Наконец чайная закрыта.

Я отбрасываю всякое притворство и обмякаю за столом в центре зала.

– Никогда в жизни так не уставала, – бормочу я.

– Могу поспорить, вчера вечером тебе было куда хуже, – подначивает меня Лорвин. Ей явно весело, и она, что бесит, ничуть не устала. – Ты вымоталась настолько, что даже не осознавала своей усталости.

Я тяжело поднимаю голову, долго смотрю на Лорвин, но решаю не тратить силы.

– Если в чайной так каждый день, мне конец, – ною я. – Мне не хватит сил готовиться к экзамену на чайного мастера и работать в таком темпе.

Лорвин фыркает:

– Ты справишься, тебе просто не хватает практики.

Слышу скрип ножек и громкий плюх – это Меристо падает на стул за моим столиком.

– Не ищи у Лорвин сочувствия. Она не умеет поддерживать и уж точно не умеет жалеть, – советует он.

– А тебя и не надо жалеть, зато можно дать пендель, чтобы стереть с лица эту ухмылку, – грозит Лорвин, растягивая слова.

– Видишь? Никакого уважения. Только попробуй – я еще сильнее ухмыльнусь, специально для тебя.

Я почти слышу, как он улыбается. Лорвин закатывает глаза, но Меристо продолжает:

– Поначалу всегда так сложно. У тебя сегодня вышло куда лучше, чем у Искиело.

– Но это уже совсем дно, так, для справки, – вставляет Лорвин.

– Искиело новенький, да? – интересуюсь я.

– Да, Талмери наняла его несколько недель назад, – отвечает Меристо. – Чаще всего его ставят в пару со мной или Тасейно, и, по идее, чем больше рук – тем лучше. Но не с Искиело, потому что он вообще не понимает, что происходит. Мне проще самому все сделать, чем поручить ему, но, если не давать ему работы, он находит себе занятия, после которых потом приходится еще и за ним все убирать.

Лорвин уточняет:

– А Искиело сколько, пятнадцать? Много рвения, ни капли мозгов. Но он прямо-таки молится на воздух, которым дышит Меристо, а значит, им очень удобно манипулировать.

Ага.

– А Тасейно?

– Никак не найдет подход к гостям, хотя опыт у него есть, – разочарованно вздыхает Меристо. – Будто улыбнуться – это для него какая-то пытка.

– С другой стороны, – парирует Лорвин, – Тасейно тихий, внимательный и не отвлекается, как некоторые по имени Меристо. Работа здесь состоит не только из улыбок, и на Тасейно можно положиться.

– Ты просто завидуешь, потому что я нравлюсь гостям больше, чем ты, – самодовольно заявляет Меристо.

Теперь, когда его самоуверенность не помогает отвлекать гостей, я чувствую, что порядком от нее устала.

– Если ты считаешь, что заслужить уважение нужно лишь у тех, кто падок на игру юных мышц и улыбки, достоинства твоего шарма представляются мне сомнительными.

– Так-так, – возражает Меристо, посмеиваясь, – это что еще за формальный выговор?

Черт возьми, а ведь мне так хорошо удавалось сдерживаться в течение дня. Для Лорвин это явный знак, что я по-настоящему устала.

– Со временем станет легче. Честно, – говорит она.

Меристо притворно вздыхает:

– О сердце, бейся тише. У Лорвин, оказывается, есть чувства! Должно быть, ты ей очень нравишься, Мияра.

Я открываю глаза, вижу сжатые зубы Лорвин и вздыхаю.

– Мне бы хотелось, чтобы люди перестали удивляться тому, что я тебе нравлюсь. – Я снова закрываю глаза и роняю голову на руки. – Это заставляет меня чувствовать себя какой-то волшебной зверушкой, которую ты втайне откармливаешь на убой, чтобы потом сделать из меня настенное чучело. И что я глазом моргнуть не успею, как окажусь у тебя на столе в лаборатории, а ты будешь стоять надо мной с занесенным топором, как над тем щупальцем.

