Ник

В приемном отделении нашей местной скорой помощи было шумно. Сидевший на койке напротив седобородый старик хранил гробовое молчание, пока парень, что его сопровождал, бегал к аварийному выходу выкурить сигарету. В углу плакала маленькая девочка с распущенными косичками и ожогом на предплечье – облилась горячим супом. Мать подсовывала ей леденцы с сестринского поста, стоявшего в центре зала: ядро среди кучи каталок.

Когда мы приехали, интерн провел нас в свободный бокс, промыл рану Десембер и опрыскал обезболивающим раствором. Но как только он приготовился накладывать швы, прозвучал код экстренной помощи, поэтому он наскоро стянул края раны пластырем-бабочкой, приподнял ее руку и оставил мне подробные – и устрашающие – указания: поднять шум, если начнется кровотечение.

Я старался не думать о мистере Фрэнсисе, который приходил в себя здесь несколько дней назад. Я вытащил из кармана телефон и посмотрел на экран. Ни одного нового сообщения – с тех пор как Мэверик оставил нас тут.

– Если хочешь уйти, я не обижусь, – сказала Десембер. Снова. Она надела медицинскую робу поверх своей одежды. Она буквально тонула в ней. Ноги покрывала тонкая простыня.

Я покачал головой.

– Я с удовольствием останусь. То есть если ты хочешь, чтобы я ушел, я уйду. – Я покраснел. – Не хочу делать никаких предположений, но все это… фигово. Не хотел бы я торчать тут один.

– Да. Наверное, так и есть. – Десембер вытянула ногу и постучала по безжизненному экрану телефона, лежавшего на краю узкой койки. – Мой дядя не всегда проверяет сообщения.

Я поерзал на пластиковом стуле. По тонкой полоске кожи над поясом штанов пробежало статическое электричество. Мне пришлось надеть одну из белых футболок, которые комком валялись на заднем сиденье машины Мэверика, потому что моя, пропитанная свернувшейся уже кровью, лежала в больничном пакете. Мэв не был коротышкой, но искры и пощелкивания электричества по пояснице здорово напоминали о том, что я выше него на целых десять сантиметров.

– Ты в порядке? – спросила Десембер.

– Я? Это ведь не у меня на руке вырезан Гранд-Каньон.

Она покачала головой, на ее губах появился намек на улыбку.

– Я не это имела в виду. – Она постучала кончиком пальца по призрачно-белым «бабочкам». – Я имела в виду… вообще. После всего, что случилось на днях.

Мистер Фрэнсис. Задержка, действие, последствия. Все ли у меня нормально? Я снова пошевелился, морщась от очередной искры – как будто по коже щелкнули резинкой.

– Я собирался сказать, что никто меня об этом не спрашивал, но, думаю, это не совсем так. – Я посмотрел ей в глаза. – Я имею в виду, родители спрашивали, все ли у меня в порядке. Но они не знают всей правды.

– Было очень страшно.

Я не шевелился, чтобы избежать щелчков статического электричества.

– Не похоже было, что тебе было страшно.

Наверное, в моем голосе слишком явно прозвучала горечь, потому что Десембер наклонила голову и сказала с сочувствием:

– Все произошло так быстро. Честно говоря, я не успела испугаться.

Я скривился:

– В этом и разница между тобой и мной. Страх сожрал меня живьем.

Ну что, Ник Ирвинг, виновен ты или нет?

Виновен как хрен знает что.

Я не мог простить себя, ведь это значило жить в соответствии со лживыми фактами из статьи «ВозНик в самый нужный момент», а я этого не заслуживал. Мне было невыносимо пересматривать собственные воспоминания. Колени дрожат, я словно прирос к земле.

Мистер Фрэнсис покачивается лицом вниз на дорожке.

Десембер нажала на кнопку, изголовье кровати с механическим жужжанием приподнялось. Она опустилась на больничные подушки.

– Отвлеки меня, пожалуйста. Рука ужасно болит. Такое ощущение, что я засунула ее в кухонный комбайн.

– Жесть какой красочный образ.

Она поджала губы:

– Давай сыграем в СЧУ.

– СЧУ?

– Да. Видел такое на Реддите? «Спроси о чем угодно».

– Я знаю, что это такое. Но лично никогда не играл.

– Отлично. Спрашивать будем по очереди.

– И какие правила?

– Никаких правил. Мы просто задаем вопросы.

Я прищурился:

– Любые?

– Ты можешь спросить о чем захочешь. Но это не обязательно должен быть какой-то большой секрет. Когда Обама играл в эту игру, он отвечал на вопросы о пиве в Белом доме.

Я засмеялся:

– Ну не знаю.

– У тебя есть идея получше? Если не хочешь отвечать, то просто скажи: «Я пас». – Она обвела здоровой рукой отгороженный ширмой бокс. – Здесь нет телевизора. Телефон у меня разрядился. И как ты сказал, все это фигово.

Я выпрямился:

– Кто первый?

