Синдром обратных чувств, или СОЧ, – серьезное психическое заболевание, на которое впервые обратили внимание около пятнадцати лет назад. Люди, страдающие СОЧ, начинают ни с того ни с сего испытывать острую агрессию по отношению к близким. Любовь сменяется ненавистью, и, как правило, агрессия направлена на кого-то одного.

Того, кого ты сильнее всего любишь.

Симптомы проявляются медленно, начинаются с простого недовольства близкими – обид, требований, постоянных ссор. Затем – ревность. Преследование. Дальше агрессия, обостряясь, завладевает разумом человека, он перестает осознавать действительность и контролировать себя. Могут появиться бред и паранойя. Больному может казаться, что любимый человек его обманул, подставил, виновен во всех его бедах. Если вовремя не распознать СОЧ и не принять меры, финал у истории может быть чудовищным. Заболевшие воспринимают близких как чистое зло. И более того, часто хотят это зло уничтожить. Дело может кончиться серьезными травмами и даже убийствами.

Впервые СОЧ проявился как осложнение после одной из новых, выявленных не так давно вирусных инфекций. Сам вирус переносится быстро, как легкая простуда, а часто даже бессимптомно. Антитела исчезают через пару недель после выздоровления, и потому распознать позже, переболел ли человек этим вирусом, невозможно. Но осложнения в виде СОЧ случаются не у всех. Предугадать это тоже нельзя.

Ежегодное число заболевших СОЧ довольно тревожное, но все же недостаточное для того, чтобы кричать об этом на каждом углу. Хотя поначалу болезнь была громкой темой, постепенно люди от нее устали, и материалов, разговоров стало меньше. Сейчас СОЧ нечасто упоминают в новостях, мало обсуждают в компаниях. Можно даже притвориться, что болезни нет. Пока тебя это не коснется.

Синдром обратных чувств, на мой взгляд, самая страшная из всех болезней в истории. Мать стремится убить своего ребенка, муж – жену, сестра – брата. Это дико, неправильно и немыслимо. Но это так. Кстати, по одной из конспирологических теорий, СОЧ придумала сама природа, чтобы избавиться от людей, которые губят ее. Ведь если все влюбленные захотят друг друга убить, человеческий род не будет продолжаться.

Спасительной вакцины нет, но уже нашлось одно эффективное лекарство. Правда, не без побочных эффектов, ведь за все надо платить… Это работа с памятью.

Если больному удалить все воспоминания о «мишени» – его некогда любимом, а теперь ненавистном человеке, в общении с которым и проявляется агрессия, – СОЧ стихнет. Не пройдет до конца, но уснет. И к счастью, в большинстве случаев рецидивов не возникает. Больной может жить полноценной жизнью и не представлять опасности для окружающих. Он лишь начисто забудет одного конкретного человека, который когда-то был ему дороже всех на свете. Ведь именно присутствие такого человека в жизни больного – его слабость и зона риска. Но если такого человека нет – нет и проблемы.

Как это возможно – удалять воспоминания?

Мозг человека – одна из сложнейших структур во Вселенной. В мозге содержится около 80 миллиардов нейронов – клеток, которые, контактируя друг с другом, обрабатывают входящие сигналы и отправляют по нервной системе сигналы нашему телу. Эти контакты называются нейронными связями. От одного нейрона к другому с помощью химических реакций проходит электрический импульс – так клетки обмениваются информацией. Именно нейронные связи обеспечивают жизненно важные процессы, например управление телом, формирование памяти и многое другое.

Воспоминания создаются за счет переформатирования нейронных связей: одни связи из слабых становятся сильными, другие, наоборот, ослабевают, рождаются с нуля или разрушаются. В мозгу взрослого человека находится порядка 100 триллионов связей. Это похоже на разветвленную сеть дорог, масштаб которой невозможно представить.

Специалисты давно научились с помощью посылаемых в мозг электрических импульсов усиливать или ослаблять нейронные связи. Стало ясно: в теории, проделывая это по определенному алгоритму, можно управлять воспоминаниями. Правда, было серьезное препятствие: необходимость быстро обрабатывать огромное количество информации, на такое не хватало мощностей существующих компьютеров и программ. Объем памяти человеческого мозга равен как минимум двум десяткам петабайтов (1 петабайт = миллион гигабайтов или 10 в 15-й степени байт), и весь этот объем нужно обработать, чтобы вычленить нужные связи[5]. Теперь такие технологии есть.

Именно со стиранием воспоминаний и работает компания «Лотос».

На процедуру имеют право не все. Нельзя, например, просто так удалить из памяти своего бывшего, неудачное свидание или выволочку от изверга-начальника. А вот людям, столкнувшимся с СОЧ или другими серьезными проблемами, решить которые поможет стирание памяти, – например тем, кто страдает посттравматическим стрессовым расстройством, – «Лотос» имеет право помогать.

По этому поводу долго велись жаркие споры, из-за этого по всему миру шли митинги и протесты, но в итоге было решено, что избавление от воспоминаний противоречит многим этическим и нравственным принципам, нарушает права человека. К примеру, если сделать эту процедуру легкодоступной, ее будут использовать в криминальных целях. Например, человека смогут принудительно лишить воспоминаний о том, что он некогда обладал какими-то ценностями. Эти ценности преступник заберет себе, ничем не рискуя, и пострадавший даже не обратится в полицию.

Также посчитали, что решение о блоке некоторых воспоминаний должен принимать не только «хозяин» этих воспоминаний, но и люди, которых эти воспоминания касаются. Как, например, поступить с отцом, бросившим жену и ребенка, готовым платить алименты, но желающим заблокировать семью в памяти? Имеет ли он право это сделать по этическим соображениям? Гуманно ли это по отношению к семье? Нужно ли ему получать разрешение на эту процедуру от бывшей жены?

Или другой пример: пешеход, не посмотрев по сторонам, выскочил на дорогу в неположенном месте. Там в этот момент проезжала машина, водитель попытался избежать столкновения и врезался в столб. Он погиб. По закону пешехода признали невиновным, но тем не менее он допустил смерть человека. Имеет ли он право заблокировать воспоминания об аварии? Но тогда он лишится единственного возможного наказания за свою халатность: памяти о преступлении.