Возникает неловкая заминка, и Меристо внезапно начинает неудержимо хохотать, да так, что почти падает со стула.

– Да, думаю, так оно и есть, – вздыхает он, отскакивая, когда Лорвин в шутку чем-то в него замахивается. – Мне пора бежать. Увидимся, Мияра!

Меристо выскакивает из чайной. После его ухода наступает тишина.

– Он тебя забавляет, – наконец заключаю я.

– Я бесконечно поражаюсь непробиваемости его самомнения, но не говорю ему об этом, – отвечает Лорвин.

Я улыбаюсь уголком рта и наконец сажусь прямо:

– Со временем правда станет легче, или ты просто хочешь меня утешить?

– Да не стала бы я никого утешать, – отнекивается она, занимая стул Меристо. – Я проработала здесь много лет и повидала разных новеньких. Поначалу много надо запомнить, за многим следить, но поверь, у тебя отлично получается. Честно говоря, я не думала, что ты потянешь часть сделки касательно работы в чайной, но после сегодняшней смены мне ясно, что ты справишься.

– Но я даже не все чаи найти могу, – возражаю я.

Она фыркает:

– Ну привыкай, с организованностью у нас тут все сложно. Но ты просто скала, можешь ответить на любой вопрос, никому из гостей даже вида не подашь, насколько тебе не по себе или как глупо они себя ведут. И ты не сторонишься тяжелой работы. Остальное – дело практики.

Удивительно, что годы подготовки к роли принцессы, когда я училась находить правильный ответ на любой вопрос, сохранять внимательность, спокойствие и самообладание длительное время, так меня сегодня выручили.

Саяна бы с отвращением отнеслась к такому применению этих умений. И Кариса тоже. Интересно, что бы подумала Ирьяса – наверное, серьезно кивнула бы.

А вот бабушка, пожалуй, изумилась бы.

– Ты так говоришь только потому, что, пока я тут работаю, тебе не приходится общаться с гостями? – спрашиваю я.

– Конечно, это даже не обсуждается, – беззаботно отвечает Лорвин, и я в ответ смеюсь. Тут в дверь стучат.

– О духи, только не очередной гость, – вздыхаю я, думая, что Лорвин, наоборот, засмеется. Но смеха нет, я поднимаю взгляд – она смотрит на дверь.

Это Ристери, она машет в окно, указывая на дверной замок.

Я вопросительно смотрю на Лорвин, которая лишь пожимает плечами и отворачивается.

– Мияра, да ты снова до смерти уставшая, – смеется Ристери, когда я открываю ей. – Готова идти домой?

– Что? – возмущается Лорвин, и голос ее в тысячу раз язвительнее, чем в разговорах с Меристо. – Думала, я ее брошу тут? Или считаешь, что без твоей помощи никто дорогу не найдет?

Ристери скрещивает руки на груди, но, в отличие от прошлой ночи, сейчас она явно готова к сражению.

– Вообще-то это ты привела ее ко мне, – напоминает она Лорвин, пропустив мимо ушей ее злобную интонацию. Что же такое страшное произошло между двумя девушками, каждая из которых столь самозабвенно готова мне помочь? – И раз уж я живу недалеко от Мияры, то решила показать ей, куда ходить за покупками. Или ты считаешь, что я с этим не справлюсь? – Последняя фраза явно вызов, который Лорвин с усмешкой пропускает.

– Не глупи, – грубо говорит она. – Тащить Мияру на ночной рынок – сущее безумие: она дико устала, и в таком состоянии любой ее облапош…

– Я буду с ней, – перебивает Ристери, – и ее никто не тронет.

Помолчав секунду, Лорвин издает звук, будто ее мутит, и с отвращением произносит:

– Ты совсем не изменилась.

– Как и ты. Пойдем, Мияра?

Я смотрю то на нее, то на Лорвин. Потом наконец качаю головой:

– Ристери, я искренне благодарна тебе за помощь. Но мне не нравится быть оружием в войне, которую вы друг против друга затеяли.

