У моих родителей есть договоренность: папа готовит, а мама покупает продукты. С тех пор как мне было лет десять, мы с мамой соревновались в беге по магазину на время. Я начинаю с первого ряда, а она – с последнего, и мы двигаемся к середине. Кто первый дойдет до шестого ряда – там полки с лакомствами – со всеми необходимыми покупками, тот выбирает десерт. Круглый год мама выбирает этих ужасных пряничных человечков. Я предпочитаю швейцарские рулеты, если только это не осень. Тогда я сразу же отправляюсь к пончикам с корицей и яблочным сидром.
Сейчас я мчался в конец пятого прохода, набив рот дегустационными кусочками нового гибрида яблок «Медовый гуру». В ушах у меня были наушники, из которых доносились звуки нового выпуска «Любителей загадок». Я не ошибся с разгадкой преступления на прошлой неделе: преступник украл из почтового ящика набор для анализа ДНК и разбрызгал чужую ДНК на месте преступления.
Я досадовал на себя за то, что взял корзину, а не тележку. Папин рецепт чили включал в себя продукты из четырех рядов: зеленые перцы, халапеньо, лук и кучу банок – три вида фасоли, два – резаных томатов.
Я был уверен, что мама опередит меня в шестом ряду. Когда я обогнул полки, заваленные кукурузными чипсами, и заметил ее темно-русый хвост и длинный свитер, то подумал только об одном: опять эти чертовы пряники.
Но к чему я не был готов, так это к тому, что она будет разговаривать с миссис Давтейл, моей прошлогодней учительницей по истории. Учительницей, которую я сознательно избегал в своих ежедневных прогулках по коридорам школы Вудленд-Хай.
Я проглотил кусочек яблока, которое оказалось таким вкусным, что лучше не придумать. Хрустящее, гладкое, сладкое. Фантастика. До конца жизни я, наверное, буду ассоциировать этот вкус с острым чувством вины.
Мама посмотрела в мою сторону и помахала рукой. Я заставил свои ноги повиноваться мозгу и двинулся к ней. Забавно, что теперь они меня послушались.
– Вот и он. – Мама обняла меня за плечи.
– Я не видела тебя этой осенью, Ник, – сказала миссис Давтейл. – Как выпускной класс? Все хорошо?
Прекрасно. Просто волшебно. Я целенаправленно лгу девяноста процентам своих близких и набрал сто баллов за недомолвки.
– Отлично. Спасибо.
– Я говорила твоей маме, как я горжусь твоей итоговой оценкой в прошлом семестре.
Я дернул уголками рта, превращаясь в хеллоуинскую тыкву:
– Спасибо, миссис Давтейл.
Мама сжала мое плечо.
– Мы в восторге. Мы также надеемся, что он попадет в команду кадрового резерва по плаванию, – это увеличит его шансы на попадание в команду колледжа. – Мамин голос так и сочился гордостью – от этого я буквально задыхался.
– Надеюсь, прежде чем отправиться в свободное плавание, ты расскажешь мне, как теперь справляешься со сдачей экзаменов, раз ты вылечился от дислексии. – Миссис Давтейл взяла с полки коробку печенья и положила в свою тележку. – Не знала, что от нее можно излечиться.
О черт.
Я сощурился от флуоресцентных ламп. Позади нас кто-то захлопнул дверь морозилки с курицей и прочей птицей, в нашу сторону метнулся порыв холодного кондиционированного воздуха. По коже побежали мурашки.
Мама выпрямилась, приняв позу главного защитника:
– Нэнси, как педагог, ты знаешь, что дислексия не лечится. Там нечего лечить. Это то, с чем нужно научиться жить.
Из моего горла вырвался хрип, который, я был уверен, услышали все. Миссис Давтейл прикоснулась пальцами к шее:
– Конечно. Вот почему я была в таком замешательстве.
Мама плотнее запахнула кардиган на талии и нахмурилась:
– По поводу?