А еще – если люди начнут избавляться от всех неприятных воспоминаний подряд, что у них вообще останется? Жизненный багаж на уровне третьеклассника? Да и есть риски для здоровья, если потом люди захотят вернуть себе большой объем удаленных воспоминаний. Восстановление большого участка памяти может привести к прогрессирующей гибели нейронов головного мозга и различным патологиям.

Так что люди много обо всем этом спорили. На бесконечных заседаниях разных ведомств поднималось множество острых вопросов без ответов. В итоге сейчас решение о допуске к процедуре принимают медицинские организации под контролем комитета по здравоохранению.

Конечно, технологию стирания памяти в политических целях активно используют и власти по всему миру, хоть и скрывают это. Из всех преступных способов борьбы с оппозицией этот самый эффективный. Пользуются им и военные. Но об этом не услышишь в официальных новостях, мало кто знает всю правду.

Больные СОЧ, прошедшие процедуру, встают на учет в комитет. Кто-то из них знает о диагнозе и лечении, а кто-то нет. Решение принимает сам пациент, заранее заполняя соответствующие бумаги. Некоторые предпочитают оставаться в неведении – их после операции погружают в сон и отвозят домой, где они живут дальше, ни о чем не подозревая. Но кто-то делает другой выбор – знать о болезни и об учете. Рискованный вариант: человек будет мучиться и пытаться вспомнить, что же ему «отрезали». Может провести расследование и в итоге докопается до правды. Такие случаи редки, но бывают.

Как удаляют воспоминания? Сначала проводят картирование мозга и выясняют, какие нейронные связи возникают при том или ином воспоминании, какой они силы. Так как воспоминаний о близком человеке у пациента множество, это долгая работа. Но программа, созданная в «Лотосе», позволяет справиться намного быстрее. На специальный носитель переносится выборка воспоминаний человека. Дальше к этим воспоминаниям подключается специалист «Лотоса». Это я. Я давно получил повышение и занимаюсь именно этим: лишаю людей воспоминаний.

Я клею на висок датчик и погружаюсь в чужую память. Это удивительное ощущение: я действительно проживаю кусочки чужой жизни. Смотрю на все глазами пациента и даже слышу его мысли. При этом я могу делать что угодно: сидеть, стоять, ходить, мыть посуду. Но чтобы сконцентрироваться на воспоминаниях, я предпочитаю находиться в тишине и смотреть на зелень. Так я лучше сосредотачиваюсь.

Я просматриваю выборку воспоминаний пациента, а на экране рабочего ноутбука передо мной представлена карта мозга. При каждом воспоминании на карте подсвечивается тот или иной участок. Когда я добираюсь до нужного воспоминания, я отмечаю это на карте. Так я перерабатываю всю выборку. Затем забиваю информацию в программу, которая записывается на крохотный чип. Этот чип хирург внедряет пациенту в голову.

Программа – искусственный интеллект. По предоставленной ей информации она ищет в памяти человека все нужные детали и образы, отбирает их и в итоге получает множество нейронных связей, отвечающих за конкретные воспоминания. Затем к мозгу человека подключают внешнее устройство, которое воздействует на нейроны электрическими импульсами. Программа дает ему команду, куда и как посылать импульсы. Тем самым разрушаются или меняются отобранные связи так, чтобы нужные воспоминания были удалены.

Еще «Лотос» проводит большую работу с окружением пациента, вычищая всю возможную информацию об удаленном из памяти человеке. Всех родственников, друзей, коллег, знакомых оповещают, чтобы молчали. Конечно, до всех не доберешься, риски остаются, но в отделе контактов «Лотоса» опытные сотрудники, они делают все возможное и невозможное.

О совместных фото и видео из соцсетей заботится уже искусственный интеллект. С помощью технологии распознавания лиц ИИ быстро находит такой контент. И стоит только поставить галочку в своих настройках напротив пункта «Я не даю согласие на публичное размещение своих изображений совместно с таким-то человеком» (дальше можно загрузить фото), и такие материалы автоматически удалятся. Это удобно: не нужно писать каждому пользователю. Этот алгоритм соцсети разработали по требованию организаций здравоохранения, сразу после того как заболевшим стали массово проводить процедуру стирания памяти.

Раньше, до того как ты заболела, мы старались забыть о СОЧ. Как и многие, сознательно отгораживались от этой тяжелой темы. СОЧ тем не менее пытался проникнуть в нашу жизнь. В виде социальных баннеров, на которых изображено искаженное гневом лицо в разбитом зеркале, а внизу тянется надпись: «Распознал симптомы СОЧ? Позвони на горячую линию». В виде памяток заболевшим и их родственникам, которые периодически присылают на электронную почту. В виде жутких случайных рассказов, которые против воли ловишь краем уха на улице и в транспорте:

– Целился молотком в голову. Но она увернулась, в итоге колено смолол в порошок.

– Ничего себе! Он же был такой. И мухи не обидит. А как он ее любил.

– Да, вот что эта зараза делает с хорошими людьми. Когда в себя пришел, расплакался. Конечно, сразу побежал стирать ее из памяти.

– И как она сейчас?

– Ничего, ходит с палочкой и скучает по нему. А он живет в другом городе. Снова ниже травы, тише воды.

Мы с тобой мало говорили о СОЧ: замкнулись на себе и друг на друге, на нашем маленьком идеальном мире. Я соприкасался с темой только по работе. Никогда мы не боялись, что кто-то из нас однажды заболеет. Словно у нас был иммунитет. И вот это случилось.

Мы впали в отчаяние и абсолютную растерянность. Все рухнуло в один миг. Что теперь нас ждет?

Ты сказала, что не будешь стирать меня из памяти. Ни за что.

– Мы научимся с этим жить. Многие живут, нужно просто быть осторожными. – Ты пыталась убедить как меня, так и саму себя. Но голос звучал жалобно и слабо. – И наша жизнь может даже не измениться, если соблюдать правила.

«Если соблюдать правила». Звучало так обнадеживающе. Как будто действительно был свод правил, что делать в нашей ситуации и как с этим жить.