– Это тебя не касается, Мияра, – говорит Лорвин.

– Если так, то не стоило, наверное, при мне перебрасываться колкостями и ждать, что я ничего не замечу, – произношу я ровным тоном.

Лорвин резко встает, отодвигая стул:

– Знаешь что? Иди с ней. У меня здесь и без тебя дел полно.

Сказав это, она уходит в лабораторию и хлопает дверью.

Мне хочется пойти за ней и попросить прощения, но я не знаю за что. В любом случае мы увидимся завтра. Возможно, будет даже лучше, если пройдет немного времени. Или хуже.

Я оглядываюсь на Ристери, почти уверенная, что она так же вылетит через другую дверь, но девушка стоит с виноватым видом.

– Ты права, – признается она. – Прости, я не подумала, каково тебе все это слышать.

– Все в порядке. Я ценю твое предложение и с радостью пойду с тобой. Просто сложно не лезть не в свое дело, когда оно само вмешивается в мою жизнь, – отвечаю я.

Ристери кивает:

– Это правда. Мы с Лорвин теперь редко видимся, но каждый раз все сводится к склокам, только без свидетелей. Нам обеим стоит сдерживаться в твоем присутствии.

Мы одновременно смотрим сначала на дверь лаборатории, затем друг на друга. Должно быть, на моем лице отражается сомнение, потому что Ристери усмехается и говорит:

– Да уж. Или мы просто будем видеться с тобой по отдельности.

Мне это решение не нравится, и я не спешу его одобрять.

– Ты, наверное, уже не хочешь идти со мной на рынок? – робко интересуюсь я.

Она разом просияла – так открыто, легко, искренне, что сложно поверить. Разница между прямотой Ристери и настороженностью Лорвин впечатляет.

Кажется, я уже догадываюсь, из-за чего они поссорились.

– Очень даже хочу, – протестует она. – Погоди, только окажешься там – и мигом забудешь об усталости.

Я вспоминаю слова Лорвин о том, что накануне я забыла об усталости, когда была совсем без сил, и сдерживаю восторг, когда мы выходим.

Ристери не обманула: ночной рынок восхитителен, и я очень рада, что согласилась на ее предложение.

Вдоль улицы вплотную выстроились палатки, светят фонари, люди торгуются, но без ругани, а словно это дружеская игра, пусть и серьезная. Рынок залит яркими красками и смехом, от чего вечер становится светлее. После дня сдержанных фраз и улыбок эта атмосфера греет и расслабляет.

Если я стану чайным мастером, то должна буду дарить людям именно такие ощущения.

Я глазею по сторонам. И много – на этот счет Ристери опять же не ошиблась. Она не одергивает меня, чтобы я вела себя сдержаннее, но никто и не пытается меня одурачить – всех, наоборот, забавляют мои выпученные глаза. Может быть, в их веселье есть оттенок издевки, но я не обижаюсь… Ведь я действительно смотрюсь нелепо.

Но я привлекаю излишнее внимание. Сначала я думаю, что дело в слухах, что я учусь на чайного мастера, но кланяются далеко не все, значит, принцессу во мне тоже пока не признали. Большинство на рынке – гелланцы, но никто же не пялится на Ристери, так что дело и не в моей истальской внешности.

– Это потому что я здесь впервые? – спрашиваю я. – Кажется, здесь все друг друга знают.

Она мотает головой:

– Не знают. По крайней мере, не все. И нет, я думаю, дело в твоей прическе, – отвечает она.

Я тянусь к волосам, но руки загружены пакетами с едой, которую я не умею готовить, и поднять их к голове слишком тяжело.

– В прическе?

– У тебя коса до пояса, – поясняет Ристери. – Большинству людей за такими длинными сложно ухаживать и работать неудобно. Наверное, они приняли тебя за знатную особу и не понимают, что ты тут делаешь.

Разумеется. Видимо, отчасти насмешки вызваны тем, что меня приняли за знатную девушку, которая явилась поглазеть на жизнь простого народа. Мне вдруг становится стыдно, ведь не сказать, будто они не правы.