– Мам, она тяжелая. Может, мы уже пойдем? – Я приподнял корзину.
– Тебе не нужно ее держать, дорогой. Поставь на секунду.
– Мэверик говорит, что на двадцати шести процентах обуви живет клостридиум диффициле[17]. Ты действительно хочешь, чтобы я положил нашу еду на пол?
Миссис Давтейл и мама уставились на меня. Хотел бы я иметь суперспособность и раствориться прямо на грязной плитке. Я бы с радостью слизал с пола все бактерии, лишь бы избежать этого момента.
– Мои дети ждут в машине. – Миссис Давтейл обогнула нас с тележкой и помахала рукой. – Рада была видеть вас обоих.
– Что это было? – Мама переложила французский багет на сгиб локтя.
– Ничего.
– Не думаю, что это «ничего». – Лицо у мамы было обеспокоенным, и мой желудок сжало тисками. Я так гордился своей мамой и ни за что не хотел ее подвести. Я поклялся, что после того, что я сделал прошлой весной, я никогда не позволю себе вернуться к роли самого позорного сыночка на земле.
Сердце бешено колотилось, ладони были липкими, их покалывало.
– Милый? Ты хочешь мне что-то сказать?
Вместе мы пошли к выходу. В очереди к кассам самообслуживания стоял только один человек. Мы, не сговариваясь, двинулись туда.
– Нет, – выдавил я наконец. Это была не ложь. Я ничего не хотел ей говорить, ну, может, кроме того, что Десембер была со мной в бассейне и спасала мистера Фрэнсиса, но я даже это не мог заставить себя сказать.
– Она сказала, ты излечился от дислексии. – Мамино лицо исказилось от отвращения. Всю жизнь я считал ее самым красивым человеком на свете. Мне было неприятно видеть ее такой. Она вывалила продукты на стол рядом с кассой самообслуживания и принялась сканировать один за другим, а я укладывал их в пакет. Она протянула мне банку черной фасоли. – Как будто это что-то, что нужно лечить.
Я мысленно остановил подступающую тошноту:
– И что?
– Ну и… – И она поступила очень по-родительски, позволив тишине повиснуть между нами.
Ну что ж. Заваливайся, устраивайся поудобнее, тишина. Но я был лицемером, поэтому менее чем через пятнадцать секунд я открыл рот и частично признался:
– Я сдал экзамен по истории без вспомогательных гаджетов.
То, что я наконец проговорил эти слова вслух, должно было облегчить мое состояние. С мая прошлого года я почти произносил их тысячи раз и без конца думал о том, каково будет открыть эту часть себя и вручить ее родителям.
Ложь затвердела внутри меня, превратившись в огромный дубовый ствол обмана. Я полагал, что признание сдерет с меня кору, или листья, или еще что-нибудь, что отслоится, скомкается и забудется. Я думал, что почувствую себя лучше. Да, может, так и будет, когда я пройду через это. Но пока мне стало только хуже.
Мамина рука с треугольной глыбой пармезана зависла над сканером.
– Ты что? Но не ты ли на прошлогоднем собрании по индивидуальному обучению сказал, что в большинстве тестов миссис Давтейл нужно заполнить пропуски? Почему ты так сказал?
Да, я так сказал. Миссис Давтейл с полуулыбкой объяснила, что предпочитает такой формат, потому что он позволяет сократить или исключить для учеников возможность угадать правильный ответ.
Я боролся с подступающими слезами, внезапно перестав заботиться о том, что весь «Бакалейщик Вудленда» мог слышать наш спор.
– А почему бы и нет? Или ты считаешь, что твой сын слишком глуп, чтобы пройти тест без того, чтобы кто-то зачитывал ему вопросы?
– Ты же знаешь, что нет. Я никогда подобного не говорила. – Ее щеки стали одного цвета с губами. – Николас Ирвинг. Да как ты смеешь.
Я запихнул багет в пакет, разломив его пополам.
– Увидимся дома, – сказал я, ненавидя себя. – Я пошел.