– Эта честь выпала тебе.

– Хорошо. – Обдумывая вопрос, я сложил руки и стал осматривать щербатые потолочные плитки. – Если бы тебе не нужно было спать, что бы ты делала с освободившимся временем?

На ее лице расплылась ухмылка.

– Я бы сделала все возможное, чтобы изменить мир.

Впечатляюще.

– Довольно расплывчато. Но ответ хороший.

– Моя очередь. – Она сморщила нос, размышляя. – Когда ты в последний раз забирался на дерево?

– Давно вообще-то. Знаешь пруд в дальнем конце нашего комплекса, рядом с холмом?

– Холмом?

– Это горка для катания на санках. Мы с Мэвом раньше катались там на коньках, когда пруд замерзал. На берегу есть пара отличных деревьев, на которые можно было забраться, и мама посылала нас туда осенью и весной с черствым хлебом для уток. Так что давненько это было. Получается, я не лазал по деревьям лет пять или около того.

Седьмой класс? Когда мы перестали этим заниматься? Как часто вообще нужно лазать по деревьям?

Десембер посмотрела на свою поврежденную руку, скорчила гримасу и снова повернулась ко мне:

– Твоя очередь.

– Хм. Это самая сильная боль, которую ты испытывала в жизни? – Я провел пальцами от локтя до верхней трети предплечья, изображая ее рану.

Она рассмеялась:

– Эмоциональная или физическая?

– Эм… Я про физическую боль.

Десембер хитро улыбнулась:

– Я знаю, просто дразнюсь. Да, близко к правде, но у меня был серьезный перелом лодыжки, когда я училась в шестом классе. Неудачно приземлилась после сальто. Кость сломалась пополам.

Я представил себе этот звук и наигранно вздрогнул:

– Боже.

– Ага. Но страшнее всего было, когда я перелетела через руль велосипеда и удар выбил воздух из легких. – Она нахмурилась. – С этим ничто не сравнится.

– Со мной такое тоже было однажды, я поскользнулся на площадке у бассейна. – Я вспомнил, как меня охватила острая паника, когда я понял, что вокруг есть воздух, но вдохнуть я не могу. – Тренер сказал, что это спазм от удара тупым предметом. Он временно парализует диафрагму, и тебе кажется, что ты сейчас умрешь.

– Именно так. – Она сморщила нос. – Ладно, теперь ты. Назови три вещи, которые тебя бесят.

– Это не вопрос.

Десембер изобразила, что берет микрофон:

– Я выбираю категорию «Что бесит Ника?» за двести долларов.

– Ха! – выдал я, но не стал указывать ей, что и это, строго говоря, не было вопросом. – Что ж. Во-первых, люди, вторгающиеся в мое личное пространство. В частности, родители, которые лезут в мои школьные дела, и сестра – она вторгается в мое повседневное существование. Во-вторых, учителя, которые считают, что я не дотягиваю до уровня одноклассников, которым не нужна дополнительная помощь, чтобы соответствовать стандартам учебной программы. Несмотря на то что в классе всегда было несколько человек с дислексией, некоторые учителя упорно не воспринимают потребность в дополнительной помощи как норму. И наконец, чтение и головные боли, сопровождающие чтение, а иногда и письмо, хотя оно бесит меня уже не так сильно, как в детстве.

Темная прядь выбилась из распущенного хвоста Десембер, поймав оранжевый – цвета бархатцев – свет вмонтированных в потолок ламп. Она убрала ее за ухо.

– По второму пункту я тебя понимаю. По крайней мере, что-то похожее я переживала. Ситуацию «я и они».

– Как это?

– Это твой вопрос? – Десембер улыбнулась. – Шучу. Мы с дядей много переезжали. Я оказывалась новенькой чаще, чем знаменитости переживали «отмену». Сурово, знаешь ли.

Я помолчал, раздумывая. В младшей и средней школе у меня случался приступ тревоги всякий раз, когда класс наполнялся шорохом переворачиваемых страниц. Новеньким мне быть не доводилось, но я едва этого избежал и теперь мог лишь представлять все, что с этим связано.

Я выстроил стену между собой и Десембер. Из-за ее отказа раскрыть себя, стать той, кто действительно спас мистера Фрэнсиса. После этой проклятой статьи мое недовольство лишь усилилось. Это как в бородатом анекдоте про зебру, упавшую с лестницы, – я испытывал по отношению к Десембер все оттенки эмоций: и черные, и белые, и серые.

Но сейчас… у нас обнаружилось что-то общее? Оно смягчило серый цвет и превратило его в голубовато-фиолетовый оттенок сочувствия. Она знала, каково это – тревожиться. Или кого-то потерять.

– Что бы ты сделала, если бы нашла свою маму?