Синдром проявляет себя волнами. Неделю может быть все в порядке, а затем – приступ на три дня. Месяц все в порядке – и вспышка на неделю. Три дня затишья – и десять дней кошмара. Невозможно высчитать, сколько продлятся хороший и плохой периоды. Синдром играет с нами и делает все, чтобы обезоружить нас. Вот твой парень нежно говорит тебе слова любви, а уже через час собирается всадить нож тебе в спину.

Мы еще не знали, что нас ждет, хоть и изучили сотни чужих историй. Каждый раз мы оказывались не готовы к твоим приступам. Тогда ты и сделала татуировку на руке с надписью «Все не то, чем кажется». Первое время она помогала тебе купировать приступы. Посмотришь на руку – и все проходит, ты понимаешь, что твои мысли и эмоции – это не ты, а твоя болезнь, и снова становишься самой собой. Но вскоре это перестало действовать.

Поначалу плохие периоды проходили относительно терпимо, с этим можно было жить. Ты просто становилась угрюмой и понурой. Тебя бесили радостные люди, казалось, что веселье других тебя оскорбляет. Еще ты могла выплеснуть на меня свою злость и устраивала истерики, критиковала все, что я делаю.

«Ты не мужчина, а тряпка. Постоянно бежишь от ответственности».

«Ты боишься всего, трус. Трусишь даже самому себе признаться, что это ты виноват в смерти родителей».

«Ты еще зеленый, и зачем я связалась с таким зеленым? С тобой невозможно построить серьезные отношения. Ты ведешь себя как вечный школьник. С тобой даже не хочется строить семью! Худшее, что только можно представить, – это родить ребенка от такого, как ты».

Время вместе стало тягостным – его отравляли твои обвинения, злоба, капризы. Твои подозрения и резкие перепады настроения. Я научился сносить всё. Ты больна, разве можно обижаться на болезнь? Но, конечно, это давалось мне очень тяжело.

Поддерживать разговор стоило больших усилий. Ни одна тема не занимала тебя, ты отвечала неохотно и односложно. Наше общение тяготило меня, превращалось в пытку.

Но через несколько месяцев все стало еще хуже. Ты стала буйной, дралась и крушила все вокруг. Тогда мы и переоборудовали одну из комнат в твою комнату плохих дней. Именно она показалась тебе знакомой – будто бы копией твоей спальни в доме у родителей. Но на самом деле в вашем доме никогда не было ни этой комнаты, ни этой мебели или этих вещей. Это все находилось здесь. Просто, когда меня стерли из твоей памяти, в некоторых воспоминаниях, связанных со мной только косвенно, образовались дыры, и мозг заполнил их ложными деталями. Так произошло и с этой комнатой. Воспоминания – ужасно ненадежный, переменчивый источник информации.

У тебя начались бред и паранойя. Каждый раз ты выдумывала что-то новое и верила в это. Например, тебе могло казаться, что я тебя похитил и собираюсь убить. Именно тогда ты писала странные послания и прятала их везде по дому. На них ты и наткнулась недавно.

Ты стала считать меня абсолютным злом.

Теперь на время приступов я запирал тебя в комнате плохих дней. Там, не видя и не слыша меня, ты немного отходила и была не такой агрессивной. Ты читала, смотрела фильмы, рисовала.

Затем ты снова ненадолго становилась собой. Ты помнила приступы только в общих чертах и говорила, что это напоминает интоксикацию от сильного алкогольного опьянения. Там ты тоже можешь стать агрессивным, подозрительным, обидчивым, можешь наговорить кучу гадостей, подраться. Протрезвев, осматриваешь последствия хаоса, который ты создал, но помнишь все очень смутно. Это как будто был другой ты. Подобное состояние бывает и во сне. Нам снится, что наш любимый человек нас предал, и мы задыхаемся от ненависти и обиды. Проснувшись, с облегчением понимаем, что это был всего лишь сон.

Иногда во время приступов ты могла чем-нибудь меня ударить. Порой – а это самое плохое – ты пыталась навредить самой себе. Тогда тебе казалось, что я пытаю тебя, медленно убиваю, и тебе хотелось побыстрее закончить эти мучения. Вот зачем нужны ремни на кровати. Я привязывал тебя и сидел рядом, читал тебе вслух добрые детские книги. Ты кричала и проклинала меня, пыталась вырваться, а я продолжал читать.

Как-то ты разбила окно, швырнув в него стул. Это увидели соседи – те самые, к которым ты побежала в этот раз за спасением. Тогда мне и пришлось им все рассказать. И другим соседям тоже. Окно мне после этого пришлось заделать.

Я ужасно от всего устал, жил на автопилоте. Иногда я ловил себя на мысли, что забываю все хорошее, что между нами было. А были ли у нас чувства? Ощущение, что нас одурачили.

Затем ты стала хитрее: научилась притворяться нормальной. Обманывала меня, делала вид, будто приступ прошел. Все для того, чтобы я ослабил бдительность.

Однажды это и случилось.

В тот день я зашел к тебе утром после длительного и тяжелого приступа – решив, что он позади. Ты казалась абсолютно здоровой. Тебе не было смысла больше запираться в комнате, и на какое-то время должна была вернуться наша обычная жизнь.

На кухне, выдвигая нижний ящик гарнитура, ты сказала, что его заклинило, и попросила меня помочь. Я наклонился, чтобы посмотреть, и в этот момент ты полоснула меня ножом по шее. Да, мой шрам – это дело твоих рук. Я не знаю, где ты раздобыла нож, считал, что полностью обезопасил нас, и даже в хорошие периоды закрывал ножи под замок. Но видимо, невозможно создать абсолютно безопасное пространство.

Ты замахивалась ножом снова и снова. Ярость делала тебя невероятно сильной, а я стремительно терял кровь, и бороться с тобой становилось все тяжелее.

Ты и раньше нападала на меня, но мне более-менее везло. Я ожидал, что в один момент ты застанешь меня врасплох, поэтому везде по дому спрятал шприцы со снотворным. А в трех местах хранились ветеринарные пистолеты, стреляющие дротиками.

Я откатился от тебя как можно дальше, отодрал плинтус под кухонным шкафом и вытащил ветеринарный пистолет. Я выстрелил в тебя в тот момент, когда ты, словно разъяренная фурия, нависла надо мной и собралась всадить в меня нож. Ты бы убила меня, если бы я не подготовился.

