Десембер

Я приехала пораньше

(потому что знала, что приеду раньше)

(из-за того, что должно было случиться),

поэтому последние двадцать минут я наслаждалась своим любимым мороженым «Муз Тракс». Ванильное мороженое, помадка и печенье с арахисовым маслом – и все это в чудовищного размера вафельном рожке. Мне нужно было подкрепиться перед грядущим вечером.

Когда Ник и его друг вышли из машины, я забыла проглотить кусочек мороженого. Он растаял в горле и потек вниз, превратившись в желудке в неприятную молочную лужицу. Я так сильно сжала рожок, что он треснул и захрустел под пальцами. Слегка размякшие кусочки вафли рассыпались в ладони.

Щербетно-оранжевая футболка.

Черт.

На Нике была футболка из моего видения о его смерти.

Ребята встали в очередь за мороженым, а я принялась раздумывать, где ошиблась. Я потратила столько времени, собирая наследие моей матери, что не озаботилась тем, чтобы копнуть глубже. Я прокручивала в голове все, что знала о том, что случится, расставляя галочки: вот я показываю мамины вещи (их я могла видеть, они же хранились у меня). Вот знакомлюсь с Мэвериком. И вот случается что-то, из-за чего я не смогу попасть домой до полуночи.

Я дрожала. Растаявшее мороженое капнуло мне на голое бедро. Я стерла каплю салфеткой, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и перебирая в памяти события, которые должны были произойти. Вдохнула и выдохнула через нос. Это помогло. Пусть Ник в той же футболке, но сегодня он не умрет.

На другом конце стола кто-то откашлялся:

– Десембер, познакомься, это Мэверик Тейт, также известный как Мэв.

– Извини, мы немного опоздали. – Мэв уселся на скамейку для пикника напротив меня, держа в руках свой заказ. – Меня бросила девушка.

– О. Мне жаль.

Он сделал глоток малиново-лаймового коктейля, затем воткнул ложку в стаканчик с клубничным мороженым, посыпанным M&M’s.

– Спасибо. Все в порядке. Все равно половина наших бесед была посвящена «Утиным историям».

– Не стоит делать любимый сериал главной чертой своего характера, – торжественно произнесла я, и Мэв улыбнулся.

Ник пристроился рядом с другом, держа в руках вафельный рожок – с мятным мороженым с шоколадной крошкой и шоколадной и радужной посыпкой. Поразительно милое сочетание.

– Что ты мне принесла?

Я взглянула на Мэверика.

– Не волнуйся, – сказал он, указывая на меня ложкой. – Я знаю о вашем соглашении. Ирвинг ввел меня в курс дела.

Ник смахнул посыпку с обертки рожка.

– Что ж, тогда за дело.

Хотя на Нике была футболка, на которую я не могла смотреть, стоило признать: парень умеет одеваться. В отличие от наших прошлых встреч, он не прятал волосы под кепкой. Они были взъерошенными, но не выглядели неухоженными – этакий художественный беспорядок. Я подавила желание их распутать и достала из-под ног шопер с надписью: «Сократи, используй повторно, переработай».

– Мама оставила меня с дядей, когда мне было семь лет. Вот вещи, которые она не взяла с собой.

Стараясь не поддаваться боли, которую причинял каждый предмет, я вытащила их из сумки. Пока парни ели, я рассказывала: про путевой дневник, в котором мама записывала разные штуки вроде погоды и того, что она ела во время поездок. Про колодец желаний – фигурку, без которой она никогда не выходила из дома. Про черно-белую шляпу от солнца, которая сейчас на мне.

Я принесла несколько фотографий, благодаря которым мне легче всего ее вспомнить. Вот мама одна, капюшон толстовки накинут на голову, она буквально светится от счастья – приехала посмотреть на китов у побережья Провинстауна. Вот со мной – мне четыре года, я сижу у нее на коленях. Я запрокинула голову, рот открыт – я заливаюсь смехом, а мама слегка щурится в улыбке и смотрит в камеру. Последняя фотография была сделана за несколько месяцев до ее исчезновения. Мама похудела, волосы немного растрепались – она годами их выпрямляла, но потом стала давать им высохнуть естественным путем. Глаза немного потемнели, так как качество фотографий улучшилось, но в них все еще сияла искра улыбки.