А вот на Ристери, чье благородное происхождение должно быть всем известно, внимания никто не обращает. Волосы собраны, она носит одежду, которую нельзя принять за наряд знати, – все это, конечно, способствует тому, что ее принимают здесь как свою. Потому что она постаралась преодолеть различия, которые ей подконтрольны, пусть и касаются они только манеры одеваться.

Единственное, в чем я буду ходить ближайшее время, – это официальная одежда, ничто другое Талмери оплачивать не станет, так что последовать примеру Ристери не выйдет.

Но волосы… Когда Лорвин предложила подстричь их, я не смогла сдержать ужаса, хотя она всего лишь старалась облегчить мне жизнь. И теперь выходит, что Ристери, на которой лежит ответственность прятать меня на виду у всех, не в силах замаскировать мое происхождение.

Волосы не настолько важны, чтобы делать меня бременем для людей, которым я и так многим обязана.

– Ты притихла, – говорит Ристери, вырывая меня из собственных мыслей. – Все хорошо?

Я на секунду задумываюсь, успокаиваюсь и выдыхаю:

– Насколько сложно будет покрасить волосы?

Она в удивлении поднимает брови:

– Понятия не имею, но готова поспорить, что мы можем найти краску здесь. А что такое?

– Я хочу сама решать, как меня будут воспринимать, а не оставлять это на усмотрение других, – говорю я, и это кажется верным. – Мелочь, конечно, но надо с чего-то начинать. Зато каждый раз, глядя в зеркало, я буду помнить, что должна следовать своему пути. Ты поможешь мне?

Ристери хватает меня за запястья.

– Несомненно, – горячо соглашается она. – А теперь, готова ли ты ответить на самый главный вопрос?

Я округляю глаза:

– Какой вопрос?

В ее глазах танцуют отблески фонарей, они как будто светятся в темноте.

– В какой цвет?

Я смеюсь, уже радуясь своему решению.

– Изумрудно-зеленый, если можно. Чтобы сочеталось с нарядом, который заказала у швеи. – Я сглатываю и добавляю: – И надо найти ножницы.

– И обрезать? Ты уверена? – спрашивает Ристери, и ее беспокойство лишь подстегивает меня.

– Не очень коротко. Может, до плеч? Мне кажется, будет неплохо, – предлагаю я.

– Не всё сразу, – говорит она серьезно. – Точнее, если ты уверена, я не стану тебя переубеждать, но, может, начнем с длины до лопаток? Сделать короче всегда успеется.

Я выдыхаю, сбрасывая толику напряжения. Да. Необязательно делать все и сразу. Но надо с чего-то начинать.

– Верно, – соглашаюсь я. – Куда мне идти?

Ристери хлопает меня по плечу.

– Нам, – поправляет она. – Пойдем.

Ристери приходит в домик следующим утром, когда я сижу на полу гостиной и тренируюсь вести чайную церемонию.

– Я принесла завтрак, – сообщает она и затем добавляет: – Духи! Нам не помешает кое-что подправить, правда?

– О да, – пылко соглашаюсь я, и мы обе с минуту хихикаем.

Мы славно повеселились вчера, пытаясь покрасить и подстричь меня, но, как и свойственно попыткам, удалось это, честно говоря, не очень.

При свете дня, когда волосы высохли и начали виться, край выглядит неровным, даже рваным. До идеала далеко, учитывая, какое впечатление я должна производить в чайной, но куда хуже дела обстоят с цветом. Оттенок лег неровно и плохо виден. До нас слишком поздно дошло, что надо было сначала осветлить волосы, и теперь я выгляжу так, будто окунула их в масло и все еще не вывела пятно.

И все же.

– Позволь мне закончить тут, – прошу я, слегка меняя наклон головы. Я уже несколько часов по чуть-чуть изменяю движения и заставляю мышцы их запомнить, стараюсь приноровиться к новой длине волос.