Я вызвал скорую. Нас обоих увезли. Мне зашивали рану, тебя держали на успокоительных.

Я захотел навестить тебя в больнице, пришел к тебе в палату. Когда я взглянул на тебя, то ужаснулся. Передо мной как будто был другой человек, кто угодно, но не ты.

Ты полусидела на подушках. Тебе связали ремнями руки, ты была сильно заторможенной от лекарств.

«Что же мы делаем?» – подумал я.

Сев на стул рядом с твоей кроватью, я понял, что твой приступ действительно прошел, и теперь ты – это ты. Ты посмотрела на мою заклеенную пластырями шею и все поняла. Закрыла глаза, по щекам покатились слезы.

Я взял тебя за руку. Ты открыла глаза и посмотрела в стену перед собой.

– Я хочу пойти в «Лотос», – тихо сказала ты.

Я сильно сжал твою руку, как будто кто-то пытался тебя у меня забрать. Я не стал тебя отговаривать. У нас не получалось жить так. Мы просто убивали друг друга.

На две недели мы отправились в Пансионат при «Лотосе» и назначили процедуру сразу после этого срока.

Пансионат – место для прощания. Почти курортный отель с просторной территорией и разными зонами отдыха, где под круглосуточным наблюдением двое людей – заболевший и мишень СОЧ – проводят последние дни вместе.

Мы собрали вещи и поехали. Было странное чувство, что все это: последняя совместная ночь дома, сборы чемоданов, последний завтрак на кухне – нам уже никогда не повторить. Я всем телом ощущал пустоту.

О чем чаще всего жалеют близкие люди, которые вскоре вынуждены разлучиться на всю жизнь? О том, что не успели везде, где хотели, побывать вместе.

Пансионат «Лотоса» сумел в какой-то степени решить эту проблему, используя декорации и очки дополненной реальности. Залы для путешествий здесь огромные, и там можно найти все что угодно: сафари, водопады, джунгли, пляжи, замки, соборы, ледники, пирамиды… Это смотрится невероятно красиво даже без очков, но очки наделяют эти места невероятной реалистичностью.

Мы давно составили список мест, где хотим побывать и что увидеть:

Устроить пикник с видом на Эйфелеву башню

Отправиться в Рим

Заглянуть в жерло вулкана

Увидеть северное сияние

Посмотреть на выпрыгивающих из воды китов

И вот в Пансионате это стало реальным.

Первым делом мы «отправились» в Париж.

Ты надела платье с рукавами-воланчиками и плетеную панаму. Мы видели друг друга так, будто были без очков, программа просто стерла их.

Мы гуляли по парижским улицам, и больше всего тебя впечатлили фонари.

Толпы туристов, рестораны на каждом шагу, музыка, звон столовых приборов – наверное, все было как в реальности. Мы даже чувствовали запахи: выпечки и парфюма.

– Если бы она была настоящей, – грустно сказала ты, когда мы проходили мимо кондитерской, – я бы купила там макаруны.

Да, было грустно от того, что все вокруг нас – иллюзия. А в настоящее путешествие мы уже никогда не отправимся вдвоем. Эта мысль выжигала в груди дыру.

Затем мы сидели на клетчатом пледе на Марсовом поле, пили вино, ели сыр и круассаны и любовались видом на Эйфелеву башню. Было хорошо – настолько хорошо, насколько возможно в нашей ситуации. Мы не бежали от будущего и спокойно разговаривали о том, что нас ждет. Из-за действия вина на нас накатило умиротворение, и мы обсуждали все даже без тяжести на сердце.

– Давай подумаем, как мне помогать тебе финансово? – спросил я. – Меня повысили, и теперь я получаю достаточно, могу содержать нас обоих. Нужна легенда, чтобы как-то оправдать приходящие тебе средства, когда ты меня забудешь. Может, наследство? Или выигрыш в лотерее?

Ты грустно улыбнулась. Сделала глоток вина.

– Что? – нахмурился я. – У меня больше нет идей. Говорю, давай подумаем вместе.

Ты разгладила складки на пледе и замотала головой:

– Нет. Я этого не хочу.

– Но почему?

– Мне нужно самостоятельно встать на ноги, Марк.

– Ты уверена?

– Да. Не хочу получать от тебя деньги.

– А если у тебя возникнут трудности?

Ты пожала плечами:

– Трудности закаляют.

– Но что, если будет совсем плохо?

– Погрязну в кредитах и буду бегать от коллекторов? – усмехнулась ты.

Я смутился:

– Что-то вроде этого.

– Все равно не помогай мне. Единственный случай, где я разрешаю себе помочь, это проблемы со здоровьем. Во все остальное не вмешивайся.

Ты видела, что я сомневаюсь.

– Прошу, Марк. Это мое желание. Не вмешивайся. Иначе я не смогу начать новую жизнь и быть в ней счастливой. Я должна сама построить свое счастье.

Эта идея мне не понравилась, но спорить я не стал. Просто решил, что все равно сделаю это. Я не мог оставить тебя без средств.

После Парижа мы отправились на остров Стромболи с действующим вулканом. Этот крохотный тихий остров показался нам другой планетой.

Его самая высокая точка – в центре. Именно там находился вулкан. Пляжи необычные, с черным песком. Все, что нужно, с материка на этот остров доставляют на пароме. На нем даже не ездят машины, только трехколесные мотоциклы с кузовом.

Уже вечером остров засыпает. Но абсолютной тишины на нем не бывает. Ведь в самом его сердце дремлет вулкан, и от него всегда исходит низкий гул.

Мы поднялись на вулкан – в залах для путешествий Пансионата есть специальные траволаторы, имитирующие подъемы в гору. Поднимались долго – и на вершине исполнили еще одну мечту, увидели сердце вулкана: яркое красное пятно на дне кратера, из которого шел дым. Мы просидели на вершине до самой темноты, и к ночи жерло стало еще ярче. Сидя на черном вулканическом песке, мы вдыхали запах сероводорода, завороженно смотрели в кратер, слушали гул, раздающийся из глубины, пили воду и ели бутерброды. Мир вокруг нас сжимался. В тот момент как никогда остро мы, усталые, но умиротворенные, ощущали себя его частью.