Каждый раз, когда я показывала что-то новое, я следила за выражением лица Ника. Мне так хотелось перейти к тому, что станет нами. Но я должна была быть терпеливой.

– Твоя мама всегда была рядом, а потом просто встала и, – Мэверик взмахнул рукой, – ушла?

– Она много раз исчезала. – Я побарабанила костяшками пальцев по шершавому дереву скамейки, размышляя. Перебирая воспоминания в поисках собственных жевательных шариков, чтобы отыскать свою прежнюю жизнь. Многое было подвергнуто цензуре, словно в правительственном отчете на щекотливую тему. Исчезновение моей матери стояло бы в папке рядом с «Убийством Джона Кеннеди» и «НЛО». – Дядя говорит, что она была «ветреной». – Я изобразила пальцами кавычки. – Но она никогда не исчезала так надолго, чтобы я успевала ее забыть. Она подолгу оставалась со мной.

На лбу Мэва появилась складка.

– Это действительно отстой. Расти без мамы.

Ник моргнул, как будто этот факт стал для него новостью. Как будто, когда я сказала ему, что у меня мать пропала, я имела в виду что-то незначительное, вроде потерянного бейсбольного мяча или кроссовка. Как будто он не задумывался о том, что я могу скучать по ней по-настоящему, отчаянно, болезненно. Вспышка раздражения обожгла меня изнутри. Я выпрямилась. Ник встретился со мной взглядом:

– Должно быть, это очень тяжело.

– Да. Но у меня самый лучший дядя.

– Тебе стоит записать ее старый номер и электронную почту, – предложил Мэверик. – Вряд ли получится просто до нее дозвониться, но кто знает, вдруг пригодится?

– Они на внутренней стороне обложки. – Я постучала по маминому дневнику. – Я уже пробовала писать и звонить, но всегда приходит отбивка: «Письмо не доставлено» или «Номер не обслуживается».

– А вы когда-нибудь размещали посты в соцсетях? Подобные истории постоянно вирусятся в Сети. Люди чуть ли не каждый месяц находят своих биологических родителей.

Я покачала головой:

– Нет, никогда. Похоже, мамы нет в соцсетях. Мой дядя… он зол на нее. За то, что она меня бросила. Я не знаю, хочет ли он ее найти. А я вроде как смирилась с тем, что она пропала.

Ник щелкнул языком:

– Вот именно тут я и застрял.

– В смысле?

– Если мы собираемся ее найти, не следует ли для начала выяснить, что могло заставить ее уйти? – Он наклонил голову, как будто стесняясь своего вопроса.

Накатившая волна боли стала для меня полной неожиданностью. Мороженое в желудке превратилось в желе.

– А тебе не кажется, что если бы я это знала, то не сидела бы здесь с вами?

Взгляд Ника был мягким. Расфокусированным. У него были глаза мыслителя. На щеках темнели пятнышки солнечных ожогов – они напоминали черные полосы, которые рисуют под глазами футболисты[9]. Он вытер губы салфеткой и выбросил мусор в ближайшую металлическую урну.

– Не знаю, стоит ли нам вообще лезть во всю эту историю.

– О чем ты? – спросила я, не в силах оторвать взгляд от урны. Той самой урны, с липкой бумагой, пахнущей прокисшим молоком. Той самой, из которой торчал треснувший осколок пластика, ставший главным героем моего сегодняшнего видения. Главный злодей.

Нет, решила я.

Я не буду подходить к урне.

(Это не шло ни в какое сравнение со спасением мистера Фрэнсиса. Это не большое потрясение для мира. Скорее оно было похоже на то, как кто-то перевернул раковину моллюска, на легкое прикосновение ко дну океана, от которого поднимается облачко песка.)