Как бы мне хотелось иметь настоящий чайный набор, чтобы практиковаться. Я взяла некоторые предметы подходящего веса и формы на замену знакомым и теперь сижу на полу с крепкой кружкой, изящной сахарницей, предположительно суповой миской и прочей утварью, которая никак не связана с чайной церемонией.

Пусть с волосами у нас вышло весьма скверно и надо было сразу подумать, как это отразится на проведении чайных церемоний, я не жалею, что мы попытались. Я что-нибудь придумаю, как сейчас с посудой.

Ристери выкладывает выпечку на стол, когда в дом неожиданно влетает Лорвин – и замирает на пороге.

– Ты! – в ужасе выдыхает она, не веря своим глазам. Дрожащей рукой она указывает сначала на мои волосы, а затем, уже овладев собой, – на Ристери. – Ты! Что ты наделала?!

– Это я предложила. – Я стараюсь сгладить назревающий конфликт. В конце концов, еще есть надежда, что все поправимо. – Да, получилось не так, как мы хотели, но…

Лорвин шагает к Ристери.

– О, как это в твоем духе! Ты никогда не думаешь о последствиях и о том, как они отразятся на людях за пределами твоего привилегированного пузыря, – рычит она.

– Так это я во всем виновата? – Ристери вскакивает на ноги. – Мияра хотя бы старается взять под контроль свою жизнь, а это уже больше, чем делают некоторые…

– ДОВОЛЬНО.

Они изумленно оборачиваются, и только тогда я осознаю, что это я кричала. Делаю вдох, голос опускается до шепота, но слова так и льются:

– Я всю жизнь была пешкой в чужой игре, и я не допущу, чтобы это повторилось.

Опять вздыхаю, стараясь почерпнуть в воздухе успокоение, но это выше моих сил. Качаю головой и указываю на дверь. Дверь моего дома.

– Если вы не можете не вмешивать меня в свои ссоры, убирайтесь обе. Живо.

Они долго смотрят на меня, затем друг на друга и виновато отводят взгляд. Я жду, не двигаюсь, даже вздрогнуть себе не разрешаю. Эти двое не моя ответственность.

Может быть, именно поэтому Саяна так презрительно отнеслась к тому, что я выбрала отца советником на церемонии посвящения. А может, если бы я отказалась от роли жертвы в их политических играх, я могла бы действительно помогать людям, а не распыляться на пустые и бесполезные жесты.

Мы стоим неподвижно с минуту, пока Ристери не протягивает Лорвин булочку. Лорвин принимает ее и, словно готовясь попробовать свой жучиный чай с накрабским перцем, осторожно кусает и смотрит на меня.

Можно подумать, я принудила ее общаться с Ристери.

– Ты можешь что-то с этим сделать? – спрашивает Ристери. Словно не хочет верить, в какое безобразие мы превратили мои волосы.

– Да, – наконец отвечает Лорвин. – Но на это уйдет несколько часов, которых у нас нет. Чайный мастер уже приехал, будет оценивать тебя сегодня. Зашла сообщить.

Сегодня! Я закрываю глаза, прохожусь рукой по волосам и морщусь.

Все-таки зря мы на это пошли. Надо было сразу сообразить, что не так-то это просто – полностью взять контроль над своей жизнью. Теперь ни один чайный мастер не отнесется ко мне серьезно. Я провалилась, не успев даже начать. Так что прощай, работа, прощай, дом, я снова окажусь там, где была два вечера назад, но еще в худшем положении, потому что потеряла доверие тех, кто честно пытался мне помочь.

– Прости меня, Лорвин. – Я кланяюсь так низко, как могу, хотя так не принято.

– Прекращай, – говорит она. – Просто не подводи меня так больше. Кстати, какой это должен был быть цвет?

Я выпрямляюсь и так долго стою в недоумении, что отвечать приходится Ристери:

– Изумрудно-зеленый.

Лорвин фыркает:

– Могла бы догадаться! После того как мы вчера столько времени убили на ткани, не побоюсь назвать точный оттенок. Повернись и замри.

– Зачем?