– Интересно, на настоящем вулкане так же пахнет? – спросила ты, сморщившись.

– Думаю, да, и даже хуже, – хмыкнул я. – Технологи «Лотоса» решили пощадить твой нос.

Мы спокойно разговаривали и даже шутили. Мне кажется, так мы пытались отгородиться от того, что нас ждет. Не хотели по-настоящему прочувствовать раньше времени, каково это – потерять друг друга навсегда. Ведь это все равно случится совсем скоро.

Можно ли остаться в Пансионате насовсем? Ведь когда ты под наблюдением врачей и охраны, риски снижены до минимума? Да, можно, если есть деньги: проживание стоит недешево. Когда мы с тобой были там, познакомились с одной богатой пожилой парой. Они живут в Пансионате уже девять лет. Но что это за жизнь? Мучения. Приступы все равно не отменить. Агрессия, попытки убийства, пусть даже успешно подавленные, слезы, нервы, стресс – нужна ли такая жизнь?

В наши последние дни было мало разговоров, много виртуальных путешествий, настольных игр и прогулок по территории. Еще было много близости. Любовью приходилось заниматься под камерами, сначала было неловко, но потом мы свыклись и много шутили по этому поводу.

Мы хотели насладиться друг другом на всю жизнь вперед, жадно глотали последние часы жизни, боясь упустить что-то важное. В голову лезли тяжелые мысли, что все это: прикосновения, поцелуи, запах твоих волос и кожи – последние. Это мешало мне полностью раствориться в тебе и сбежать от реальности.

После Стромболи был Рим, а после, под конец нашего пребывания в Пансионате, – побережье Северного Ледовитого океана, суровое и холодное.

Мы устроили пикник на берегу океана, в реальности – на территории Пансионата. Стоял холодный ветреный ноябрь, и погода подходила как нельзя лучше под наши виртуальные посиделки. Теплые пледы и куртки, холодный ветер, северное сияние, киты, выпрыгивающие из воды, горячий глинтвейн в термосе и любимая музыка из колонки. Мы пили, танцевали и веселились. И вокруг не было ни души. Этот мир принадлежал только нам двоим.

Устав, легли на пледы и смотрели на звезды. Я взял тебя за руку.

Накатила грусть. Совсем скоро нужно было возвращаться домой.

Свободной рукой ты обняла меня, уткнулась в меня холодным носом. Твое дыхание щекотало шею. Я чувствовал тепло от твоих пальцев, переплетенных с моими. Мне не хотелось думать о будущем. Впервые я мечтал, чтобы никакого будущего у меня вообще не было. Вот бы застыть в этом мгновении.

– Жаль, что мы так и не увидели все эти прекрасные места вживую, – сказал я грустно.

– Увидим в следующий раз, – бодро сказала ты.

– Следующий раз? – тихо переспросил я.

Ты приподнялась на локтях и заглянула мне в глаза:

– Когда изобретут нормальное лекарство. У нас будет столько лет вместе, нам придется чем-то заниматься, а то устанем друг от друга. Так что будем путешествовать.

Я не знал, действительно ли ты в это веришь, или просто сказала так, чтобы развеять грусть. Я вот не верил. И не хотел продолжать эту тему. От наивных надежд на то, что однажды все исправится, мне становилось ужасно тяжело. Я в такие моменты остро чувствовал свою неполноценность и беспомощность. Мне казалось, что кто-то поумнее меня давно бы нашел выход и решил эту проблему.

Чтобы избавиться от тяжелых мыслей и чувств, я притянул тебя к себе и поцеловал. И весь мир вдруг исчез. Остались только мы посреди северного нигде.

* * *

– Я хочу, чтобы это сделал ты, – сказала ты под конец нашего времени в Пансионате, когда мы сидели в холле за вечерним чаем.

Я не удивился, сам думал об этом. Конечно, мне было бы легче, если бы процедуру провел кто-нибудь из моих коллег, которым я доверял. Но поступать так, переложить на них ответственность – трусость с моей стороны.

– Ты уверена? – спросил я. – Что, если я наткнусь на такие мысли и воспоминания, которые совсем для меня не предназначены?

Ты усмехнулась:

– Типа такого? Вот мы с тобой идем по пляжу, навстречу идет секси-парень, и я думаю: «Вот это шикарное тело! Не то что у моего. Я бы его трахнула».

Я поперхнулся чаем, закашлялся:

– Надеюсь, ты шутишь.

Ты посмотрела на меня, изогнув бровь.

– Так ты не шутишь?! Такое правда было? – полушутливо возмутился я. – Когда? Где?

– Ты ж-ж-жуткая ж-жуж-жащая зануда. – Ты закатила глаза и комично сморщилась. – Сколько ты уже провел процедур?

– Сорок две.

– Думаю, ты много всего повидал и услышал. И понимаешь, что даже у целомудренной монашки в голове не одни молитвы.

– Да, ты права, – нехотя признал я.

Я сорок два раза погружался в совершенно разные истории любви, и каждая – с трагичным концом. И в головах у всех сорока двух пациентов действительно далеко не всегда были сердечки, ромашки и ванильные облака.

Первое время я ужасно краснел и стыдился, когда видел чужие мысли и воспоминания. Мысли – особенно. Меня ужасало, как порой один человек, который безумно любит другого, мог пускать в свою голову такие жестокие, низкие или эгоистичные мысли на его счет. Многие из них сами по себе казались мне предательством и изменой, даже если в реальности человек не делал ничего плохого.

Где-то на десятой истории я свыкся, а на двадцатой осознал: мы не властны над своими мыслями и порой не можем их контролировать. Это непрерывный бурный поток, проходящий через нашу голову. Что-то мы цепляем из этого потока, анализируем и запоминаем, но основная часть просто мчится дальше.

– Ну вот видишь! Значит, ты переживешь, если увидишь в моих воспоминаниях парочку сексуальных альфа-самцов и услышишь в моих мыслях подробный план, что, как и в каких позах я хочу с ними проделать. – Ты дерзко улыбнулась, издеваясь надо мной. Я поджал губы.

– Мне бы хотелось верить, что в твоей голове всегда были только ромашки, сердечки и ванильные облака, – прогнусавил я.