– …Обычно все сосредотачиваются на фактах и уликах, – проговорил тем временем Ник. – Мы, конечно, можем поискать в интернете информацию об этом, – он жестом указал на вещи, что я разложила перед ним, – но нам нужна общая картина. Нужно понять ее мотивацию, причину, по которой она бросила свою семью.

Мэверик постучал себя по подбородку и кивнул:

– Ты прав.

Мне не нравилось, что мои воспоминания о матери с течением времени начинали подвергаться сомнению. Я перевела взгляд на другую сторону стоянки – там за деревянным забором на зеленом лугу паслись коровы.

– Что ты имеешь в виду?

Мэверик посмотрел на Ника, потом на меня:

– Нам нужно узнать, что ее выбило из колеи. Подумай, может, она чего-то испугалась. Страх заложен в нашей природе, он нужен, чтобы защищать людей от предполагаемых угроз.

Я кивнула. Люди постоянно реагируют под влиянием страха. Когда они встречаются с чем-то, что их пугает, – лев, встречный автомобиль, обязательства в отношениях, – они действуют соответствующе. Сражаются, бегут или застывают на месте как вкопанные.

– А если точнее, – Ник наклонился вперед, – что заставило родителя бросить ребенка, которого он воспитывал семь лет?

(Вот в чем была суть вопроса, да?)

(Не я ли виновата в том, что она ушла?)

Историю с исчезновением матери мой дар намеренно спрятал от меня, словно нераскрывшееся зернышко в пакете с попкорном. Зернышку этому место в мусорном ведре. Это просто пустышка. Но по мере того как воспоминания, связанные с мамой, угасали, я все больше убеждалась в одном: я и стала причиной ее ухода. У меня не было точного ответа на вопрос «почему», но я нутром чуяла. Может, все дело было в ее вопросах или в пытливом взгляде, который она бросала на меня из-под полуприкрытых век.

А может, во внезапности ее ухода – в конце месяца, с которым у нас было одно имя на двоих.

Она ушла – абсолютно и бесповоротно.

– То есть, – продолжал Ник, выдергивая меня из водоворота мыслей, – если говорить не конкретно о твоей маме, а в целом о том, почему кто-то может неожиданно все бросить и уйти, мне на ум приходит страх. Отчаяние. Стыд. В частности, наркотическая или иная зависимость. Разлад в семье из-за политики. Разногласия по поводу религии. Секты или психические заболевания. Она ведь не оставила записки?

Я покачала головой:

– Нет. Ничего. Если у нее и были какие-то такие проблемы, она хорошо это скрывала. К тому же она была близка с моей бабушкой – насколько это возможно.

Через несколько лет после маминого ухода я застала Кэм плачущей на кухне. Я проснулась рано, и бабушка как раз готовила кофе. Когда я вошла, она сжимала в руках мамин колодец желаний. Лицо Кэм покрылось морщинами, но волосы оставались поразительно темными. Она покраснела, понимая, что ее застали в самый неподходящий момент, но меня порадовало то, что она не пыталась скрыть свои эмоции. Вместо этого она поцеловала меня в макушку и сказала засыпать семь ложек кофе в фильтр.

Даже от рассуждений о поисках матери у меня пересыхало во рту и распирало основание черепа. Я чувствовала, что теряю контроль над ситуацией. Ее отсутствие оставило на всем моем теле гноящиеся язвы. Я напоминала себе домашний цветок, который даже в зимнюю стужу тянется к окну. На мгновение я закрыла глаза и зачем-то представила в красках звук, который издает кокос, когда падает на песок и раскалывается: стук, движение земли, освобождающей для него место, треск, всплеск молока.

– Я хочу наконец поставить точку.

– Понятно. Поможешь мне в поисках?

– Нет. Даже думать о ней для меня чересчур.

Ник взглянул на Мэва.