– Видимо, мне все-таки придется поколдовать над твоими волосами, – говорит Лорвин, одаривая меня своей хищной улыбкой.

Сердце сжимается – от страха и надежды.

Я отворачиваюсь, закрываю глаза и призываю каждую клеточку моего тела хранить абсолютную неподвижность.

В ответ на заклинание Лорвин у меня прихватывает живот. Голова горит, и ко мне приходит неожиданное понимание, что, хотя волосы и не обладают той же чувствительностью, что и кожа, теперь я будто бы ощущаю их. И чувства эти не очень приятные, поэтому я стараюсь не думать о том, что именно делает Лорвин.

– Ну вот, – целую вечность спустя говорит она устало, но с ноткой удовлетворения. – Пойди в ванную, посмотри в зеркало.

Я стремительно поворачиваюсь к ней, не успев согнать с лица выражение отчаянной надежды. Лорвин хмуро кивает, Ристери прижимает ко рту ладони, ее взгляд горит восторгом.

Я бегу в ванную, на глаза наворачиваются слезы. Излучая свет изумруда, волосы каскадом волн падают чуть ниже плеч и смотрятся даже лучше, чем я могла представить. Я без ума от этой прически! Прежде чем вернуться, я вытираю мокрые от слез глаза, чтобы Лорвин не чувствовала себя неловко. Снова кланяюсь ей.

– Спасибо! – с жаром благодарю я. – Извини меня за то, что тебе пришлось исправлять мои ошибки, но я ни капли не жалею о результате.

– Это ты сейчас так говоришь, – отвечает она, но я не поддаюсь ее попытке умалить мою благодарность и поворачиваюсь к Ристери:

– И тебе спасибо! За то, что помогла решиться на перемены.

– Обращайся, – говорит она и порывисто меня обнимает.

– Но в следующий раз надо получше подготовиться, – добавляю я, и она смеется. – А теперь, – начинаю я, схватив булочку, – я думаю навестить местное святилище. Покажете мне дорогу?

Почему-то вопрос ставит их обеих в тупик.

– Для чего тебе? – вслух удивляется Ристери.

Я хмурюсь:

– Потому что в этом доме нет своего святилища?

– А почему оно должно быть? – спрашивает Лорвин также в замешательстве.

За последние два дня я испытала столько эмоций, что не успеваю их осмыслить. Но успех грядущего экзамена – невероятно сложного и нервного – целиком зависит от моего внутреннего спокойствия. А значит, нужно его восстановить.

Но меня сбивает с толку не необходимость ответа на вопрос, а то, что они его задали. Я говорю, казалось бы, очевидную вещь:

– Потому что мне нужно место, чтобы пообщаться с духами перед экзаменом, от которого зависит моя жизнь?

Лорвин хлопает глазами:

– Вы таким занимаетесь? Серьезно? – Последний вопрос был адресован Ристери.

– Я точно нет, – отвечает она. – Точнее, некоторые знатные люди да, наверное, но обычно они, ну…

Ристери мнется. Весь мой энтузиазм сходит на нет. Я знаю, как завершить ее фразу.

– Ханжи, – договариваю я. – Молятся для виду и престижа, которые дает набожность.

Ристери кивает, и я обращаюсь к Лорвин:

– А для тебя молитва – роскошь, судя по всему, и довольно бессмысленная?

– Да, все так, – прямо отвечает она.

– Ясно. Что бы вы ни думали, даже несколько минут наедине со своими мыслями в святилище очень мне помогут, – говорю я.

– Ладно, должна признать, что я этого совсем не понимаю, – вклинивается Лорвин, – но и неважно. Мы покажем тебе святилище, если хочешь, но после. Сейчас нам надо спешить.

У меня округляются глаза, и я пытаюсь подавить волну паники. Она не должна напоминать мне о той подсознательной тревоге, в которой я жила всю жизнь до церемонии посвящения, но…

– Нет, ты шутишь!

– Пробный экзамен состоится прямо сейчас, – говорит Лорвин, подтверждая мой страх.