Одно дело – смотреть воспоминания чужих людей, другое – Есины. Особенно… воспоминания наподобие тех, что она привела в пример.

Ты показала мне язык. Я изобразил надутый вид.

На следующий день тебе сняли выборку памяти, и я загрузил ее на носитель. Затем я запустил на компьютере программу и погрузился в твои воспоминания. Меня разрывали противоречивые чувства: волнение, любопытство, грусть, тоска по тем временам, которые больше не повторить, ужасная тяжесть, легкий стыд.

Вся выборка была обо мне. Но в нее все равно не вошли все воспоминания, связанные со мной, только малая часть. Я не знал, какие воспоминания мне откроются, – выборка снимается рандомно.

Первое – наша вторая встреча. Это было в пункте выдачи. В тот день я тебя узнал, ведь до этого мы виделись в клубе. Но ты меня не узнала без синей бороды. Тебе казалось, что эта наша первая встреча.

«Какой милый тощий эльфенок», – услышал я твои мысли и улыбнулся. Ты никогда не рассказывала, что твое первое впечатление обо мне было таким.

В отличие от меня, ты не влюбилась с первого взгляда. Было любопытно видеть, как меняются твои мысли обо мне, от «милого тощего эльфенка» до «человека, с которым я хочу прожить жизнь».

Просматривать твои воспоминания было и приятно, и больно. Я умилялся, грустил, недоумевал, удивлялся. То открывал рот, то закрывал руками лицо. Чувствовал удовлетворение, когда слышал твои невысказанные желания и знал, что в тот момент распознал намеки правильно и обо всем догадался сам. И досаду, осознавая, что многое упустил, не так понял или проигнорировал.

Я просматривал нашу с тобой историю, целую жизнь вместе, и это самое потрясающее кино, которое я когда-либо видел.

В конце дня я закончил работу. Забил в программу всю информацию.

– Ну как? Сколько сексуальных альфа-самцов ты насчитал? – весело спросила ты за ужином.

– Четыре, – сказал я мрачно.

– Значит, большинство в выборку не попало. – Ты хитро посмотрела на меня.

Я послал тебе сердитый взгляд. Нахмурился.

– Что? – улыбнулась ты.

– Ты сказала, что случайно разбила мою любимую чашку, – возмутился я. – Знаешь, что я увидел? Ты сделала это специально!

Ты невозмутимо пожала плечами:

– Да, специально. Я была жутко зла! Из-за тебя мы опоздали на концерт и пропустили все мои любимые песни!

Я бросил в тебя помидоркой черри.

Мы продумали твою будущую жизнь, по крайней мере на ближайший период. Сняли тебе квартиру и оплатили ее сразу на долгий срок.

Ты ушла из цветочной кофейни Крис.

Затем я перевел на твой счет достаточно средств, хоть ты и сопротивлялась.

– Этого все равно не хватит, чтобы ты могла безбедно жить кучу лет, – сказал я. – Но хватит, чтобы почувствовать под ногами твердую почву, выдохнуть и определиться, чего ты хочешь от жизни дальше. И что бы ты ни предприняла, здесь достаточно для старта.

У меня было гнетущее чувство, будто я отпускаю тебя во взрослую жизнь.

Ты захотела, чтобы я был твоим поручителем, и я сам этого хотел.

После того как заболевшему стирают память, у него появляется постоянный поручитель, который периодически наблюдает за его состоянием. Процедура не дает стопроцентной гарантии, что не возникнет рецидива. Болезнь снова может проснуться, и ее мишенью могут выступить уже другие люди. Именно поэтому нужен тот, кто следит за больным. Обычно это кто-то из ближайших родственников. Поручителю официально разрешено наблюдать за пациентом тайком, например через скрытые камеры. Кроме того, у поручителя есть доступы к личной переписке больного. Все эти разрешения, задокументированные письменно, больной сам выдает поручителю. Вот почему после процедуры он не подозревает, что за его жизнью наблюдают. В тех случаях, когда больной предпочитает помнить о диагнозе и проведенной операции, поручитель тоже присутствует. Больной знает, что теперь его жизнь всегда под наблюдением.

Со всей этой скрытой слежкой есть масса спорных юридических моментов, которые в мире до сих пор не могут решить. Больной сам дает разрешение следить за его жизнью и личной перепиской, здесь вопросов нет. Но что делать с его окружением?

Например, я следил за тобой, когда ты жила с Сержем. Значит, я мог видеть и слышать Сержа, а он об этом не знал. Это нарушает право человека на неприкосновенность частной жизни. Конечно, в законы внесли правки об исключениях, но этим проблему не решили, эта область все еще очень мутная. Зная, что в любой момент за ними могут наблюдать даже косвенно, люди возмущаются. Думаю, пройдет еще немало времени, прежде чем появится адекватное урегулирование всех тонких моментов на законодательном уровне, чтобы все стороны чувствовали себя защищенными.

Крис была против того, чтобы я стал твоим поручителем.

– Ты всегда будешь жить прошлым, Марк, – осудила она мое решение. – А тебе, как и Есе, нужно начинать все заново.

– Моя жизнь с ее уходом станет совсем другой. Весь мой мир стремительно поменяется. И я хочу, чтобы Еся была моей константой, – тихо сказал я. – Началом координат.

Удивительно, но Крис поняла меня. Она заглянула мне в глаза, словно я был открытой книгой, и молча кивнула.

После Пансионата мы отправились в офис «Лотоса». В нем тоже есть место для прощания и ожидания: несколько комнат, обставленных по-домашнему. Есть даже игровая комната, где родители проводят с маленькими детьми свой последний час.

Ты подписала необходимые бумаги, затем в направленную на тебя камеру сказала свои фамилию, имя, отчество, дату рождения, дала свое добровольное согласие на проведение процедуры. Назвала того, кого хочешь стереть из памяти: меня. Добавила, что тебя никто не принуждал, это только твое решение и ты полностью осознаёшь все последствия.

После этих бюрократических процедур мы заняли комнату, которая немного напомнила гостиную в нашем доме. Белые стены, уютный диван с подушками, кофейный столик, чай, кофе, печенье в вазочке, телевизор, биокамин, музыкальный проигрыватель, настольные игры на полке.