– Ну ладно.

Он уронил кусочек мороженого на злополучную оранжевую футболку, и вид ее распахнул двери в мое сердце. Туда, крича, ворвался страх, разрушив последние преграды.

– Ох. За что?

Сражаться, бежать или застыть на месте.

Волны боли в преддверии потери Ника

(его смерть, его смерть, его смерть, день, когда он умрет)

прокатились по мне. Я натянула маску безразличия. Слюна испарилась, язык высох и отяжелел.

А потом у меня в голове больше не осталось мыслей, потому что их было слишком больно думать. Чтобы выиграть время, я опустила пустой шопер к ногам – в тот самый момент, когда локоть Мэверика врезался в его малиново-лаймовый коктейль и… Ох.

Раз уж я решила держаться подальше от мусорного бака, значит, все произойдет здесь.

Предвкушение боли – забавная штука. Всю свою жизнь я с завидным успехом угадывала, что за «большая боль» меня ожидает. Сломанное запястье на детской площадке «Макдоналдса», падение с велосипеда – я тогда поехала в магазин за гранитой[10], неудачное сальто, момент, когда я сбежала из бассейна после спасения мистера Фрэнсиса и подвернула лодыжку (хотя это было не так больно, как я думала). И вот теперь, перед тем как все произошло, я вздрогнула – и подумала: заметил ли кто-то из парней, как я инстинктивно отшатнулась?

Шипучий напиток пролился, забрызгав футболку Ника.

(Пожалуйста, пожалуйста, пусть на ней останется пятно.)

Я инстинктивно отпрянула от растекающейся жидкости. Каждая часть меня двигалась в сторону, но рука оставалась на месте, будто привязанная. Случайный гвоздь, торчащий из нижней части стола, впился в основание моего ни в чем не повинного бицепса. Под действием скорости моего тела гвоздь продрал себе путь вниз и зацепился за изгиб локтя, остановившись где-то в середине предплечья.

Похожие ощущения испытываешь, когда понимаешь, что вода, которую ты включил, слишком горячая, – ты головой понимаешь это прежде, чем нервы доставят информацию в мозг. Я знала, что́ сейчас произойдет. Но не была готова к тому, что мозг раскалится добела, кровь прильет к коже, и я почувствую такую боль.

Я втянула воздух сквозь зубы. На лицах Ника и Мэверика отразился ужас при виде огромной зияющей раны, крови на коже, на моей одежде, на столе для пикника, на скомканных салфетках. Я сглотнула подкатившую тошноту и зажала рану другой рукой, пытаясь остановить кровь, соединив лоскуты кожи.

– В больницу, – с трудом выдавила я.

Мэверик тут же вскочил:

– Я подгоню машину.

Ник стянул через голову заляпанную футболку и почти бегом обогнул скамейку. Он обмотал мою руку тканью, и кровь тут же пропитала ее насквозь.

Не знаю как, но маленькая часть меня нашла в себе силы ощутить удовлетворение от того, что моя кровь испортила футболку Ника. Мне было интересно, почувствую ли я самые крохотные изменения, когда океан моего всевидения подстроится под произошедшее, приливами и отливами вынесет новые картинки с Ником без этой футболки. Но я ничего не почувствовала.

Ник затянул матерчатый жгут, и моя рука запульсировала. Слезы текли из глаз, но я поняла, что если открою рот, то не смогу его закрыть – только и буду делать, что кричать.

Ник просунул другую руку между нами, потянулся к моей ноге, отступил назад и, наконец, заключил меня в неловкие объятия. От него пахло пóтом, мылом Dove, сладким мороженым и, слабо, чем-то химическим. Краской, как я поняла – и чуть было не сказала об этом вслух. Но потом вспомнила: он не говорил, что что-то красил сегодня, – как же трудно иногда держать такие подробности в голове… Я закрыла глаза и стала ждать, когда подъедет лучший друг Ника и поможет мне добраться до машины, где я заляпаю кровью весь салон.