько минут, я не буду думать о том, как спасти этого мальчика, о том, как сильно я скучаю по маме, о том, как это все организовать. Я потеряюсь в ощущениях на кончиках пальцев, что пробегут по теплой коже его спины, по мышцам – напряженным и длинным, по лопаткам – рельефным и твердым.
Ник шагнул за мной.