Мы сидели на диване, смотрели на огонь в камине. Я обнимал тебя, уткнувшись носом в макушку. Ты положила руку мне на щеку и гладила меня, как кота. Мы проводили последние минуты в молчании. Но слова были не нужны. Я хотел лучше запомнить, какая на ощупь твоя кожа. Хотел забрать с собой цветочный запах волос.

– Что будет, если мы однажды встретимся? – спросила ты.

– Я этого не допущу.

– Но ты не сможешь предусмотреть все. Мы можем случайно столкнуться в метро или в очереди в кондитерской. Что тогда?

Я пожал плечами:

– Ничего. Это не опасно для тебя. У тебя может ненадолго заболеть голова, больше никаких побочек.

– А если я что-то почувствую и захочу заговорить с тобой?

– Ты не сможешь. В этом случае я быстро исчезну, чтобы нейроны в твоем мозгу не успели построить уничтоженные связи заново.

– А если я все-таки побегу за тобой? – не унималась ты.

– Найду, как от тебя отделаться, – хмыкнул я.

– Как?

– Скажу: «Женщина, что вам надо? Прекратите меня сталкерить!» – Я показал тебе язык и сразу же получил болезненный удар ладонью по губам.

– Женщина? – возмутилась ты. – У меня полно комплексов и без тебя. Ты угробишь мою самооценку! Придумай что-то другое. Я наверняка спрошу, где я могла тебя видеть или что-то такое.

Ты говорила так, будто речь шла не о тебе и будто после процедуры это будешь уже не ты, а совсем другой человек.

– Тогда скажу, что мы учились в одной школе, например, ходили вместе в…

Я сделал паузу, чтобы ты могла закончить.

– В театральный кружок! – бодро ответила ты. Этот вариант тебя устроил. – У нас была преподавательница Марта Игоревна, у нее были огромные круглые очки, а еще она пшикалась духами с запахом конфеток.

– Окей, думаю, этого хватит. Театральный кружок, Марта Игоревна, круглые очки и конфетные духи. Так ты удовлетворишь свое любопытство. Но если вдруг будешь настаивать на дальнейшем общении, я скажу, что у меня очень ревнивая девушка.

Ты кивнула, одобрив план. Я грустно улыбнулся и легонько щелкнул тебя по носу. А затем крепко-крепко обнял и не хотел выпускать. В моих руках ты напряглась, а потом я почувствовал, как твое тело сотрясают рыдания, да и у меня перед глазами все поплыло от слез. Мы устали притворяться сильными и дали волю своему горю. Горе было огромным, оно терзало наши внутренности и разрывало нас на части. Как? Как мне жить без тебя? Я этого не знал. Меня будто по очереди покидали все пять чувств, одно за другим, и вскоре я должен был остаться совершенно беспомощным и дезориентированным.

Мы выплакали, кажется, целый океан горя, но легче не стало.

– Знаешь, что я сейчас подумала? – спросила ты, смотря на меня красными глазами и заикаясь от недавных рыданий. – Что мне намного легче, чем тебе. Я скоро проснусь в новой квартире и не буду ничего помнить. А тебе с этим жить.

– А я бы не хотел по-другому, – сказал я и прижался лбом к твоему лбу.

Так мы просидели последние секунды перед тем, как прозвонил будильник, оповещая, что нам пора.

Мы вместе направились в зону лаборатории. Я прислонил карточку к панели у входа, и дверь открылась. Мы надели одноразовые халаты и пошли дальше, в операционную. Я вел тебя уверенно, зная, как здесь все устроено. Ты растерянно и понуро плелась за мной. Территория «Лотоса» была небольшой, я знал ее хорошо. Но сейчас, когда я пришел сюда одновременно и в роли сотрудника, и в роли посетителя, коридоры казались мне бесконечными.

Я держал тебя за руку, пока тебе делали анестезию. Держал тебя за руку, пока ты считала от десяти до единицы. Вместо тройки ты, посмотрев на меня сонным и затуманенным взглядом, сказала: «Марк, я верю». Ты не договорила, но я все понял: ты верила, что мы однажды встретимся.

Твои пальцы расслабились, и ты провалилась в сон.

Я погладил тебя по руке, затем – по щеке. Сжал дрожащие губы. Затем наконец отпустил тебя. Смахнул подступающие слезы и вышел из операционной, с трудом поборов желание оглянуться.

Когда все кончилось, тебя увезли на твою съемную квартиру на медмобиле. Там тебя уже ждали мама и сестра. После операции больной какое-то время слаб, и нужно оправдать это состояние. Когда ты отошла после наркоза, родные рассказали тебе, что ты упала и ударилась головой, тебе сделали рентген, но сотрясения нет и волноваться не о чем.

Так ты начала новую жизнь без меня, а я стал наблюдать за тобой через экран.

Мне не понравились изменения в тебе. Угасли твой запал, огромная любовь к жизни, желание узнать все и все повидать. Ты казалась притихшей и потерянной.

Легенда, объясняющая, откуда у тебя на счету столько денег, была банальной: ты продала квартиру, которую тебе оставила бабушка.

Я надеялся, что ты потратишь эти деньги с умом. Получишь образование, затем откроешь то самое зоокафе мечты. Но ты оказалась из тех пациентов, которых после процедуры надолго вышибает из колеи. Ты открывала одно новое дело за другим, без подготовки, не изучая сферу, – просто ныряла во все с головой. И конечно, тонула. Начинала заново. На учебу тоже уходило прилично, вот только разномастные курсы ты посещала бездумно, велась на первую попавшуюся в интернете рекламу. Ты словно потеряла себя и пыталась найти заново в бестолковых бизнесах и глупых тренингах.

Уже через два года от денег ничего не осталось. К этому моменту ты устроилась работать к Булю и переехала к Сержу. Я немного выдохнул: ты обрела какую-никакую, но все же стабильность. Но все равно было больно видеть, какой ты стала. Ты добровольно залезла в тесный неудобный аквариум и объявила его своим миром.