– О. Ничего себе. – Ее взгляд заметался по комнате. Казалось, она старается выхватить слова из воздуха, в котором те плавали, и связать их в нечто осмысленное. – Думаю, я бы захотела убедиться, что с ней все в порядке. И чтобы бабушка наконец обрела покой – перед тем как уйти. – Она на мгновение замолчала. – Так странно думать о том, как сильно я изменилась с тех пор, как мама ушла. Я была такой маленькой. Все время рисовала. Больше не рисую. Она бросила меня. А я выросла.

Эта девушка сидела тут, с парнем, которого едва знала, на ее руке зияла открытая рана. Одна. Без родителей. Она пережила такие потери, о которых я и помыслить не мог, – ее бросила мать, а бабушка вроде как была рядом, но уже не совсем.

Конечно, я очень горевал, когда умерла бабушка. Я никогда в жизни так не плакал и салфеток перевел столько, словно у меня был синусит. Страдание клубилось в каждом моем выдохе. Но шли дни, и в конце концов горе отступило. Грозовые тучи сменились кучевыми облаками, а потом выглянуло солнце. Теперь каждый раз, когда я ел домашние макароны с сыром или встречал триллер на полках «Бостонского мира книг», по венам проносился грохочущий поезд ностальгии, грусти и утраты – так быстро, что я не успевал запрыгнуть в него и отправиться в очередную кошмарную поездочку.

Я наклонился, уперся локтями в колени, думая о том, как выразить это чувство печали, сопереживания или товарищества – ведь мы оказались в одном и том же бассейне в одно и то же время, – но тут шторка с шумом отодвинулась. Я от неожиданности подскочил на стуле. Глаза Десембер округлились.

– Эван. Это ты.

– По крайней мере, видишь ты хорошо, скромный цветочек.

Скромный цветочек?

Он пересек крошечный бокс.

– Твой друг Мэверик пришел и рассказал мне, что случилось. Пожалуйста, скажи, что с тобой все в порядке. Ты в порядке?

– Лучше не бывает, – ответила Десембер, но прозвучало это не слишком уверенно.

– Что они дали тебе от боли? – требовательно спросил он. – Они ведь не давали тебе ничего серьезного?

– Только ибупрофен. Не волнуйся.

Он убрал волосы у нее со лба, а потом заметил меня:

– О. Привет. Я тебя откуда-то знаю?

Я не знал, как сказать этому огромному парню, от которого веяло какой-то супергеройской энергией, что иногда я проезжал мимо него на велосипеде или что моя мать и сестра от него в восторге. Я слабо помахал ему рукой:

– Я Ник.

– Он живет в нашем комплексе, – сказала Десембер.

Лицо Эвана посветлело, улыбка потянула бороду вверх. Перегнувшись через больничную койку, он пожал мне руку.

– Спасибо, что посидел с Десембер. Вызвать тебе такси?

Прежде чем я успел ответить, в бокс вошел интерн.

– Простите, что так долго. – Над бровями у него глянцевито блестел слой пота. – Готова наложить швы, о прекраснейшая из пациенток?

Эван скрестил руки на груди:

– Как вы могли оставить ее одну так надолго?

Интерн нахмурился:

– А вы кто такой?

– Близкий родственник пациентки, – ответил Эван, и его голос из супергеройского превратился в суперзлодейский.

Интерн повернулся к Десембер:

– Это правда?..

Она подняла руку, останавливая его:

– Правда. Это мой дядя. Он безобидный. И гораздо добрее, чем кажется.

Глаза интерна сузились.

– Сегодня у нас мало сотрудников, и, к сожалению, реальность этой работы такова, что у чрезвычайных ситуаций есть ранжирование. Поверьте мне. Сегодня вечером был не один экстренный вызов и не один несовершеннолетний пациент. Если бы я смог зашить ее руку раньше, я бы это сделал. – Он повернулся к Десембер. – Обычно наложение швов занимает несколько минут. У тебя неровный порез. Ты знаешь, когда тебе в последний раз делали прививку от столбняка?

Эван побледнел:

– В прошлом году.

Он еще что-то проворчал и повернулся ко мне:

– Хочешь выйти?

Я посмотрел на экран телефона. Как так вышло, что уже почти одиннадцать?

– Конечно. Закажу машину.

– Нет уж. – Десембер замахала рукой. – Мы все едем в одно и то же место. Встретимся в коридоре, когда мы с Симом закончим.

Интерн – Сим? – улыбнулся:

– Она запомнила мое имя. Ну что за милота!

Сим подкатил тележку с инструментами к койке и вынул иглу из пластиковой упаковки. Я воспринял это как сигнал проскользнуть вслед за Эваном между шторами.

– О, подождите! Моя футболка. – Я сдернул полиэтиленовый пакет с крючка.

– Эй!

Я полуобернулся, на моем лице застыл вопрос.

– Она же вся в крови. – Десембер нахмурилась.

– Мой папа – маг прачечной. Он может вывести все что угодно.

– Но… – Она покачала головой. – Она же испорчена.

– Ничего подобного. – Я улыбнулся ей. – Это моя любимая футболка.

А потом я оставил интерна и фальшивого телохранителя заниматься швами.