Я вспоминал все наши поездки, твой блеск в глазах, когда ты объявляла, что на выходных мы поедем за триста километров в какую-то деревню, чтобы увидеть подвесной мост, военный бункер или готическую церковь. Где-то в дороге шел дождь, мы застревали в грязи, с трудом вытаскивали машину. Грязные и мокрые, смотрели на достопримечательность, потом устраивали пикник с чаем и бутербродами. Счастливые, умиротворенные, с промокшими и замерзшими ногами, мы невероятно любили жизнь и этот мир.

Мне становилось ужасно тоскливо от этих воспоминаний, но только они меня и грели. У меня не осталось ничего, кроме прошлого. Я чувствовал себя стариком: будто все это случилось со мной десятки лет назад. Я ловил себя на мысли, что стираю себя из настоящего. Чтобы окончательно не исчезнуть из реальности, я решил сосредоточиться на работе. Забавно: чтобы перестать жить своими воспоминаниями, я начал жить чужими.

А затем так получилось, что мы снова появились друг у друга. Мы стали друзьями по переписке, и это общение дало нам обоим глоток воздуха.

Потом ты нашла меня. Сначала ты заявилась в кафе. Хорошо, что за пару минут до этого я решил посмотреть в телефоне, где ты ходишь. И ужаснулся, сбежал через черный ход. Затем я выяснил, что ты видела меня по записям камер и сотрудница выдала тебе, что я каждый день прихожу в эту кофейню. Ты выпытывала у меня что-то о рабочем месте, и я честно написал, что наступил теплый период и я больше не буду работать в кофейне. К счастью, ты поверила.

Я думал, ты оставишь попытки найти меня.

Увидев тебя у дома, я ужасно испугался. Ведь после процедуры заболевшего полностью отгораживают от всего, что относится к удаленным воспоминаниям. А здесь – целый дом, наполненный нашей прошлой жизнью. И даже если бы я просто сбежал, дом бы остался. Сад, цветы, веранда, запахи. Все это могло спровоцировать твою память. Вместо уничтоженных нейронных связей в твоем мозгу стали бы формироваться новые, пытаясь воссоздать утерянное. Вот только это формирование может происходить неадекватно. И это очень, очень опасно для центральной нервной системы. Память можно восстановить под тщательным наблюдением врачей, соблюдая все рекомендации.

Но обратной дороги не было. Ты уже стояла у дома и разглядывала его. Связи в твоем мозгу заработали. Мне оставалось только наблюдать за тобой.

Я сразу позвонил в «Лотос» и отчитался обо всем, что произошло. Мы разработали план действий. Я не должен был отпускать тебя и рассказывать правду. Требовалось время, чтобы ты вспомнила все сама. Не вспомнить ты уже не могла.

Я должен был следить за твоим состоянием и, заподозрив какое-то отклонение, сразу сообщить об этом. Головные боли, лихорадка и даже на удивление обмороки – нормальная реакция на происходящее. А вот судороги, тики, нарушение координации или речи, резкое ухудшение зрения и разные другие проявления уже требуют принятия мер.

Память стала проявляться в мелочах, на которые сначала ты сама не обращала внимания. Но затем не замечать это стало невозможно.

Вечер, когда мы пили вишневое пиво. Ты напевала песню «Зомби». Ты выбрала именно ее, потому что, когда мы были в Питере и пили тот же «Крик» на летней веранде, недалеко от нас эту песню пел уличный музыкант. Ты это запомнила. А вот я, честно признаюсь, забыл, поэтому так необдуманно проговорился о Питере. Ты зацепилась за это, потому что сама подумала про Питер.

Таких моментов было много. Я не мог контролировать все, что говорю, чтобы избежать подобных совпадений. Ведь что-то я и сам забыл. Что из того, что я вспоминаю, мы проживали вместе, а что – нет? Я не мог учесть все. А ты цеплялась ко всему. Как, например, прицепилась к уткам-мандаринкам. У меня просто вылетело из головы, что уток мы тоже видели вместе.

Я бы хотел, чтобы память вернулась к тебе безболезненно, но ты наткнулась на те часы. Их мы купили вместе в одной мастерской, когда путешествовали по старым городам. У них был потайной кармашек, который мы использовали для «переговоров» во время ссор. Ты вспомнила этот момент, но память заменила меня на твою сестру.

А затем ты открыла дверь в комнату. Там я предварительно спрятал некоторые вещи, которые могли раньше времени пробудить твою память. Лучше, чтобы это произошло как можно позже, иначе нервной системе будет нанесен суровый удар.

Ты нашла папку. В ней – распечатанные снимки, свою переписку и многое другое. Папка не нужна для отчетности, она только для меня. Мне становилось немного легче, когда я наполнял ее. Ты находилась по ту сторону экрана, я столько времени не видел тебя вживую, и мне было невероятно важно иметь что-то физическое от твоей жизни, то, что можно пощупать. Чтобы помнить: ты действительно реальна.

Ты сильно напугалась, вспомнив знакомую обстановку и найдя эту папку, и хотела сбежать, но этого категорически нельзя было допустить. Теперь ты точно должна была оставаться под моим присмотром. Ты не вспомнила другие комнаты в доме, только эту – возможно, потому, что здесь ты проводила все «плохие» дни. Мне пришлось удерживать тебя силой. Я не мог дать ответы на твои вопросы, чувствовал себя ужасно паршиво. Я знал, что скоро память вернется к тебе окончательно, к этому все шло. Ты уже вспомнила и часы, и свою одежду, и многое другое. Это должно было случиться на днях.

А затем ты нашла послание, которое сама же и написала, когда у тебя было обострение. И решила сбежать. Хорошо, что соседи, к которым ты обратилась за помощью, были в курсе ситуации: ты разбила окно, выходящее на их дом, а еще приревновала меня к живущей там девушке. Они также знали о твоем возвращении.

Прости за все. Неудивительно, что ты записала меня в маньяки. Мало того, что я следил за тобой по веб-камере, так еще и держал тебя силой дома.

Это было невероятно тяжелое время для нас обоих. Я не мог открыть тебе правду, лишь повторял: все не то, чем кажется. Знаю, это глупо, эта фраза ничем не могла тебя успокоить, как и мои загадочные намеки, все это лишь путало и злило тебя.

Я отсчитывал минуты, когда все кончится.

И вот это случилось. Ты вспомнила.